Люблю

— Доктора, — мягкий приятный женский голос разливался по небольшому причудливому помещению. Звонкий цокот каблуков сразу дал понять, что их высота не меньше пяти сантиметров точно, но и акустика у помещения непростая — пролет лестницы с умещенной на нем учебной аудиторией — дело рук авторской мысли проектировщиков.       Личный кабинет Людмилы Юрьевны Авановой никогда не был «личным». Небольшая по площади каморка, правда — умещенная в лестничном пролете между первым и нулевым этажом перехода между корпусами больницы, с самого начала своего существования совмещала в себе ещё и роль учебной комнаты. — Я ведь сказала вчера — собираться всем на улице и только потом, в восемь тридцать проходить в аудиторию, — лицо её было спокойным, а вот уверенный цокот каблуков наконец сменился звяканьем ключей. Ловкими движениями, при том помогая себе коленом и плечом, дверь поддалась и оказалась открытой. Вновь женский взгляд окинул скудную толпу студентов, растерянно взиравшую на неё. Она растягивала томное ожидание очередного обвинения изо всех сил, которых хватило всего на несколько секунд — роль неадекватного преподавателя была точно не её — и душевная улыбка расплылась по женскому лицу. — Тихо подождите здесь, мне нужно несколько минут, чтобы переодеться, — с тем же звяканьем ключ упал обратно в сумку, и Людмила Юрьевна торопливо спряталась на ближайшие несколько часов в своем кабинете уже по ту сторону двери. По привычке она проводила ладонью по черным волосам, ещё даже не взглянув в зеркало. Её сумка быстро оказалась спрятанной в шкаф, а оттуда поверх нежно-голубого платья, что едва прикрывало мягким силуэтом середину голени, появился идеально выглаженный белый халат с полноразмерным рукавом и острым вырезом на груди. Она была женщиной классикой — во всех смыслах этого слова.

***

      «Маленький северный рай». Так она называла место, подарившее ей всё, но так и не ставшее родным. Глупейшим решением было уехать за несколько тысяч километров от родного дома на теплом юге России туда — в глубокую среднюю полосу страны, где зима настоящая, где люди сбрасывают с себя пуховики и зимние сапоги лишь к концу весны, где местные греются на пляже уже в +15, где число солнечных дней в году можно было бы пересчитать на пальцах рук. А вот маленькая Аля — Алина Игоревна — увезенная оттуда в свои крошечные младенческие годы, до настоящего времени не смогла привыкнуть к сухим круглогодичным ветрам и плюсовой температуре неродного уже ей юга. Обе они были с красной сибирской внешностью вопреки исключительно южным генам, похожие друг на друга как две капли чистейшей талой воды горной реки и абсолютно разные характерами, как говорил муж Людмилы Юрьевны и отец Али — Игорь Андреевич.       Незаметно в нашей жизни проходит многое. В жизни Людмилы Юрьевны был свой список таких «незамеченных» вещей. Из обыденного — привычный летний отпуск, двадцать один день отдыха в санатории за лечением логичного к её возрасту остеохондроза, учебный семестр и время между заправкой бака автомобиля по пути домой в конце недели; всё это было частью жизни и, действительно, незаметно пролетало в ежедневных делах, не оставляя за собой и следа, кроме как подаренных благодарными студентами и ординаторами фотографий в красивых рамках, что висят на стене в её кабинете, привычно забываемых в подлокотнике чеков и нескольких снимков на память, сделанных на полупрофессиональный фотоаппарат мужа, где она счастливо улыбается, сморщив нос, точно как это делает их дочь. Если бы женщина читала эти строки, то наверняка улыбнулась бы сейчас точно так же, следом грустно отводя взгляд. Темпу жизни Людмилы Юрьевны могли завидовать многие, но именно он стал виновником того, за что её все обожали и уважали, а она — тихо и очень глубоко внутри винила и осуждала.       Институт с красным дипломом в двадцать три — какая молодец, теперь можно замуж! С этим она не спешила, хотя стоило бы. Там, в далеком северном городке жизнь тоже текла быстрее, нежели в родном южном гнездышке, и масло в огонь подливало радостно согласное ей звание «научный сотрудник». Какой теперь замуж — до кандидатской точно никаких «замужей».       Упорно и быстро большая часть рукописи была готова, когда незаметно от всех, кроме самого ближнего круга, в паспорте ещё тогда гражданки Советского союза появилась запись о регистрации брака. Подписываемое её непосредственным начальником за пару дней до этого заявление на три дня «без содержания» венчалось строгим «Люська, не вздумай менять фамилию!». Она тогда усмехнулась, но лгала — думала и была твердо на то настроена, изменив своё решение лишь в последний момент. Жалела ли она когда нибудь об этом? Сказать трудно, но из объективных положительных моментов можно было выделить отсутствие необходимости смены всех документов, конфиденциальность и обособленность информации о самых близких от любопытных глаз.       Кандидат наук в двадцать семь лет. Неприятный и колючий статус «старородящая» в двадцать восемь, когда с обоснованием операции кесарево сечения «вторичная слабость родовой деятельности» Людмила Юрьевна наконец обрела такой желанный и требуемый обществом статус мамы. Тех страшных часов своей жизни она не могла забыть долго, но время, к счастью, хорошо знало своё дело. Последнее, что она помнила до — запах стерильных биксов и иссухожареной марли, приложенная чужими руками к лицу широкая маска и теплом разливающаяся по фиксированной руке жидкость. Следующее — спокойно сопящая в люльке возле её кровати девочка, закутанная в теплую флисовую пеленку так, что щеки не такой уж крупной малышки казались огромными, и проступающие на глазах слезы.       Часики продолжали тикать, и темп жизни Людмилы Юрьевны будто с каждым годом становился все быстрее. За младенчество Али маленький северный рай сменился на теплое южное гнездо, и в самый лучший отпуск её мама ушла в одном институте, а вышла уже спустя годик с хвостиком на крошечные четверть ставки обычным ассистентом в южную академию. Сердце медленно кровило — по капле каждое утро первое время забирала с собой девичья истерика в детском саду, но продолжать играть в кубики и обустраивать круглые сутки быт она не могла, и ощущение растворения всего, накопленного за прошлые года, с каждым днем усиливалось, съедая Людмилу Юрьевну изнутри.       «Люсь, тридцать — пора подумать о докторской», — спустя короткие пару месяцев работы на те самые нищие четверть ставки полушепотом ей на ухо произнес заведующий её новой кафедрой. Уже на тот момент познавшего вкус жизни с высокообразованной Людмилой Юрьевной Игоря Андреевича эта новость — больше даже констатация факта — если не расстроила, то вызвала секундную печаль; уже почти двухлетняя Алина не отлипала вечерами от мамы, а та всё так же смешно корчила нос, грозясь догнать её, будучи за готовкой ужина на кухне.

— Я всегда поддержу тебя, — сквозь себя произнес Игорь Андреевич, оставляя на лбу жены теплый поцелуй. — Если ты готова — дерзай.

      Доктор наук в тридцать шесть — как такое возможно? Ценой многого, но бессонные ночи и упавшее на пару диоптрий зрение были лишь самыми приемлемыми вложениями, «по акции». Восьмилетний бунт детства и нежелания учить окружающий мир, кризис оловянной свадьбы и ещё одна работа в нагрузку — все дружно, сообща в неё впряглись…       Из кожи лезут вон, а возу всё нет хода очень точно описывало тогда ситуацию, сложившуюся незадолго до тридцать шестого дня рождения. В этой мясорубке она выдержала лишь год, который навсегда запечатлел в её памяти самые отвратительные дни.       Началась их череда мартовским четвергом. Осыпавшиеся лепестки с алых тюльпанов, которые в красивой вазе пышно освежали уютную гостиную квартиры их семьи: попытки сложить их один в один не оставляли Людмилу Юрьевну бессчетные часы перетекшего в пятницу вечера, а с её лица по капле в минуту прямо на багровые венчики скатывались солёные слезы. Заставившая уши заполниться нестерпимым звоном ещё днем картина до сих пор была перед синими глазами — пара безвкусных женских туфель сегмента «эконом», абсолютно не сочетающаяся с ними сумка и непонятные, странные, неприятные и отвратительные — именно в этом порядке сознание женщины начало смиряться с неизбежным — звуки. Ситуация сродни катастрофе на подводной лодке: он, она и завороженно наблюдавшая за всем происходящим прямо в дверях комнаты Людмила Юрьевна. Бежать было некуда, и, как назло, абсолютная недвусмысленность этой сцены лишала возможности вставить заношенные «Ты все не так поняла и накрутила». После увиденного тем днем в их спальне жить больше ей не хотелось от слова совсем. «Больно только в первый раз, дальше — просто щемит что-то в груди,» — упрямо твердил психолог, которого посоветовали коллеги. Посетила его, к слову говоря, Людмила Юрьевна лишь однажды.       Майский выходной окончательно поставил точку в их семейной идиллии. Вещи мужа были собранны и выставлены за дверь спустя очередную такую же ночь: не спала в общем счете тогда Людмила Юрьевна третьи сутки. Сначала дописывала обзорную главу диссертации, затем пыталась убедить себя, казалось бы, в очевидном — болит же только в первый раз, а дальше щемит. Каждый раз болело лишь сильнее, и сдерживать эту боль дальше она не могла, как бы не старалась. Продержалась, пережила и прождала, когда же наконец эта боль перейдет в щемит Людмила Юрьевна трижды за без малого два месяца. Не дождалась.       Жарким вечером июля, когда на горизонте уже уверенно сиял крайний срок сдачи рукописи, истеричный крик собственной мамы в трубку домашнего телефона оставил бонусом среди черных волос пару ниток серебра на голове женщины: никто даже не подозревал, что отправленная на выходные Аля именно в тот вечер решит развернуть красивый, яркий и молниеносный приступ бронхиальной астмы прямо во время обычной игры с другими детьми на дворовой площадке. Реанимация, эуфиллин и огромные дозы парентеральных гормонов: часто и громко дышащая девочка с кислородной маской на лице крепко сжимала мокрой и бледной ладонью мамино запястье, пока сама Людмила Юрьевна, стараясь всеми правдами отвлечь дочь от паники, не давала дергаться детской ручке с катетером и разбивалась внутри на мелкие осколки каждым свистом, вырывавшимся из груди дочери. Сказка про «сапожника без сапог» в тот день стала реальностью Людмилы Юрьевны — впервые в реанимации на своей работе она была в качестве «потерпевшего».       Первое сентября исправило поставленную в мае точку семейной жизни на запятую. Болело всё так же сильно, но как можно не простить абсолютно раскаявшегося во всем содеянном человека — стоящего перед тобой на коленях с поникшей головой, пока из-за двери своей комнаты выглядывают еще не развязанные с праздничной линейки банты Алины. Как вы, наверное, уже поняли — следующая ночь короталась в молчаливом унижении самой себя и бессоннице, пока мужская рука притягивала к себе её тело.       Двадцать пятое сентября вновь поставило точку — прямиком над запятой, отделив в собственный день рождения новый эпизод отныне бесконечной истории. Всего-то след от помады розового оттенка, который никогда не шел её белой коже, подумаешь — остался на нижнем краю его рубашки и белье. Снова было больно, но сил бороться дальше у Людмилы Юрьевны уже не осталось. Ночь снова пролетела без сна, но уже с пользой — диаграммы и графики для защиты докторской сами себя не построят, а так даже увлажняющими каплями для глаз не пришлось пользоваться.       Ноябрьская неделя завершила эту череду, добивая ослабшую женщину окончательно — очередным тяжелым приступом обструкции Али, несмотря на высокие дозы базисных препаратов, скончавшимся на днях и так долго наблюдавшимся у Людмилы Юрьевны пациентом с редким синдромом и новыми отвратительными — уже в силу привычной ноябрьской слякоти — сапогами на танкетке в их прихожей. Предел, кажется, был достигнут: с силой сжимая челюсть, она молча прошла на кухню под отвратительный марш, вынимая из сумки положительное заключение диссертационного совета о присуждении ей степени доктора наук.       «А как ты хотела?» — со стеклянным взором слушала тем же вечером она, сидя за столом напротив Игоря Андреевича. «Ты сама это выбрала, тебе всегда некогда, а я обычный человек, мне хочется жить,» — спокойно разливался уже без всякого звона голос в ушах Людмилы Юрьевны. «К тому же, ты сама понимаешь, выглядишь уже… Не очень,» — и она, что самое страшное, понимала, но ждала от него точно не этих слов. Если бы в тот момент из прихожей не донесся звук звякнувшего замка и громкое «Мамочка, я дома», заставившее женщину сорваться с места, она бы точно закатилась плачем, разрыдалась прямо напротив него, удовлетворяя мужское эго ещё больше. Болело сегодня в разы сильнее, чем впервые.       К слову говоря, эта череда была лишь началом. Со временем, и правда, боль медленно и верно утихала, но до сих пор не доросла до банального саднения в груди, хотя в этом году их семье стукнул четвертый десяток, а маленькая Алина уже вовсе не была такой и, увы, так и не «переросла» астму. «Маленький северный рай» — именно так она называла холодный сибирский город, откуда была родом и куда её тянуло всю жизнь; город, подаривший ей судьбу её же мамы, учтя все ошибки и пожелания «предыдущей версии». В свои двадцать восемь Алина всё ещё не была замужем и, тем более, обременена трудностями материнства, но любила ровно так же, как Людмила Юрьевна, к неземному материнскому счастью. Мечта любой мамы — Дмитрий Михайлович, всего на три года старше её дочки и не видевшего никакого мира вокруг, кроме и без его Алины. Того самого материнского счастья хватало женщине, чтобы всё ещё не опускать руки.       Игорь Андреевич? Чего скрывать, после расставившего на места их старого разговора, умерил пыл, но время от времени кураж брал верх. За прошедшие с того самого мартовского четверга двадцать два года женщин в его жизни было много, но ни одной в их семейном гнездышке — уверенно успокаивала себя Людмила Юрьевна. Долго сверкающий экраном его мобильник, который всё ещё мужчина держал в руках, пока в перерывах между третьим и четвертым сном она пробуждалась в попытках обнять его; сбрасываемые или развернутые экраном вниз звонки в её присутствии; увядший окончательно к ней интерес в его глазах — это всё было лишь косвенными, но доказательствами, а она привыкла верить сухим фактам; она не хотела в это верить.

***

      Очередная конференция. Нет, она для Людмилы Юрьевны была вовсе не такой — проходивший раз в год в престижном отеле северной столицы страны, когда там уже как несколько месяцев все чаще сыпал снег, а её уютный южный город ещё не видел отрицательного значения на термометре — конгресс общества специалистов её профиля для женщины всегда был особенным. Покупка билетов, бронь отеля, подготовка материала для доклада — последнее было самой трепетной частью для неё. Времени на презентацию о любимой нозологии в рабочей кутерьме не было вовсе, но с таким счастьем в глазах Людмила Юрьевна закапывала те увлажняющим препаратом, надевала свои угловатые черные очки с антибликовым покрытием и до глубокой ночи подбирала рисунки, строила схемы и графики, сверяла данные с регистром, что был целиком и полностью делом её рук и всей жизни. Теперь вы сполна сможете себе представить эмоции, которые она испытала, увидев в ответ на свою заявку с докладом приглашение стать не просто спикером, а возглавить собственную секцию.       Сбор вещей и выбор пиджака для выступления, увы, не приносили ей такого же удовольствия, отчего зачастую откладывались на вечер перед вылетом или вовсе оказывались втиснутыми в перерыв между утренним душем и завтраком за три часа до рейса. Этот год не стал исключением — невыносимо педантичная классика была её визитной карточкой уже много лет. Темно-синий пиджак, по глубине цвета боле походивший на беззвездное небо и приталенный вдоль аккуратных и мягких линий женского силуэта, укладывался первым. Черных брюк с наглаженными годами стрелками в гардеробе было достаточно, но эти — с идеальной талией на средней ширины поясе и плотным тяжелым низом специально для туфель на высоком каблуке — были лучшим вариантом. Кстати, о туфлях — самых любимых, крепкий каблук которых никогда не подводил, даже если от волнения порою дрожали колени — идеально черных и кожаных. Ещё пара вещей по мелочи — две шелковые рубашки, стайлер, компактная косметичка, зарядка для мобильника и привычная аптечка. Так, аскетично весь трехдневный арсенал уместился в обычном небольшом чемодане, по габаритам проходящем в ручную кладь без всяких проблем, но почему-то оказавшемся в последний момент сданным в багаж. Обычная дамская сумка — несколько отпусков назад, когда ещё границы мира были бескрайни, купленный аккуратный тоут в главном бутике бренда в сердце мировой романтики — самое важное уместилось в неё, короткими ручками обнимая предплечье Людмилы Юрьевны всю длинную дорогу до посадки.       Южное гнездышко от места назначения «по суше» разделяло не так много — какие-то несчастные две тысячи километров. До весны трехлетней давности путь «по воздуху» в северную столицу занимал в самых плохих погодных условиях не более трех часов, пролегая полностью над материком; теперь наедине со своими мыслями, ноутбуком и двумя соседями женщине предстояло коротать целых четыре часа при самом благоприятном стечении обстоятельств. К счастью билеты у иллюминатора к её приезду оказались невыкупленными прямиком перед крыльями. Кавказский хребет со своими заметенными снежными вершинами и Каспийское море в рябую дымку запечатлелись в фотопленке мобильника впервые за три года относительно регулярных перелетов. Каждый новый момент становился по-приятному новым и будто намекал — этот конгресс будет вовсе не очередным. — Люся? Аванова? — счастливо и неуверенно пронеслось за спиной Людмилы Юрьевны, всего пару мгновений назад остановившейся перед лентой выдачи багажа своего рейса. Шансов не обернуться не было, и, поправив без того идеальную укладку коротким движением руки, свободной от так и не накинутого на плечи пальто и сумки, она перевела взгляд назад. — Мишка, — не скрывая удивления, голос женщины стал в миг на несколько тонов выше. Стараясь не выдавать в секунды вспыхнувшей в душе детской радости, всё та же свободная ладонь оказалась притянута к губам, пряча расплывающуюся лишь шире улыбку. Не виделись они с Михаилом Сергеевичем Ворсиным добрых лет двадцать пять, если не больше — с её переезда из того самого «маленького северного рая». Лишь спустя время она заметит — соседняя лента выдачи багажа обслуживала рейс именно оттуда.       Их разделяли годы, публикации, пациенты, семинары и точно такие же конгрессы; обстоятельства, переезды, люди, города и иногда даже страны. Нескольких секунд хватило ей, чтобы узнать в статном мужчине с проседью во всё так же расчесанных коротких волосах и с деловым кожаным портфелем в руках, во всё тех же прямоугольных очках с тонкой оправой и ставшем несколько взрослее голосе — своего однокурсника, бывшего коллегу и, как уже окажется позже, всё ещё им являющегося. Мгновенья, черных волос всё той же длины и едва уловимых нот походки было достаточно ему, чтобы в толпе людей, счет которым за годы бессознательного поиска одним взглядом перевалил за пару миллиардов — узнать ту единственную женщину, разбившую его сердце и даже не подозревающую того. Улыбка сияла на его лице, и этого света хватило бы на обеспечение беззаботной жизни нескольких внушительных мегаполисов.       Последняя преграда — ничтожное на фоне всех событий с их последней встречи расстояние в пару метров аэропорта Пулково — за несколько скорых шагов оно сократилось до жалкого минимума. Разум Михаила Сергеевича отказывался верить в реальность даже тогда. Она, со все такими же синими радужками глаз, теперь неспокойно дрожащими на постоянно инъецированных склерах; с единственным седым волоском во все тех же круглых бровях почти «домиком»; счастливо морщившая нос и наивно пытавшаяся скрыть то высушенной самолетным воздухом ладонью. Она стояла прямиком перед ним здесь и сейчас, не в силах даже сдвинуться с места. И смущенно морщила нос.       Нескольких секунд в теплых дружеских объятиях хватило — эмоции, чувства и воспоминания заполонили сознание до сих пор не верящей в реальность происходящего Людмилы Юрьевны. К собственному стыду за все тридцать лет с момента выпуска из того самого сибирского университета она не бывала ни на одной из встреч выпускников, а случившийся, кажется, в другой жизни переезд катастрофически оборвал все связи с прошлым. Непубличная личность — тоже к собственному стыду, но вести даже закрытую страницу для друзей и близких в какой-нибудь обычной соцсети с редкими фотографиями «на память» казалось ей чем-то крайне пошлым. Стереотип ли, навязанный самым близким про «выглядишь не очень», или действительный аскетизм в выборе и ближайшего окружения, но итог оказался очевиден — при всем развитии глобальной сети Людмиле Юрьевне хватало с головой единственного назойливого мессенджера для неформального общения, в котором не нашлось даже фото для аватарки, и лаконичной почты на частый случай официальных писем.       Год кармы? Точно нет. Всего лишь поданные ими в одно и то же время заявки на один и тот же конгресс, купленные в разных точках огромной страны билеты на разные рейсы с ничтожной разницей во времени прилета и выведенный на соседние ленты багаж. Ни одного совпадения.       Он рисовал эту встречу в своей голове сотни раз — когда память ещё надежно хранила каждый темный локон её волос, растекающихся по ровным плечам, наизусть знала терпкий аромат её парфюма и фирменную улыбку; тогда, много лет тому назад. Свою молодую любовь Михаил Сергеевич теперь вспоминал крайне редко — бродя в узких коридорах того самого сибирского университета по пути на ученый совет, когда периферическое зрение улавливало фотографию их выпуска и её, счастливо вздымающую вверх багровый диплом, он узнавал среди сотен таких же белых халатов — как и сегодня узнал её среди сотен людей в зоне прилета. Ничего серьезного и многообещающего между ними не было. До выпуска он толком не знал о её существовании, но всё изменила общая кафедра, выбранная для аспирантуры. Так, спустя полгода они делили одно рабочее место в ассистентской, напрочь пропитавшееся всё теми же духами, подменяли друг друга на занятиях, вместе собирали материал для кандидатских и даже жили на одном «аспирантском» этаже общежития. И всё было бы не так печально, если не одно маленькое «но» — комната в том самом общежитии у Людмилы Юрьевны была своя, а вот Михаил Сергеевич делил свою «семейную» с женой и двухлетним сыном. Вот такая ирония судьбы. Может быть спустя ещё пару месяцев ему бы хватило смелости сделать радикальный шаг, ради с каждым днем всё теплее пархающих в его груди чувств к обычной коллеге, но абсолютно ничего не подозревавшая тем временем Людмила Юрьевна волею судьбы оказалась уже знакома с Игорем Андреевичем. Биться за некогда свободное сердца тогда не было ни шанса, ни желания. Правда, с его появлением и раньше цветущая Людочка расцвела так, что даже некоторые студенты завороженно прослушивали все задаваемые на зачете вопросы, будучи околдованными её аурой.       — Только не говори, что ты тоже на… — загадочные изгибы женских губ задавали вопросы и отвечали сами за себя при одном виде расплывающегося на лице мужчины счастья. Красивые стечения обстоятельств или вовсе не случайные сценарии судеб — никто и никогда не узнает правильного ответа, но такая встреча «выпускников» точно пришлась по вкусу им обоим. — Ну нет, — уже не прячась, смех срывался со свежего глянца помады, обновленного получасами ранее во время посадки. Прямо посреди аэропорта северной столицы они обнимались впервые спустя разлуку длиной в чьи-то жизни и их судьбы.

***

      Немая мужская пауза тем временем продолжала тянуться, а сердце Людмилы Юрьевны теперь почему-то неприятно скребло, и дело было не в стенокардии. Венчали стечения обстоятельств забронированные в одной и той же гостинице номера, выданные на ресепшене ключи от соседних комнат и удачно расположенный на первом этаже огромного комплекса ресторан. Она, правда, обрадовалась, встретив старого друга спустя столько лет и так случайно, но сегодня чем больше времени седоватый мужчина проводил напротив, чем пустее становился её бокал с белым сухим вином и стрелки на часах подбирались к восьми вечера, тем больше неприятных и даже обидных моментов память выковыривала из своих закромов.       Нет, виной тому был ни в коем не Михаил Сергеевич. Или, все-таки, он? В этом мужчине было что-то незнакомое, забытое и такое приятное, чего уловить сознание Людмилы Юрьевны было не в состоянии. Изменяя из раза в раз угол наклона головы, она перебирала одну идею за другой, но ни одна не подходила. Бокал сухого вина наконец подошел к сухому остатку дна, но ответ, увы, так и не нашелся в её разуме. Мужской бокал тем временем оставался ещё наполненным на пару глотков, но, признаться честно, не пил Михаил Сергеевич уже несколько лет даже по Новым годам и дням рождениям. Мужчине просто не было до него никакого дела. Если бы по выходе из ресторана у него уточнили, понравилось ли ему блюдо, он бы затруднялся ответить даже на вопрос, что он ел. Этот вечер был тем самым, когда компания значила в разы больше, чем всё остальное вокруг. Беспрестанно, не ведя никакого счета минутам он делал одно и то же — смотрел в её темно-синие глаза, что снились ему так редко. Его мысли заполонили коротенькая морщинка у уголка верхнего века, подведенные черной тушью ресницы и, от чего по его спине ползли табуном мурашки, ямочки, которые рисовались на щеках, когда сидящая напротив женщина в очередной раз морщила нос. — Пойдем ко мне? У меня есть отличная бутылочка рислинга.       Глупо, по-детски, невыносимо пошло — он всё это знает. Весь вечер в голове мужчины на фоне длилась тихая война внутренних противоречий — боролись здравый смысл и вспыхнувшая из развеянного над океаном лет пепла любовь. Сейчас его не волновало ничего, кроме единственного желания как можно дольше смотреть в глаза Людмилы Юрьевны. Даже не касаться: всего лишь быть рядом и рассматривать её лицо, всё так же не считая часов. Никакого вина в номере не было, но незаметно ухватить из бара бутылочку было не таким сложным планом, чем ждать рассвета после априори бесконечной ночи без неё. Никакой надежды на её положительный ответ у него не было.       Секундная тишина, повисшая над их столиком в момент поиска тактичного ответа на предложение, пробила током Людмилу Юрьевну от самой макушки до кончиков пальцев. Нет, ответа не нашлось, зато пазл, который она весь вечер безнадежно пыталась собрать, наконец стал на своё место. Понятно, логично, безумно просто — правильный ответ был всегда на поверхности: весь вечер он не сводил с неё безумно влюбленного взгляда. Следом за мурашками женщину будто окатили крутым кипятком от осознания.       Секунду назад её жизнь будто разделили на две части. Моментально пунцовый румянец залил блестящие щеки женщины, и жар от них ощущался в самом нутре. Энергия внутренней борьбы тысяч эмоций высвобождалась наружу, и, к сожалению, большую их долю занимал возникший из ниоткуда стыд. Этот взгляд она вспомнила — когда-то слишком давно на неё именно так смотрел Игорь Андреевич, когда ещё их жизнь вписывалась в реалии сибирского города и семейная идиллия рисовала самый свой яркий рассвет.       Неприятная тошнота сменила это ощущение, а после тупой ком плотно прижал женское горло. Глупой Людмила Юрьевна не была никогда, но в нужные моменты умело закрывала глаза, и иногда на то, чего нельзя было прощать. Несколько раз, когда ещё молодость горделиво била изнутри её по собственным ребрам, она представляла, как обязательно будет счастлива и, безусловно, назло Игорю Андреевичу. Будто специально не упоминая раньше, ни разу до сегодняшнего дня этой идее не было суждено воплотиться в жизнь. После редких, но громких семейных ссор, он уходил, но совсем не надолго, и не простить его по возвращению было невозможно. Гордое сердце Людмилы Юрьевны разбивалось о ледокол его извинений и тогда ещё счастливые глаза Алины. Спустя столько лет эта мысль впервые вновь появилась в её голове, но теперь вызывала не приятное удовольствие, а страх неизвестности, стыд и презрение. — Извини, Миш, но нет, — совсем неуверенно отказывался её голос. И если ранее в её разуме оставалась нотка сомнения — мало ли, может, это его обычный взгляд или мужчина просто рад видеть старую знакомую — она растворилась бесследно. В тот же миг детский запал в глазах Михаила Сергеевича начал меркнуть. Он всё ещё улыбался, точно так же смотрел, но уже без той самой искры. Догадке Людмилы Юрьевны не осталось шанса на статистическую ошибку. Она была права с неприлично значимой вероятностью, от чего стыд лишь сильнее стал сжимать её горло.       Впервые она замечает, как взгляд напротив оказывается отведенным в сторону. Его бокал опустел ещё ровно на глоток, пока женщина заполнила эту паузу банальным — часы на тоненьком запястье были поправлены и недоумение окатило её с новой силой. Время незаметно приблизилось к следующему дню. — Если честно, я очень утомилась за перелет, и завтра тяжелый день, поэтому не сегодня. — Пообещай, что завтра, — неожиданно мужская рука оказалась прямо поверх ладони Людмилы Юрьевны. Неприятное ощущение внутри брызнуло по стенкам всего тела, заставляя скоп мурашек шмыгнуть под свитером. Медленным движением другой руки плен оказался нивелирован, а мужская кисть теперь обнимала шелковую скатерть стола. Тошнота с новой силой подкатила к горлу Людмилы Юрьевны, но та лишь медленно и спокойно прикрыла глаза. — До завтра, — вместо себя Людмила Юрьевна оставила лишь элегантную улыбку, грациозно поднимаясь следом из-за стола.       Глупое стечение обстоятельств и самая несмешная шутка судьбы: разделяла их ничтожная стена между соседними комнатами. Но до номера нужно было ещё добраться, и путь в несколько этажей на лифте и длинный коридор дались Людмиле Юрьевне с огромным трудом. Несколько безрезультатных попыток — раз за разом она набирала в мобильнике номер мужа, но вместо родного голоса на другом конце холодный автоответчик уведомлял о недоступности абонента.       Не самым лучшим спасением стал прохладный душ, что сполна обрызгивал мелкими каплями напряженное женское тело. Бессовестно хотелось заплакать, но это бы стало точкой невозврата: эмоции ничего не значат, пока они лишь мысли в голове, но как только они обретают физический образ, отрицать те становится бессмысленным. Так убеждала себя она, несколько приходя в сознание уже лежа в свежей постели, пока воздух номера свободно циркулировал через распахнутое окно с декабрьским холодом.

***

      С раннего утра настрой Людмилы Юрьевны был воинственным. Чего стоила одна деталь — выглаженные на брюках стрелки идеально впивались в короткий носок тех самых легендарных черных лодочек. Последние штрихи в свой образ перед выходом из номера: приятное облако аромата, которому женщина не изменяла уже как несколько лет, мельчайшими каплями оказался распылен вдоль тонких линий шеи. Легкое томление терзало её грудную клетку изнутри, и виной всему было то самое волнение, какое испытывает каждый человек перед неизвестным. Неизвестным? Да, она сотни раз была на разных конференциях в разных ролях, но в этой — никогда. От этой мысли сердце в груди начинало биться несколько чаще. Приятное волнение, которое она совсем позабыла со времен самого начала своего пути в качестве наставника.       К моменту появления Людмилы Юрьевны в зале симпозиума всё уже было готово к началу. Последние полчаса до открытия были проведены в волнительном вышагивании из одного конца зала в другой, которое моментами прерывалось короткими диалогами с коллегами. По натуре своей она была женщиной невыносимого терпения, но сегодня даже оно ослабевало: мобильник на таких мероприятиях Людмила Юрьевна не брала в руки никогда, но сейчас не могла расстаться с тем даже на пару минут, то и дело проверяя почту, чат организаторов и назойливо раздражавший журнал вызовов… Последней каплей стала ссылка для подключения к трансляции, отправленная в «семейный чат» — обычную беседу на троих без всякого названия: Алина, уже, Игоревна обожала эти конференции, и виной тому были, конечно, профессиональный интерес и, наверное, глубоко внутри скрывающаяся тоска по родному человеку, перед которой были ничтожны соцсети, расстояния и время. Расставить приоритет этих причин всегда было проблемой и темой дебатов между девичьим разумом и душой. В этом они с мамой тоже были похожи. Экран гаджета женщины гаснет и утопает в глубине кармана пиджака надолго.       Дальше время словно изменило свой ход, ведь до самого начала относительно пустой зал в последние пять минут оказался наполненным до предела; перед некоторыми из слушателей Людмиле Юрьевне становилось искренне неудобно за то, что им, банально, не хватило посадочных мест в аудитории на сотню с небольшим запасом кресел.       Короткое вступительное слово — время на то, чтобы побороть подступающее к горлу волнение; и вся аудитория погрузилась на ближайшие несколько часов в мир нового и загадочного. Из относительно длинного списка участников секции сама Людмила Юрьевна представляла два доклада, один из которых открывал симпозиум, а другой предшествовал закрытию.       Всё волнение растворилось в первые же минуты. Уверенным и привычным тембром Людмила Юрьевна освещала вопросы создания и ведения региональных регистров, маршрутизацию, алгоритмы и многое-многое другое, сугубо специфичное для её узкой специализации. Сорок отведенных ей минут пролетели интересно и незаметно, как и череда следующих далее докладов. За окном быстро разгоралось солнце, пока один спикер сменял другого. Так время дошло и до второго доклада Людмилы Юрьевны, что по счету был, не много не мало, восьмым.       Привычка — перед началом каждого своего доклада пропускать крохотный глоток воды через пересохшее горло; глухое цоканье каблуков сопровождало вовсе не переживающую женщину по пути в зону спикеров, и лишь здесь началось самое интересное.       Секундная мысль, заставившая Людмилу Юрьевну замереть на месте — прямо так, зажав одну из кнопок пульта дистанционного управления слайдами. Окинуть взглядом аудиторию перед началом лекции было привычным делом; из взирающих на неё глаз она заметила единственные — затерявшиеся в толпе, которой не хватило мест. Лицо Михаила Сергеевича она узнала сквозь сто шестьдесят восемь остальных, два десятка метров аудитории, собственную гиперметропию и занятые абсолютно другим мысли. Если бы она только знала, что наблюдал он за ней, стоя среди всё той же толпы, безвылазно почти четыре часа, то и её лицо залила бы алая краска, ровно как это случилось вчера. Дыхание оказалось перехвачено примерно на середине. Секундное апноэ. Укрытые глянцевой помадой губы плавно расплылись в улыбке, сдержать которую самообладания хватило из них двоих только Людмиле Юрьевне. Взгляд вернулся на слайд, и аудитория вновь погрузилась в приятный женский тембр, что секундами ранее приобрел новые обертона.       А он? Всё также же теряясь в толпе «без места», к сожалению, не сдерживал эту улыбку, непроизвольно вырисовывающуюся на губах. Безусловно, они были коллегами, но интересы внутри одной специальности у них все-таки различались. Судьба иногда устраивает приятные сюрпризы — принятое спонтанно утром решение о смене зала для прослушивания конгресса как раз оказалось таковым. Спонтанно ли?       Без малейшего колебания Людмила Юрьевна отчитала свою последнюю лекцию в этом конгрессе и сезоне. Она даже не успела перевести взгляд вновь обратно в зал, как гром горячих аплодисментов оказался сброшенным на неё. Сдерживать улыбку теперь уже не приходилось. Среди сотен мелькающих лиц женские глаза без всякого труда разыскали Михаила Сергеевича. Он улыбался ровно также, от чего та самая краска наконец сполна залила женские щеки.       Смущение, которого сегодня было слишком много и чей трепет Людмила Юрьевна позабыла, когда испытывала в последний раз; оно очередной волной целовало горячую кожу лица ровно в тот миг, когда из толпы появилась корзинка, плотно набитая белоснежными розами. — Людмила Юрьевна, вы были великолепны, — без зазрения совести Михаил Сергеевич обращался к ней на «вы», как принято в их среде. — Я много лет недооценивал эту секцию, но сегодня понял, что был в корне не прав.       Скрыть радость на лице у женщины не выходило абсолютно. Слишком много эмоций сегодня поселилось внутри, и теперь выбраться наружу они старались любым удобным способом. Первым делом она обратила внимание на его взгляд, уже спокойнее понимая — со вчерашнего дня в нем появилось лишь больше тех самых искр. — Всегда рада быть полезной, — смущенно кивнула она, пока ароматная корзина оказалась на столе президиума. — Мне казалось, что вы… — Да-да, не мой профиль, но, Людмила Юрьевна, если бы доклады длились до завтра, даже до после завтра — я все равно готов был бы выстоять их в той толпе, — будто бы в шутку признавался мужчина. Безусловно, шутил, как иначе? В ответ ей ничего не оставалось, кроме как улыбнуться.       Как дальше разворачивались события, они сами не запоминали. Конечно, Михаил Сергеевич шутил, и она, улыбаясь, морщила нос. Так прошел весь оставшийся день и вечер, которые они прогуляли по сырому и холодному Петербургу. На странность вчерашний стыд и страх будто утекли прочь ещё вчера с той прохладной водой. Мобильник Людмилы Юрьевны всё ещё молчал, от чего и поводов снова будить совесть не было. Это была та самая точка невозврата, которую она так боялась.       Петербург они оба видели сотню раз за свою длинную жизнь, но впервые этот город заиграл настолько яркими красками. Как подростки, позабывшие счет времени ночной прогулке и опаздывающие домой, последний поезд их ветки метро уехал прочь, стоило им лишь появиться на платформе станции, пока сердце забилось в ритме тахикардии от слишком быстрого шага. Теперь Людмила Юрьевна ощущала необъяснимую легкость внутри и ставшее новым чувство молодости. Заливаясь смехом, она всё ещё привычно прикрывала ладонью улыбку, чтобы не казаться вульгарной. Сам факт — бархатный ещё пару часов назад женский голос стал юным и быстрым, а по взмаху волшебной палочки и нарастающему грохоту рельс превращался в милый хохот — возвращал Михаила Сергеевича туда, в их ассистентскую с одним на двоих рабочим столом и их дружбой. — Со студенчества так не бегал, — сырой ночной воздух обдал взмокшее мужское лицо мелкими иголочками, когда они вдвоем оказались на полупустом полночном проспекте. — Миш, — пожалеет, наверняка знает она, но если не сделает этого, то всю жизнь будет жалеть; в противном случае тоже будет, но… К черту сегодня шли все «но», которых в жизни Людмилы Юрьевны было чересчур много. Вновь она оказывается напротив него неприлично близко. Из окружения вокруг осталась лишь полупустая улица с изредка прокатывающимися мимо автомобилями. Его взгляд ни чуть не отличался от вчерашнего, и в этом женщина лишь убедилась в очередной раз. — Поцелуй меня, — полушепотом выпулила она, теперь не спуская своего взгляда с мужских глаз.       Тахикардия за секунду наросла и перешагнула через полторы сотни. Пустой петербуржский проспект. Не раздумывая ни секунды — каждая из них могла стоить изменения решения — крепкими объятьями Михаил Сергеевич притянул к себе едва устоявшую на земле женщину. Ничтожная секунда. Дыхание Людмилы Юрьевны остановилось прямо там, на пустом проспекте. Разрядом молнии её убило ровно в тот миг, хотя понимание всего кошмара ситуации пришло совсем позже: таких поцелуев в её жизни не было со времен девичества. Единственная проезжавшая мимо машина — возникший из ниоткуда свадебный Mercedes — громким сигналом обвенчала их той ночью.

***

      Из приоткрытого окна в душную комнату просачивались такие нужные капли прохладного воздуха. Грудь женщины быстро вздымалась с каждым вдохом, стараясь втянуть внутрь как можно больше кислорода с каждым разом. Этот момент она представляла много раз в своем воображении — красиво и элегантно поданная холодная месть спустя много лет смирения. Но на самом деле все оказалось абсолютно наоборот. Если раньше эта комната не вызывала никаких эмоций, то теперь Людмиле Юрьевне было неприятно находиться здесь — влажная простынь прилипала к оголенной коже, с которой будто бы сняли скальп в самых нежных местах, и воздуха было невыносимо мало. Двадцать лет она ждала этого момента, чтобы… Что?       Раскрученный в голове ураган из сотен мыслей заставил Людмилу Юрьевну встать с постели неприлично скоро. Следа от ночной уверенности не осталось. Мужское дыхание все ещё часто и томно шипело на противоположной стороне кровати, пытаясь наладить сбившийся ритм, но лицо его было до неприличия счастливым, как и всегда. Лишь единожды бросив на него взгляд, больше наблюдать этой картины женщина не смогла. Сдерживая неприятный ком, что передавливал горло и мешал каждому вдоху, мысленно она благодарила его за одно — сброшенные в кресло её вещи, которые не пришлось собирать по всему номеру. — Сбегаешь? — истошный скрип растянулся над мужским тембром. Промакивая влажный лоб и мокрую грудь одеялом, теперь уже он сидел на другом краю кровати, наблюдая за беззвучным щелчком застежки бюстгальтера, шепотом натягиваемых на горячее тело классических брюк и шелковым плачем рубашки. — У меня рейс, — как можно более равнодушно старалась произнести Людмила Юрьевна. Привычным движением она не с первого раза попала аккуратной ступней в упавшую на один бок туфлю и несколько быстрее справилась со второй. Оставленное в прихожей пальто было небрежно переброшено через предплечье, ведь смысла в нем для дороги до соседнего номера не было. — Прости меня, Люда, — уже вслед закрывающейся двери громом среди разбавляемой сквозняком тишины оказался голос профессора. Решительности закрыть за собой дверь не хватило. — Я до сих пор жалею, что не сказал тебе тогда. Теперь ещё это… Не надо было мне вообще к тебе подходить. Прости дурака, Люда, больше мне ничего не нужно.       Щеки Людмилы Юрьевны неприятно жгло залитым румянцем. Ещё несколько вдохов. Последнее решение оказалось за ней. Под громкий стук каблуков она вернулась назад, вновь не закрывая за собой дверь, и остановилась в самом центре комнаты. Последний раз настоящие извинения в свой адрес она слышала в начале далекого и страшного сентября, да и те растворились в небытие спустя неделю — резким движением воспоминаний предательский эпизод семейной жизни оказался вышвырнутым в настоящее из-под тонны скопившейся над ним пыли.       Она молча стояла посреди номера, не зная, с чего начать. — Я в браке уже тридцать лет, двадцать два из которых мой муж регулярно изменяет мне в нашей квартире с другими женщинами, — до страшного равнодушным голосом начала она. — Я сотни раз представляла, как однажды отомщу ему, как буду получать от одного осознания мести невыносимое удовольствие, но сейчас я чувствую лишь отвращение — к самой себе, — говорить с каждой фразой ей становилось сложнее. Горло пересыхало, ком сжимал связки, и в шаге от каймы ресниц остановилась та самая физически воплощаемая эмоция. — Я хотела понять, почему он это делает, что заставляет его из раза в раз делать мне больно, но вместо этого мне хочется прямо сейчас застрелиться от съедающего изнутри предательства. И что самое страшное — я всё ещё, спустя тридцать лет брака и все его измены, — под гнетом налившихся кровью капилляров темно-темно синие глаза стали практически черными. Спустя короткий и шумный вдох, монолог продолжался. — Всё ещё, оказывается, люблю его.       Молчание, что тугой струной натянулось в маленьком помещении, разбавляла лишь трепещащаяся под волнами ветра тюль. Спустя, кажется, минуту, которая растянулась на целую вечность, вторая попытка уйти вновь обернулась провалом. Решимости в шагах Людмилы Юрьевны уже не было от слова совсем, от чего хватило единственной фразы, сказанной полушепотом мужским голосом, чтобы та остановилась.       — Ты и не поймешь, — коротко и ясно убивает её окончательно. — Ты — другая, таких больше нет. Всё это время я искал тебя в каждом прохожем, в лицах людей на улице, в профилях соцсетей и авторах публикаций. Понимаешь? — продолжало раздаваться эхом за женской спиной. Развернуться сил ей больше не хватило, и это будет последним спойлером. Он, вопреки молчанию, продолжал. Людмила Юрьевна до сих пор не ушла, значит, продолжать стоило. — Таких, как ты — вас просто не существует. Ещё одно доказательство тому: ты любишь так, как никто не умеет и никогда научится. Я бы заключил сделку с дьяволом, чтобы вернуться назад, в нашу ассистентскую, в нашу первую осень, помнишь? — и снова в ответ Михаил Сергеевич получает молчание, но ведь она не уходит, верно? Значит, ещё есть время. — Я бы жизнь отдал, чтобы тогда наплевать на все и быть с тобой. Знаешь, только, от чего мне теперь страшно?       Последние сутки выбивали огромным орудием и тяжелыми движениям из-под устойчивых каблуков Людмилы Юрьевны почву, едва ли позволяя выпрямиться за мгновение до того, как со всего размаха нанести очередной удар. И сейчас она снова села — упираясь лбом во влажные ладони, искать ответ в темном ковровом покрытии не было никакого смысла, но смелости снова смотреть в его глаза не было. Стыд сжирал её изнутри всё быстрее и разливал пунцовые пятна не только по щекам, но и целовал теми шею и грудь женщины. Эмоции продолжаю быть эмоциями, пока не находят физического воплощения. Больно лишь в первый раз.       Переступать через границы морали уже было некуда. Они по-просту были собственноручно стерты за прошедшие стуки. В отличие от Людмилы Юрьевны, в душе Михаила Сергеевича не было и капли стыда — ни за содеянное, ни за собственные чувства, потому без малейшего колебания он оказался перед ней. Прямиком посреди огромного номера темно-синие глаза мозолили взглядом пол, коленями упершись в который, напротив женщины стоял он. Единственное, чего боялся в тот момент Михаил Сергеевич, что прямо сейчас она молниеносно выпорхнет из его жизни и навсегда растворится в лабиринтах бесконечного коридора ровно в следующий после дверного проема шаг.       Терять было нечего — ему так точно. Ласковым теплом мужской кожи оказываются укрыты сжатые в напряженном спазме влажные ладони Людмилы Юрьевны. Всё, что он боялся потерять, прямо сейчас утекало сквозь его же пальцы: искренне желание касаться губами видавших слишком многое ладоней воплощалось в жизнь прямо сейчас. Впервые за свою долгую жизнь Михаил Сергеевич целовал чьи-то руки и делал это так, как описывали в своих самых трогательных романах классики. Кожа Людмилы Юрьевны ненавязчиво пахла амброй и шерстью, кашемиром и приятными цветочными нотами щекотали обоняние её запястья. Ему не хватает нескольких сухих минут, чтобы надышаться этим запахом, на протяжении которых ни разу женские глаза не позволили себе лицезреть этого. Слишком уж много забытого и ещё больше никогда не испытываемого случилось в жизни Людмилы Юрьевны за последние сутки, проведенные рядом с обычным человеком из её прошлой жизни. — Мне до смерти страшно, что прошло так много времени, но я всё ещё готов продать душу кому-угодно, чтобы ты была рядом.       Теперь руки Людмилы Юрьевны стали настоящей плахой, и голова мужчины мирно покоилась в них, наслаждаясь последними секундами тепла, что согревало его едва ли щетинистую щеку. — Людочка… Я тебя люблю, Лю…       Палач в их дуэте оказался определен сам собой. От услышанного, как ошпаренная кипятком, Людмила Юрьевна подскочила с места. Ладони с широко расставлеными пальцами были как будто одернуты от чего-то горячего и парили в воздухе на уровне аккуратных очертаний женской груди. — Не нужно, — коротко, почти криком обрубила она, пока резким движением её ладонь в подтверждение слов вытянулась вперед. Мгновение назад не собирающая подниматься с места женщина оказалась перед Михаилом Сергеевичем в полный рост. Любимые туфли в очередной раз не подвели — не выдали дрожащие колени и уверенно позволили держаться на плаву после очередного удара молота судьбы.       С третьей попытки Людмила Юрьевна окончательно покинула его номер.

***

      Её тошнит — невыносимо и в разы сильнее, чем двумя днями ранее, от чего не спасают даже несколько таблеток стандартного препарата. Обратный перелет становится самым отвратительным временем в жизни: задержанный взлет, ожидаемый уже в полном людей самолете, духота вокруг, которая совсем скоро начала покалывать женские щеки и лоб. Её сердце, а точнее то, что от него осталось, сегодня было разбито окончательно и всё тем же отбойным молотком. Всего, чего теперь хотелось всегда сдержанной и уравновешенной Людмиле Юрьевне — забиться в самый дальний, самый темный угол огромной комнаты, сжать ладонями изо всех сил волосы и навзрыд зареветь. Мобильник продолжал молчать вторые сутки — рабочие чаты не замолкали и редкие звонки всё же пробивались из «южного гнездышка» сквозь несколько тысяч километров; очередная попытка позвонить мужу заканчивается ничем, и смахиваемая вниз шторка уведомлений была украшена единственной реакцией на сообщение, отправленной сутки назад, — от дочки. Мобильник молчал. Всю осознанную жизнь она посвятила человеку, который, кажется не заметил её отъезда, пока где-то по миру бродил другой, готовый подписать кровью самого себя Сатане, чтобы быть рядом с ней.       По прилете домой телефон Игоря Андреевича продолжал висеть вне зоны доступа. Ледяными пальцами вызывая такси, Людмиле Юрьевне остается молиться лишь об одном — пусть случается всё, что угодно, лишь бы снова не застать ту картину. Ей стоило лишь случайно перепутать иконки рабочего мессенджера с банальным браузером. Местный интернет не подводит и за долю секунды показывает с пометкой «Важное» главные новости последних часов. Ей не нужно даже вчитываться — огромным заголовком «На месте крушения рейса обнаружен бортовой самописец» само впечатывается в остатки женского разума. Отвратительная тошнота достигает в ту же секунду своего апогея.       Едва рассматривая окружающее пространство сквозь плотную пелену, повисшую теперь перед глазами, под марш пульса в висках Людмиле Юрьевне хватает самообладания добраться до ближайшей скамейки, которая оказывается в несчастном метре от неё.       Дальнейшие события она помнила смутно. Раз за разом большой палец скользит по экрану телефона в бессмысленных попытках наконец дозвониться до единственного абонента. Обменяться номерами с Михаилом Сергеевичем они успели в первый же час встречи. На том конце также упрямо твердили «Абонент временно недоступен». Слово «временно» успокаивает воспаляющееся сознание, но воздуха в груди всё-таки не хватает даже спустя учащенное донельзя дыхание, и что-то мокрое то и дело скатывается по ладоням с экрана. Глаза невыносимо печет, но раз за разом упрямо она продолжает набирать один и тот же номер, каждый раз надеясь наконец услышать на том конце теперь невыносимо знакомый голос. Примерно на сотой попытке терпение гаджета заканчивается — он попросту отключается, перегревшись до предела, прежде утопленный женскими слезами так, как не смог бы ни один ливень. Пальцы продолжают скользить уже по черному экрану, потому что поверить в это невозможно.       Когда туман, запеленавший насквозь её сознание, едва начинает рассеиваться, от картины, что разворачивалась вокруг женщины, черные волосы на её голове встают дыбом. Небольшая толпа из персонала и обычных неравнодушных людей, прибывших с ней одним рейсом, окружала Людмилу Юрьевну в плотный круг. Сама она, обхватив свои колени мокрыми руками, раскачивалась из стороны в сторону, пока так и не вернувшийся в сознание мобильник с уже разбитым экраном мирно доживал последние минуты на полу. Сухие и искусанные до крови губы упрямо твердят «временно, временно, временно…».       Дорогу до дома Людмила Юрьевна не помнила вовсе. Внутренний голос продолжает твердить «временно недоступен», хотя ещё в аэропорту все становится ясно: оказавшиеся в свободном доступе для сотрудников списки прошедших посадку на тот самый рейс и его имя, судорожно трижды пропущенное прежде, чем стать замеченным ею. Как и пропущенный он сам много лет тому назад, оказавшийся замеченным лишь как несколько дней назад. Похоронным маршем женские каблуки одну за другой медленно венчают треском кафельные плитки на лестничной клетке пока ещё их дома с предчувствием катастрофы. Дверь собственной квартиры, перед которой она стояла сотни тысяч раз до сегодняшнего дня — в связке ключей, вытянутых спустя долгие минуты поисков, она не находит ни одного подходящего и знакомого, будто весь этот комплект был чужим. От всей абсурдности ситуации ей становится тошно и настолько всё равно, что банальная усталость заставляет Людмилу Юрьевну прямо возле двери своей квартиры осесть на торец чемодана. Она не понимает, что происходит вокруг, чего ждать и вообще как жить дальше. В пороге квартиры, по глупости замкнутой на защелку, открывавшуюся снаружи одним из ключей, её взгляд встретился бы с парой черных женских сапог и оставленной на комоде рядом сумкой, которые вовсе не подходили друг другу. Глубоко в душе она сейчас боялась именно этого.       Ждать долго не приходится: если верить наручным часам, просидела так в пороге своей квартиры Людмила Юрьевна недолго, жалких полтора часа. Из пустых размышлений её безбожно выдергивает звук проворачивающейся у её виска защелки, а затем и наклоненной к полу ручки. — Это были лучшие три дня моей жизни, — протягивается сиплым прокуренным голосом где-то из глубины квартиры. Очередная ссадина на сердце женщины уже не брызгает кровавыми каплями. Нет, только не сейчас.

Ты — другая, таких больше нет.

— Представь, как было бы классно, если бы она не вернулась? — продолжает всё тот же противный голос уже тише, словно полушепотом, словно на ухо, как самые сокровенные желания.

Таких, как ты — вас просто больше не существует.

— Мгу-у, — глухо протягивает родной тембр. От голоса на глазах Людмилы Юрьевны снова проступают слезы, которые, казалось бы, давно закончились. Эмоции остаются лишь эмоциями, пока не находят физического воплощения. — Я наберу тебя на неделе, и только попробуй не взять трубку, — противно слащавый, каким он никогда не был с ней, голос сменяется очередным скрипучим звуком, а следом доносится легкий шлепок и короткий визг.

Ты любишь так, как никто не умеет и никогда научится.

      Людмила Юрьевна все продолжала молча внимать происходящему на её глазах «прощанию Славянки», отголоски которого доносились в подъезд через раскрывающуюся всё шире дверь. Она будто лишний раз твердила наивно упершейся лопатками в стену женщине одно и тоже: тыкала котенка носом в лужу.       Все-таки вываливавшаяся спустя минуты из её квартиры женщина замирает на месте, лишь позже начиная бегать взглядом по углам этого треугольника. — И вам здравствуйте, — непривычно низким тембром протягивает Людмила Юрьевна, наконец выпрямляясь во весь рост, но всё ещё оказываясь ниже. Отличные все-таки туфли были выбраны для выступления.

Я бы все отдал, чтобы тогда наплевать на все и быть с тобой.

      Смотреть в распахнутые настежь двери своей квартиры теперь ей тошно ещё больше. Растерянная девушка удаляется из виду также быстро, как очередные свежие раны на сердце Людмилы Юрьевны затягиваются грубыми рубцами. Ярко-синие глаза мозолят пол или носки собственных лодочек, что ещё вчера в спешке были сброшены на пороге чужого номера, как это делают обезбашенные школьники в гостях у одноклассников. Сейчас ей не хватает сил даже поднять на него глаза. — Ключи, — сухо шепчут губы Людмилы Юрьевны, пока влажная ладонь теперь без всякого труда вытягивает из кармана пальто всё ту же связку. Между женских пальцев сжимается именно тот ключ, который прежде найти не удавалось. — Не смогла открыть, и телефон, как назло…       Из другого кармана появляется вдребезги разбитый мобильник, который и без того давно стоило обменять на новую модель. — Сел, — как будто в подтверждение тому она нажимает на кнопку блокировки, после чего весь дисплей загорается мельчайшими разноцветными фигурками. Остается последний шаг.       Медленно и плавно, как это делают тяжелые бутоны пионов после проливного дождя в мае, взгляд Людмилы Юрьевны перемещается сначала на идеально гладкую стену подъезда, скользит на всё ещё раскрытую настежь дверь и разбивается о глаза оказавшегося напротив мужа.       Она молчит — будто никогда не умела говорить; ярко-синие глаза становятся всё темнее с каждым тяжелым движением груди, настырно продолжающей затягивать в обезжизненное тело всё новые порции воздуха.       Шел двадцать третий год, и вопреки обещанному «больно будет лишь в первый раз» каждый новый эпизод этой истории разрывал душу на более мелкие осколки; вопреки здравому смыслу память для чего-то хранила у себя каждую главу в мельчайших деталях, хотя ни один из них не был похожим на предыдущий — ни одна из них не была похожа на другую. Ни одна из них не могла даже близко оказаться сравнимой с ней.       Молчание не могло тянуться бесконечно, но прерывать его Людмила Юрьевна не торопится. Она готова была до конца жизни оставаться на пороге своей квартиры, если бы в конце узнала ответ на один единственный вопрос «За что?». Когда-то всему приходит конец. — Как конференция? — равнодушный голос бросает лишь два слова. Он проигрывает и наконец отводит взгляд в сторону. Тяжело скрещивая руки на груди, мужской голос затихает. Единственный шаг отделяет его от того, чтобы молча направиться вглубь квартиры — одно любое её слово.       Молчание продолжает царапать все вокруг. Глаза Людмилы Юрьевны окончательно становятся синими — каким было море на катерных прогулках в их совместный отдых, каким глубоким Байкал казался сверху. Её молчание продолжается. Она всё ещё ждет ответа на один единственный вопрос.

Я всё ещё готов продать себя сатане, чтобы ты была рядом.