Гарем Этого Принца

      Сбежав из дома, Хун-эр некоторое время бродил по окрестностям столицы, пытаясь найти место для себя. Подросток сменил ненавистную фамилию и твердо решил стать сильнее, чтобы иметь право приблизиться к тому, кто ему нравится. Однако ни королевская армия, ни отряды наемников не принимали худощавого слабого мальчишку — в мирное время воины были не нужны. Тогда Хуа Хун обратил свой взгляд на многочисленные храмы и школы совершенствования, решив попытать удачу там. Из нескольких мест его выгнали, объяснив свое решение недостаточными способностями подростка, но на самом деле испугавшись следовавшей за ним едва приметной тенью темной ауры. Хуа Хун злился и проклинал недальновидных заклинателей — а затем в горах нашел небольшой храм.       В эти дикие места он забрел случайно, сбившись с пути до очередной школы совершенствования. Пусть Хуа Хун в какой-то мере и привык к преследовавшим его, словно жалящий клубок змей, неудачам, но все равно не мог не злиться на карту, что вымокла и расплылась, и собственные ноги, что занесли его в далекую глушь. Нехитрые припасы скоро грозили кончиться, а тело подростка гудело от усталости, когда на очередном привале он услышал шум.       Легкий шелест вполне мог создать дикий зверь, скрывающийся в зарослях, но по воцарившейся далее тишине Хуа Хун понял, что это человек. Нехорошее предчувствие поселилось в душе, но подросток храбро поднялся с земли и, смотря в сторону шевельнувшихся кустов, грозно спросил:       — Чего прячешься? Выходи, пока я не выгнал тебя палками!       Заросли вновь шевельнулись и меж изумрудных листов показалось лицо ребенка. Глубоко посаженные черные глаза смотрели хмуро, но заинтересованно, а на лоб спускалось несколько вьющихся прядей. Мальчик строго сказал:       — Я не прячусь, я только что пришел. Это ты тут… — мальчик на мгновение задумался и замешательство отразилось на его лице. — …прячешься.       — Кто ты такой? — прямо спросил Хуа Хун. Пусть это был всего лишь ребенок, на вид ему было лет семь, и он не мог оставаться в этом глухом лесу без взрослых. Значит, где-то рядом есть другие люди и они вполне могут оказаться опасными.       — Я Ичжэнь, — ответил мальчик и выбрался из кустов. На нем были немаркие черные одежды, в которых отдаленно заметно было сходство с костюмами заклинателей. Однако одежда была вся перекошена на хрупком теле и грязна, поэтому сказать точнее Хуа Хун не взялся. — А кто ты такой? Что с твоим лицом?       Обычно люди, даже видя повязки на лице Хуа Хуна, не спешили даваться волю своему любопытству, но Ичжэнь будто не понимал этого. Он бесстрашно приблизился и, не отрывая от Хуа Хуну взгляда, продолжил без доли брезгливости спрашивать:       — А как ты видишь одним глазом? Ты не ударяешься всюду? Однажды мой глаз заплыл и я постоянно врезался во все, — мальчик нахмурился, будто эти воспоминания были не самыми приятными. — Шисюн говорил мне, чтобы я был аккуратнее.       — Разве тут не глухие горы? Откуда ты? Кто твой шисюн? — строго спросил Хуа Хун, не желая отвечать на глупые вопросы ребенка. Этот дурачок даже не спросил кто он и откуда, а еще так бесстрашно подошел. Если он действительно жил тут с разбойниками, то им следовало удавиться от досады за такого глупого последователя.       — Я живу в храме, — ответил Ичжэнь, указывая куда-то в сторону. — Храм, в котором… — мальчик снова на мгновение замолк, будто вспоминая нужные слова. — В котором учатся. Шисюн тоже там.       — Храм, обучающий совершенствованию? — с удивлением и долей неожиданной надежды спросил Хуа Хун. Может, темная полоса его жизни наконец близка к завершению и испорченная карта привела его не к голодной смерти, а к будущему?       — Да-да, совершенствованию! — радостно подтвердил Ичжэнь и тихо пробормотал по слогам: — Со-вер-шен-ство-ва-ни-ю…       Хуа Хун хотел продолжить расспросы, но неожиданно из чащи леса раздался звонкий голос, громко зовущий:       — Ичжэнь! Ичжэнь, где ты!       Искомый мальчишка встрепенулся и, не смотря более на нового знакомого, неожиданно рванул в сторону голоса. Хуа Хун едва успел подхватить свои вещи и злобно выругаться сквозь зубы, прежде чем поспешил следом.       Молодые люди друг за другом пробежали сквозь заросли орешника и узкую речку, когда на очередной поляне увидели худую фигуру в таких же, как у Ичжэня, темных одеждах. Ребенок выглядел чуть старше и намного сознательнее и как раз набирал в хилую грудь воздуха, чтобы позвать снова, когда Ичжэнь с радостным криком выскочил из кустов.       — Шисюн! — обрадованно воскликнул мальчик, быстро подбегая к старшему. Тот тут же взял его за плечи и, придирчиво осмотрев, принялся вытирать грязное лицо рукавом своих одежд, тихо и беззлобно ругая:       — Почему ты опять ушел, сколько раз мне просить тебя так не делать? Учитель говорил оставаться в храме, почему ты не слушаешь? А если ты потеряешься? Если опять забредешь далеко? Почему ты…       Тут он осекся, заметив вышедшего из леса Хуа Хуна. Подросток выглядел слабым, но его черный глаз осматривал детей внимательно и цепко, а в плотно сжатых губах таилась угроза. На грязных одеждах можно было рассмотреть засохшие пятна крови, но подросток не выглядел раненым, от чего шисюн Ичжэня напрягся еще сильнее.       Он задвинул мальчишку себе за спину, но все же склонил голову в вежливом приветствии.       — Добрый день, путешественник. Ты сбился с пути? Я могу подсказать, как выйти к дороге.       — Нет, я, кажется, пришел верно, — ухмыльнулся Хуа Хун и тут же строго спросил: — Как тебя зовут?       — Этот скромный слуга Инь Юй, — робко ответил мальчик, продолжая удерживать любопытно выглядывающего Ичжэня за своей спиной.       — Почему «слуга», а не «даос»? Твой младший сказал, что вы обучаетесь в храме. Инь Юй бросил короткий осуждающий взгляд на Ичжэня, но все же ответил:       — Так и есть. Однако мы обучаемся всего пару недель, поэтому не можем еще называть себя даосами.       — Вот как, вот как… — протянул Хуа Хун, осматривая своих новых знакомых. Сомнение на миг мелькнуло в его взгляде, а затем он повелительно приказал: — Что ж, ведите меня к вашему храму.       — Я-я не думаю что… — попытался отказаться Инь Юй, опустив бегающие глаза. Хуа Хун, грязный и суровый, действительно выглядел не как кто-то, кому можно доверять, но самому подростку на это было плевать. Он планировал попытать счастья в этом храме, куда приняли даже такого дурачка, как Ичжэнь, и не планировал мириться с невнятным отказом его шисюна.       — Нет? — холодно переспросил он, однако ухмылка все еще украшала бледные губы. — Ты хорошо подумал?       Инь Юй заметно побледнел: видимо, вид Хуа Хуна серьезно пугал его. Однако сам подросток лишь блефовал — после хождения по горам и вынужденного голода он вряд ли смог бы надолго удержать даже двух мальчишек, а уж с их старшими точно не справился бы. И все же его наглая самоуверенность была вознаграждена: Инь Юй некоторое время медлил, но затем, вздохнув, кивнул и обернулся, чтобы указать путь. Ичжэнь, наконец отпущенный им, всю дорогу крутился рядом и рассказывал шисюну о вещах, что он видел в лесу, восторженно вдаваясь в неинтересные никому подробности.       Вскоре дети пришли к старому храму, у ворот которого Хуа Хун познакомился с местным главой и по совместительству учителем — и остался. Оказалось, этот глухой храм в горах практически не посещали верующие и нашедшие его однажды даосы решили организовать школу для беспризорников округи. Учитель Цзян и его жена, наставница Цзян, рассказывали детям о пути совершенствования и поиске дао, а те в свою очередь работали на благо храма.       Хотя, обучением то было сложно назвать. По словам учителя Цзяня большая часть шисюнов незадолго до появления Инь Юя и Ичжэня в храме ушла посмотреть мир, и долгое время в старых комнатах жили лишь трое. Утром они просыпались с петухами, чтобы работать на полях за храмом или собирать травы и ягоды в лесу, в полдень им немного рассказывали об азах пути совершенствования, а вечер вновь был занят работой. Те крохи знаний, которыми все же делились даосы, были расплывчатыми и противоречивыми — но Хуа Хун впивался в них, словно оголодавший зверь в кровавую тушу. Каждый вечер он остервенело тренировался, стараясь стать сильнее, и каждый свободный миг повторял знания или простые связки с мечом.       Инь Юй с Ичжэнем, а так же дети, что появились в храме после них, не обладали подобным усердием. Все они были раньше беспризорниками и в стенах храма видели лишь возможность спать в тепле, есть досыта и не думать о наступающих зимних холодах. На занятиях они рассеяно слушали монотонных голос учителя Цзяня, на других уроках — крики наставницы Цзян, что всегда драла глотку по поводу и без. Остальное время дети играли или ссорились друг с другом, по-мелкому пакостили и все вместе недолюбливали высокомерного и отрешенного Хуа Хуна.       Так прошло четыре года. С каждым днем Хуа Хун все более и более понимал, что в его занятиях нет никакого прогресса, а учителя не спешат как-то наставить его или вознаградить за упорство. Другие дети были довольны лишь едой и сносным отношением, Хуа Хун же, превратившийся из худощавого ребенка в красивого, но мрачного юношу, не желал довольствоваться подобным, потому в одну из ночей решил покинуть храм.       Юноша собрал свои нехитрые пожитки (и некоторые вещи в храме, что можно было выгодно продать) и легко перепрыгнул обветшалую стену, не испытывая сожалений. За годы в храме ему удалось окрепнуть и научиться кое-чему, но настоящей привязанности к этому месту или людям внутри он не испытывал: лишь Инь Юй и Ичжэнь, которого Хуа Хун первое время помогал ловить по лесу и несколько раз за непослушание колотил, вызывали в его душе едва заметный теплый отклик. Но и их он едва бы мог назвать друзьями.       Хуа Хун забросил на плечо мешок с вещами и бодро зашагал вниз по склону. Он прошел почти половину пути, когда неожиданно в овраге услышал едва различимый стон. Юноша замер, напряженно вслушиваясь в ночную тьму и касаясь висящего на поясе краденного клинка. Он решил, что не станет проверять, если лес продолжит быть тихим, но стон, будто поняв его мысли, раздался снова, на этот раз тише. Хуа Хун посмотрел на тропинку вниз с горы и направился в сторону находящегося чуть поодаль оврага: после побега его душу объяло славное настроение, в котором он всегда неосознанно вспоминал Его Высочество и помощь, что тот походя оказал. Для него это было мелочью, но для маленького Хун-эра — спасением, поэтому и взрослый, лишенный романтичности, но не благодарности Хуа Хун решил взглянуть на происходящее.       В овраге ожидаемо лежал человек. По темной фигуре Хуа Хун признал крайне худого молодого человека, который сжался в клубок на покрытом палыми листьями дне. Даже в темноте, разгоняемой лишь светом полумесяца, было видно, что одна его рука и одна нога вывернуты под невозможным углом.       — Ты там как? — спросил Хуа Хун, но в его тоне было больше веселья, чем беспокойства.       — А не видно? Замечательно, — холодно ответили ему со дна ямы. Голос действительно был молод, пусть и странно слаб. Однако появившиеся даже в такой ситуации, когда незнакомцу следовало на коленях молить Хуа Хуна о помощи, раздраженные нотки, понравились молодому человеку и он проникся к бедолаге странной симпатией.       — Тогда мне уйти? — игриво спросил Хуа Хун, ухмыляясь. Человек в яме замолк, видимо обдумывая это предложение, но затем нехотя процедил:       — Нет. Помоги мне выбраться.       — Дагэ стоило бы просить вежливее и искреннее, но я сегодня добрый, — ответил Хуа Хун и, отложив свою поклажу, спустился в яму, приговаривая: — Будешь должен.       Через время Хуа Хуну удалось вытащить шипящего и коротко стонущего от потревоженных ран молодого человека из оврага и лунный свет смог осветить его лицо. Когда-то оно, возможно, обладало холодной прелестью, но сейчас человек был так худ и измучен, что едва ли человека напоминал. Его темные глаза глубоко запали, губы были бледными и потрескавшимися, а черные волосы свисали с головы неопрятными сухими патлами. Вытаскивая его из ямы, Хуа Хун так же отметил, что живот молодого человека странно вздут.       — Спасибо, — пытаясь отдышаться, будто это он тащил Хуа Хуна на спине, сказал юноша. Он лежал на земле, прижимая к грязной одежде свою искалеченную падением руку, но взгляд его все одно был ярок и цепок. Хуа Хун сразу заметил, что в нем нет скорби или смирения, за что невольно вновь проникся к незнакомцу уважением.       Хуа Хун повторил:       — Будешь должен, — некоторое время молодые люди рассматривали друг друга, а затем Хуа Хун спросил: — Как ты тут оказался? И так глупо упал.       — Я не разобрал дороги, — ответил юноша. — Тут темно, вот и…       — Так переночевал бы где-нибудь, зачем по темноте лезть в горы?       Молодой человек помолчал некоторое время, а затем отвел глаза и выдохнул:       — Не спится.       Хуа Хун невесело рассмеялся, в душе прикидывая, что делать дальше. Юноша явно не мог двигаться сам, он был не только измучен, но и ранен, а до ближайшей деревни у подножья больше дня пути. Ближе всего был храм и Хуа Хун оказался единственным, кто мог бы отнести раненного туда.       Юноша никогда не страдал излишней добротой и мягкосердечностью, но и людей, что гладят бродячих кошек, чтобы потом никогда к ним не вернуться, ненавидел. Если уж он взялся вытаскивать юношу из ямы, то помочь ему нужно до конца, бросить здесь — просто отсрочить неминуемую смерть.       Хуа Хун вздохнул и поднялся. Свои вещи он надежно спрятал в дупле старого дерева рядом, а затем присел возле спасенного юноши, заглядывая ему в лицо. Тот следил за перемещениями Хуа Хуна напряженно.       — Тут неподалеку есть храм, в котором тебе могут помочь. Целителя нет, но живет куча сирот, которые как-нибудь тебя выходят, — задумчиво сказал он, вспоминая жалостливого и добросердечного Инь Юя.       — Я не смогу туда дойти, — с подозрением отозвался юноша, смотря на Хуа Хуна своими черными глазами.       Хуа Хун вздохнул и взял его за здоровую руку, взваливая себе на спину. Юноша был легок, но и Хуа Хун — не особо силен, поэтому тяжело просел, однако смог двигаться вперед, вверх по склону.       — Будешь должен, я ведь сегодня планировал уйти оттуда, — говорил Хуа Хун. В душе он думал, что доброе дело обязательно должно ему зачесться, а сбежать из-под слабой охраны храма он сможет и завтра.       — Спасибо, — вновь нехотя пробормотал юноша. Через время он спросил: — Как тебя зовут?       — Для тебя — господин Хуа, — с ухмылкой отозвался Хуа Хун. — А ты?       — Хэ Сюань, — мрачно ответил молодой человек. К шуткам неожиданного товарища он явно относился с раздражением, но высказывать его не спешил, пусть и продолжил расспросы: — Что за храм, в котором ты жил?       — А, сборище беспризорников, — отмахнулся Хуа Хун. — Ты сам все увидишь, как придем.       — Там обучают совершенствованию? — догадливо спросил Хэ Сюань. Хуа Хун кивнул:       — Немного. Знаешь о совершенствовании? Обучался где-то?       — Немного, пока родители были живы, — после небольшого промедления раздался тихий голос. Однако Хуа Хуна не тронула едва заметная дрожь в нем, и он спросил:       — Как ты оказался в этой глуши?       — Сбежал из дома и заблудился, — отозвался Хэ Сюань неожиданно отрешенно. И тут же со злостью добавил: — Господа, на земле которых жила моя семья, разорились, а новые хозяева связались с бандитами. Родители влезли в долги и после их смерти пришлось побегать по окрестностям.       Хуа Хун не спрашивал таких подробностей, а Хэ Сюань, кажется, не ожидал от себя, что выпалил их так просто. Оба молодых человека неловко замолчали, смущенные неожиданной откровенностью. Хуа Хун не умел поддерживать, да и слышал ворох подобных историй, случающихся повсеместно в это неспокойное время, потому только сказал:       — Ну, зато выжил и сам себе хозяин.       — Я бы предпочел, чтобы моя семья осталась жива, — мрачно отозвался Хэ Сюань, но усталость не дала ему по настоящему разозлиться или расстроиться. Вскоре юноша устало уронил голову на плечо несущего его Хуа Хуна и задремал, даже во сне неразборчиво постанывая.       Хуа Хун про себя лишь хмыкнул: какая важность! У него вообще никогда не было нормальной семьи и он бы вовсе не расстроился, покроши их всех бандиты. К чему эта обреченность в голосе, если все уже случилось?       Храм Хуа Хун покинул в середине ночи и быстро спустился к оврагу, где нашел Хэ Сюаня, но путь назад с ним на спине затянулся до самого рассвета. Когда молодые люди приблизились к покосившимся воротам храма, во дворе уже вовсю сновали сонные адепты, что быстро заметили их. К Хуа Хуну вышла наставница Цзян и строго спросила:       — Где ты был? И кто это?        Хуа Хун привычно лживо улыбнулся:       — Я ходил прогуляться и случайно нашел его в лесу. Он тяжело ранен.       Наставница некоторое время молчала, проверяя меридианы Хэ Сюаня и хмурилась, будто не могла что-то решить. Затем она тяжело выдохнула и указала в сторону комнат адептов:       — Отнеси его туда, потом разберемся.       Хуа Хун кивнул и бодро последовал куда показали, ловя на себе заинтересованные взгляды других детей. Хэ Сюань на его спине, что пришел в себя после тяжелого сна, спросил:       — И вы тут… просто работаете?       — В основном, — отозвался Хуа Хун. — Учитель немного рассказывает о совершенствовании, но почти никто не слушает.       — И все беспризорники… — пробормотал Хэ Сюань и раздраженно фыркнул, вновь обессилено опуская голову. — Что за странное место.       Хуа Хун принес его в свободную комнату и не очень бережно опустил на жесткую кровать, падая на пол тут же и пытаясь отдышаться. Краем глаза он наблюдал за новым знакомым: солнце уже взошло, но даже в его свете Хуа Хуну казалось, что лицо Хэ Сюаня стало бледнее, да и голос заметно ослаб, когда он спросил:       — Ты давно живешь здесь?       — Четыре года, — четно ответил Хуа Хун.       — Я не увидел старших адептов.       — Самый старший тут я, а остальные ушли в цзянху незадолго до моего прибытия и больше не возвращались.       — Вот как… — пробормотал Хэ Сюань и прикрыл глаза. На его лице отражались смутные сомнения, но не хватало сил, чтобы выразить их.       — Помереть собрался? — спросил Хуа Хун, вглядываясь в болезненное лицо с впалыми щеками.       — Вот еще, — отозвался Хэ Сюань. — Я немного посплю и станет лучше.       — Это верно, помереть проще всего, — сказал Хуа Хун больше себе, тяжело поднимаясь. — Я найду наставницу и попрошу каких-нибудь трав у нее.       — Мгм, — неопределенно ответил Хэ Сюань.       Хуа Хун вышел во двор и глубоко втянул полной грудью холодный утренний воздух. Ночь прошла бессонной, а теперь его ждал полный обязанностей день и новый побег вечером. Хотя, даже побегом это назвать было трудно: учитель Цзян, пусть и запрещал покидать храм «до конца обучения», никогда не следил строго за дисциплиной. А может просто не считал, что хотя бы один его ученик чего-то стоит.       Идя в сторону комнат наставницы Цзян, Хуа Хун скучающим взглядом оглядывал привычные виды. Храм был откровенно плох, со своими покосившимися стенами и протекающими крышами, но в некоторых двориках стараниями учеников становилось даже уютно. Несколько особо усердные из девочек этой весной посадили в большом саду, нынче почти заброшенном, кусты гибискуса и сейчас он радовал глаз небольшими красными цветами. Хуа Хун задержал взгляд на них, но неожиданно на той стороне открытой галереи увидел спешащих куда-то учителя и наставницу. Со своих мест они не видели скрытого тенью Хуа Хуна, но он прищуренными глазами наблюдал, как люди торопливо оглядываются и тихо переговариваются друг с другом.       В другое время Хуа Хун прошел бы мимо. Живя здесь, он был сосредоточен лишь на повышении своей силы и ему все равно было, какие темные дела проворачивают старшие. Однако сейчас, когда он уже принял решение уйти, вспомнились брошенные вскользь слова Хэ Сюаня о странности этого места — Хуа Хун решил проследить за происходящим.       Темной тенью от прошмыгнул сквозь сад, прячась меж кустов гибискуса. Учитель и наставница явно направлялись к складу, вечно закрытой комнате, куда младшие не допускались. Хуа Хун успел заметить, как двое скрылись за поворотом галереи, а затем щелкнул замок склада: под него юноша проскочил открытый участок и нырнул за здание, намереваясь подглядеть за старшими через узкое окно под самым потолком. Очень удачно у него были свалены деревянные ящики и, тихо забравшись по ним, Хуа Хун прислушался.       В просторном темном зале учитель и наставница тихо переговаривались, смотря на что-то впереди себя. Первый раз Хуа Хун видел, чтобы наставница Цзян не кричала, а говорила едва слышно, и про себя ругался на нее за это — ему не было не разобрать и слова. Учитель Цзян отвечал легкими кивками головы: очень скоро наставники решили что-то меж собой и поспешили покинуть комнату. В блике, закравшемся внутрь сквозь открывшуюся дверь, Хуа Хун увидел металлический блеск.       Едва шаги наставников скрылись, юноша ловко перелез окно, оказываясь внутри комнаты. Как он и ожидал — на стойках по периметру зала замерло поразительное многообразие острых клинков. Пусть в храме и обучали фехтованию, адептам никогда не давали ничего острее тренировочного меча и хороших мечей Хуа Хун тут вовсе не видел, но сейчас они все замерли перед его глазами. Пусть отделка клинков была не очень богата, но в каждом чувствовалась крепость и сила: их можно было дорого продать.       Не раздумывая более, Хуа Хун сделал несколько шагов вперед и взял один из мечей, уже присматривая следующий. Однако в этот момент жар распространился по всему телу молодого человека от ладони, которой он сжимал рукоять, и в голове из ниоткуда раздались жуткие вопли. Искаженные голоса надрывались и истерично рыдали будто прямо над ухом Хуа Хуна и, растерявшись, он вскрикнул и выронил клинок. Тот упал на пол с глухим стуком.       Вопли тут же прекратились, лишь противный звон остался в опустевшей голове юноши. Опустив на меч взгляд, он заметил рисунок на полу: киноварный узор сложной печати, что занимал все пространство комнаты. Именно его тихо обсуждали учитель и наставница, склонив головы.       Кровь отлила от лица Хуа Хуна, а пальцы неожиданно будто заледенели. Он с потерянным выражением оглядывал странную темную комнату, а когда все кусочки этой загадки сложились в его голове — резво бросился к окну.       Однако неожиданно у стены возник магический барьер, на который Хуа Хун неуклюже уткнулся. Юноша зашипел от боли в носу, на который пришелся удар, и тяжело упал на пол. Дверь комнаты открылась.       На пороге стояли учитель и наставница и на лицах обоих недовольство мешалось с подозрением. Увидев Хуа Хуна, наставница нахмурилась и сложила на пышной груди худощавые руки, а учитель, поизучав юношу мгновение, неожиданно мягко улыбнулся.       — Разве адептам не запрещено входить сюда? — спросил он. Его выражение могло быть нежным, но за приветливым лицом были лишь пустота и холод. Даже самые маленькие жители храма никогда не велись на притворную мягкость учителя, зная, что за ней лишь безразличие. — Неужели Хун-эр забыл правила?       — Мне лишь было любопытно, — рассмеялся Хуа Хун, хотя на его спине выступил холодный пот. — Учитель так охраняет это место, мне казалось, тут должны быть несметные сокровища.       Взгляд учителя Цзяня скользнул к клинку, что все еще валялся на полу. Холод тут же проник в его темные глаза. Наставница спросила:       — Ты трогал меч?       — Меч? — переспросил Хуа Хун, подняв брови. Оглянувшись, он тоже взглянул на клинок и попытался состроить на своем лице искреннее выражение. — Наверное, зацепил случайно, когда услышал шаги, вот он и упал. Я его не трогал.       — Хун-эр далеко не такой глупый, каким сейчас хочет казаться, — улыбнулся учитель, покачав головой. Наставница вышла из-за его спины и, неторопливо приблизившись, подняла клинок, небрежно проведя по его эфесу темным рукавом. Учитель Цзян продолжил. — Ты ведь все понял.       Конечно, нужно было быть идиотом, чтобы не понять! Далекий от всех поселений храм, сироты, которых не будут искать, с крохами знаний о совершенствовании и ци, и целая комната клинков с печатью, наполненных озлобленными человеческими душами. Нервная дрожь прошивала все тело Хуа Хуна, когда он думал о том, как просчитался, придя сюда. Он, идиот, еще думал, что удача наконец повернулась к нему перекошенной рожей, но попал в ловушку заклинателей, что создают с помощью человеческих душ проклятое оружие. И не надо долго гадать, чьи души станут материалом.       Хуа Хун тревожно поджал губы, не отвечая. За его спиной стояла наставница Цзян, а дверь загораживал учитель. Но даже если бы Хуа Хуну удалось прошмыгнуть меж них, с их уровнем сил они бы без усилий поймали его и приволокли обратно.       Пока юноша напряженно размышлял, учитель вновь улыбнулся.       — Мне всегда казалось, что Хун-эр умнее сверстников, — сказал он, мягко проходя вперед. Хуа Хун поспешил подняться. — Да, мы с моей госпожой уже некоторое время занимаемся этим… бизнесом. Многие заклинатели и даже солдаты платят хорошие деньги за качественное демоническое оружие. Понимаю, тебе могло показаться, что создавать его таким образом немного… нехорошо, но воспринимай это как взимание платы с адептов за кров и пищу, что мы им дали.       — Все одно они бы лишь плодили нищету, — фыркнула сзади наставница Цзян.       — Однако Хун-эр подает большие надежды, — продолжил учитель. — Как насчет того, чтобы помочь нам? С поддержкой нас и всех наших заказчиков Хун-эр сможет многого добиться в жизни: я ведь вижу, что ты очень амбициозный молодой человек.       Хуа Хун скривился, понимая, что его считают наивным идиотом. Подает большие надежды? Он ли один, но почему в этой глуши до сих пор живут лишь учитель и наставница? Не мог же он один случайно открыть их секрет — все эти уговоры нужны лишь чтобы заткнуть ему рот и не дать рассказать обо всем другим детям. Вероятно, ритуал «превращения» планировался уже очень скоро.       Высокомерное отвращение очень явно отразилось на лице Хуа Хуна и, при взгляде на него, улыбка учителя быстро пропала. В его глазах сквозило раздражение, когда Хуа Хун выплюнул:       — Ублюдки, будто я настолько туп и наивен. Ебал я восемнадцать поколений ваших предков!       Учитель лишь покачал головой. Его взгляд в одно мгновение скользнул за спину Хуа Хуна и юноша быстро присел: над его головой просвистел проклятый клинок в руке наставницы. Что ж, убийство тоже верный способ заставить замолчать.       Однако Хуа Хун не планировал еще умирать, у него еще были дела, что он должен сделать и слова, что обязан был сказать. Откатившись в сторону, юноша не глядя схватился за первый же проклятый клинок на стойке и сжал его в руке. Жуткие вопли вновь пронзили его голову, но Хуа Хун лишь стиснул зубы и нахмурился. Если ему хочется жить — нужно сражаться. С этими мыслями он принял следующую атаку наставницы Цзян и подлый удар учителя, тоже вступившего в бой. С этими мыслями он яростно нападал и защищался — и с ними же рухнул на пол, когда израненные ноги отказались держать обескровленное тело. Хуа Хун лишь немного занимался с мечом и не был даже близок к уровню двух взрослых заклинателей. Не меньше ста ударов пронзили его тело в разных местах и юноша все же осел в лужу собственной крови, чувствуя, как наливаются тяжестью веки.       Он яростно ругался про себя, но сил, чтобы произнести хоть слово, не было.       «Мне нельзя умирать, мне нельзя, нельзя», — упрямо твердил он, пока холод окутывал умирающее тело. — «Какого черта именно я должен умереть? Его Высочество сказал, что я достигну, чего захочу, если постараюсь, что я не бесполезный, что я не проклят. Нельзя закрывать глаза, нельзя прекращаться дышать… Нельзя умирать, нельзя, Его Высочество… — под сбившейся повязкой кроваво-алый глаз медленно тускнел, а с ним растворялось в затхлом воздухе теплое дыхание. — …так красиво улыбался…».       Последними всполохами затухающего создания, Хуа Хун слышал удаляющуюся речь.       — Этого больше не использовать, это может сбить ритуал…       — Не переживай, там еще один…       Когда Хуа Хун прошел в себя, небо за маленьким окном комнаты было совсем темным. Звезд не было видно и вокруг царил непроглядный мрак, но странным образом Хуа Хун знал, что происходит вокруг. Он попытался двинуться, но больше не чувствовал своего тела. Ни ног, ни рук, ни страшных ран — «его» будто и не существовало, и все же усилием воли юноша смог слабо трепыхнуться.       Тут же он понял, во что превратился — маленький призрачный огонек. Хуа Хун увидел свое зеленоватое свечение будто со стороны — и испытал невероятную досаду. Ну и что ему тренировать, если тела больше нет? Что развивать, если нет ни меридиан, ни дяньтяня? Как он вообще в таком позорном виде покажется Его Высочеству? Почему он должен был умереть?       Хуа Хун гневно полыхал, застыв в центре комнаты. Он не имел глаз, но ощущал все вокруг себя и понимал, где находится. На полу засохла солидная лужа его крови, но тела нигде не было видно, хотя Хуа Хун не расстроился: его мертвый вид наверняка был не самым приятным.       Некоторое время повисев, юноша разобрался, как двигаться в этой новой форме. Гневно ругаясь про себя, он неуклюже вылетел в окно, стремясь к комнатам адептов. Гребаные твари посмели убить его — ничего, даже в таком виде он сможет предупредить об опасности других детей. Посмотрим, что учитель и наставница сделают, когда они все взбунтуются или сбегут. Однако уровень сил этих слабаков был слишком низок, чтобы увидеть бродячий огонек, поэтому Хуа Хун решил сначала навестить Хэ Сюаня. Тот упоминал, что немного разбирается в совершенствовании и выглядел достаточно серьезным, что иметь некоторый уровень, поэтому Хуа Хун надеялся, что он сможет ему помочь.       Огонек пересек темный сад и пустующие коридоры. Он не знал, который час и сколько он пробыл без сознания, но за все время своего пути не встретил ни одну живую (или мертвую) душу. Наконец двери спальни, в которой Хуа Хун оставил Хэ Сюаня, показались перед ним и огонек бодро влетел внутрь.       Однако вскоре он остановился, бестолково зависнув в центре небольшой комнаты. Хэ Сюань лежал на кровати точно так же, как его оставили. Его руки были вытянуты, а острый нос чуть высокомерно вздернут к потолочным балкам — но грудь не вздымалась в такт дыханию. Черты юноши выглядели особенно резкими сейчас, а на одеждах багровыми пятнами засохла кровь. Он определенно был мертв.       Хуа Хун задержал внимание на куске белой тряпицы, что прикрывал его глаза, вздутом животе и худых пальцах, сжавших смертельной хваткой темные одеяния. Развернувшись, Хуа Хун покинул комнату, шепнув языками лазурного пламени:       — Вот тебе и «не собираюсь помирать».       Хотя про него можно было сказать тоже самое.       Не найдя помощи тут, Хуа Хун решил поискать Инь Юя. Тот не был слишком усерден в тренировках, большую часть своего времени тратя на заботу об Ичжэне и других детях, но если он не увидит блуждающий огонек — более тут не увидит никто.       Некоторое время Хуа Хун летал от одной пустой комнате к другой и дурное предчувствие все сильнее охватывало его душу. Повинуясь ему, юноша полетел в сторону зала с клинками и, приблизившись, действительно заметил внутри свет. Хуа Хун боялся, что учитель и наставница увидят его и развеят окончательно, потому аккуратно пробрался под балки крыши, внимательно оглядывая комнату.       Ярко горели толстые свечи и их рыжий свет выхватывал из ночной тьмы киноварные линии начерченной печати. Однако можно было рассмотреть лишь ее приблизительный контур, потому как большая часть причудливого массива скрывалась за нагромождением тел младших адептов. Юноши и девушки лежали близко друг другу в понятном лишь заклинателям порядке и их пустые глаза отражали теплые отблески. Кажется, их отравили, поскольку Хуа Хун не видел следов крови. Став блуждающим огоньком, он оказался чувствительнее ко всему, происходящему вокруг, потому быстро уловил, что души адептов все еще находятся в их телах. Частью своего сознания он будто слышал их отчаянные стенания — живое не должно быть в мертвом. Эти души стремились к перерождению, но их заперли в гниющей плоти, словно зверей в узких клетках.       — Дождемся последних, пройдет пара дней — и можно будет провести вселение, — раздался голос учителя Цзяня. Он проверил разложенные тела, а затем отошел к двери зала, довольно утирая руки белой тряпицей.       — Все ли пройдет хорошо? — с сомнением спросила наставница Цзян. — Без одной души ритуал будет труднее контролировать, да и эти двое… Эх, все ты.       — Я? — недовольно ответил учитель. — Разве не моя госпожа начала махать клинком?       — Только потому что ты не смог уговорить эту псину, — нахмурилась женщина. — А я сразу говорила, что от таких, как он, одни неприятности: даже сдохнуть нормально не может.       — Ну полно, что уже теперь…       Хуа Хун слушал, с каждым мгновением злясь все сильнее и сильнее. Его не трогали насмешки и ругань в свой адрес, он давно к этому привык, но яростное негодование вскипало в душе от мысли, что он ничего не может сейчас сделать. Он не может возразить, не может отомстить, даже помочь другим таким же наивным идиотам больше не может. Почему жизнь всегда к нему так несправедлива? Разве он был достоин такой смерти, разве сделал что-то, чтобы ее заслужить? Хуа Хун не обманывался насчет того, что обладает дурным, резким и завистливым характером, но в его жизни были и маленькие, совсем жалкие мечты — разве он многого хотел, истово желая их исполнения?       Призрачное пламя вокруг стало сильнее, касаясь своими яростно трепещущими языками стропил потолка и опаляя их. Заметив это, Хуа Хун с тупым упрямством принялся сильнее разжигать огонь — пусть его заметят. Пусть попытаются изгнать или развеять, но знают, что он не смирился и до последнего всеми силами боролся за свою никчемную судьбу.       Пламя разгоралось все сильнее и учитель с наставницей скоро заметили его. Они что-то кричали, но магическое пламя ярости блуждающего огонька было не потушить водой или заклятьями, а Хуа Хун забрался слишком высоко, чтобы быстро добраться до него.       Неистовые зеленые и черные языки жадно облизывали деревянные бревна и те таяли под ними, словно жир на солнце. Пламя уже спустилось до пола и захватило треть крыши, когда учитель Цзян все же добрался до эпицентра — маленького призрачного огонька. Заклинатель с выражением отвращения на лице попытался применить заклинание очищения, но в этот миг пламя Хуа Хуна коснулось тела одного из мертвых адептов. Труп вспыхнул, будто спичка, а его душа с коротким вздохом оказалась поглощена ненасытным пламенем — и оно вспыхнуло с новой силой.       Ранее учитель и наставница не боялись призрачного огня, считая, что легко справятся с ним, но сейчас неожиданно липкий ужас поселился в их сердцах. Словно безумное, с каждым мгновением пламя пожирало все больше душ, насыщаясь ими и становясь неистовее.       Здание начало рушиться и дверь завалило горящими обломками, но Хуа Хун не мог остановиться, с яростной радостью сжигая все на своем пути. Он чувствовал силу спалить весь этот гадкий мир и даже вопли горящих заживо заклинателей и поглощаемых душ стали музыкой для него.       Он узнавал некоторых по голосу и невнятным мольбам, что они обращали к нему, но не собирался останавливаться. Призрачное пламя поглотило зал для ритуала, комнаты адептов и главный двор, уничтожая все на своем пути. Весь храм вспыхнул порохом и в треске пламени будто можно было уловить безумный смех.       Хуа Хун долго свирепствовал, пока в какой-то момент средь его крамольных мыслей не проскочила одна: «Я уничтожу весь мир — кроме Его Высочества. Его Высочество улыбается слишком прекрасно». Мысль была совсем быстрая, но после нее перед глазами будто вновь встали сцены с шествия, прославляющего богов и Хуа Хун стал понемногу успокаиваться.       Он вовсе не безумец и не станет делать того, о чем мечтал мгновения назад. Нет: теперь у него есть шанс попробовать еще раз, стать сильнее и доказать всем вокруг, как они ошибались на его счет. О, он выжмет из этого жалкого шанса все.       С первыми бликами рассвета пламя погасло, но на его месте остался не призрачный огонек, а молодой демон, упавший на колени и тяжело хватающий ртом воздух. Хуа Хуну вовсе не нужно было больше дышать, но рваные движения грудной клетки будто успокаивали его и позволяли привести в порядок метущиеся мысли. В его руки упирались сочащиеся алым угли, из одежды осталась лишь белая рубаха, а иссиня-черные волосы скрыли лицо. И все же Хуа Хун был по-странному жив.       Поглощая души адептов, он не заметил Инь Юя и Ичжэня. Возможно, они рассеялись или успели сбежать до момента его неистовства — что ж, это было не плохо. Это могло быть платой за их робкую доброту.       Из странного транса Хуа Хуна вывели шаги. Под чьими-то ногами хрустели обломки зданий и, прищурившись, юноша поднял глаза. К нему, оглядывая учиненный беспредел, медленно шел Хэ Сюань в таких же простых белых одеждах. Его волосы были небрежно собраны, а лицо все еще оставалось бледным и худым, но выглядел он куда живее, чем когда был живым.       — Ну и бардак, — констатировал он, отпихивая ногой торчащую из-под завалов берцовую кость.       — Почему ты здесь? — хрипло спросил Хуа Хун, сам поражаясь мрачному звучанию своего голоса.       — Ты чуть не сожрал меня, — тут же возмутился Хэ Сюань. Его голос лишился болезненной слабости и теперь звучал высокомерно, но бодро. — Пришлось утащить несколько душ, что пытались сбежать, и защищаться.       Хуа Хун лишь хмыкнул, подумав, что вот и решение загадки того, почему он не поглотил Инь Юя и Ичжэня. Словно в подтверждение его мыслей, тут же откуда-то сбоку раздался голос:       — Как воняет! Почему тут так воняет?       Хуа Хун резко вскинулся в ту сторону. У начала пепелища замерли оба мальчика: Ичжэнь любопытно осматривался, чуть хмуря густые брови, а Инь Юй был бледен и напуган. Оба они выглядели так, будто провели ночь в лесу, помятые и с веточками в волосах, но оба были поразительно живы.       — Где вы были? — спросил он и сам удивился тому, сколько раздражения было в его тоне.       — Ичжэнь опять убежал и я искал его вечером, а потом увидел пожар… — робко пробормотал Инь Юй. — Что здесь случилось?       Но по взгляду, которым он смотрел на Хэ Сюаня и Хуа Хуна было понятно, что юноша сам обо всем догадался.       Хуа Хун вновь опустил взгляд и, пошатываясь, поднялся. Его тело стало крепче, но в ногах все еще чувствовалась бессильная дрожь. Однако юноша упрямо шагнул вперед.