Люблю

      Свою блудную дочь «маленький северный рай» встречал с самыми распростертыми объятиями. Июльское тепло радовало местных в этом году как никогда, а день свадьбы, наспех выбранный парой месяцев ранее, пророчился быть самым жарким днем лета. С трепетом ручка небольшого чемодана сжималась в ладони женщины, пытавшейся рассмотреть вокруг абсолютно каждый уголок. Попытки найти здесь что-то знакомое разбились об огромный груз лет их разлуки.       От легкого порыва ветра, заключившего Людмилу Юрьевну Аванову в объятья на выходе из аэропорта, край черного шелкового платья аккуратно вспорхнул ввысь, следующим же шагом возвращаясь на прежнее место. Шаги Игоря Андреевича рядом были намного тише цокота каблуков и шума крошечного чемодана из ручной клади. За его спиной шелестели колесики багажа, пока свободная рука что-то быстро перебирала пальцами по экрану мобильника. После выхода из самолета они не обменялись даже парой фраз — ничего нового в их жизни за пять часов перелета, проведенных в разных концах салона, не случилось. Как и за последние несколько лет.       Неожиданно яркое солнце с первых шагов ослепило Людмилу Юрьевну. На мгновенье она остановилась прямиком посреди выливающейся вместе с ней на улицу толпы — в попытках найти среди встречающих одного единственного парня.

Мамуль, завтра нужно быть на экзамене от кафедры, никак не получилось отпроситься, но не переживай, Дима вас встретит, все будет хорошо

— Людмила Юрьевна, — намного громче гама других голосов раздалось в нескольких метрах от них. Вскинув одну руку ввысь, высокий мужчина тут же оказался замеченным. Лицо Людмилы Юрьевны украсила теплая улыбка, стоило той узнать в нем своего будущего зятя. Она успела лишь оглянуться по сторонам в попытках найти отставшего где-то на выходе от неё мужа; мужская рука совсем скоро перехватили ручку её чемодана, а вторая в тот же момент мягко приобняла знакомую женщину — будущую законную тёщу. — С приездом, — короткого движения его руки и раскрытой по привычке женской сумки хватило, чтобы успеть абсолютно незаметно «подкинуть» что-то важное своему адресату. Незаметно для всех вокруг: плотный белый конверт с несколько примятыми углами легким движением упал на дно привычной для ручной клади сумки, а следом и в поле зрения Людмилы Юрьевны.       Женское сердце легко кольнуло. Растерянный её взгляд в миг оказался переведенным на парня, который, как ни в чем не бывало, стоял рядом и, видимо, ждал хоть какого-то внятного ответа на свой вопрос. — Это… Что? — Игорь Андреевич отстал что-то от вас, — словно и не было предыдущей фразы растерянным голосом. Несколько секунд спустя наметить место той самом точки над «i» ему пришлось, стоило только женщине, не вынимая того из сумки, приоткрыть конверт. Словно вновь обнимая её, ладони парня остановили едва влажные руки в шаге от неминуемого. — Посмотрите, когда будете одна, — полушепотом пронеслось рядом с её виском. — Вот это жаришка у вас тут, — чересчур громко за спиной Людмилы Юрьевны раздался голос мужа, заставляя ту вздрогнуть. — Город встречает старых знакомых, — все с той же счастливой улыбкой Дима наконец шагнул в сторону, крепко пожимая руку будущего тестя. — Алина с полчаса назад звонила, сказала, что совсем скоро освободится и оставила целый алгоритм «кого-куда-как» встретить и отвезти.       Вслушиваться Людмила Юрьевна перестала ещё пару словами ранее, а понимать смысл происходящего вокруг ей было и вовсе сложно. Теперь все её мысли, вся она были там — прямиком в судорожно прижатой плечом к её грудной клетке сумке, в белом повидавшем жизнь конверте. Мужские голоса что-то бурно обсуждали и смеялись на фоне приостановившейся реальности: общий язык они нашли ещё в первую встречу, когда переволновавшаяся Алина приезжала с Димой в «южное гнездышко» несколько лет назад. Всё, что оставалось делать ей — улыбаться и иногда кивать.       Разговор быстро и плавно перетекал в оказавшийся на странность прохладным при сегодняшней погоде автомобиль. Аккуратно он скользил по уже незнакомым их семье улицам, но оставшуюся в одиночестве на заднем сиденье Людмилу Юрьевну мало волновал пейзаж за окнами. Мягкие потоки воздуха резко контрастировали с горящим от непонятного стыда её лицом. Голубые глаза ни на секунду не оказались спущенными с зеркала заднего вида; за первые несколько минут их поездки они пересеклись в нем взглядами с будущим зятем с сотню раз. На сто первый терпение закончилось. Веселая, судя по тембру, мужская беседа на передних сиденьях продолжалась.       Мокрые женские руки не дрожали так с самого момента взлета. Паническая боязнь самолетов теперь навсегда будет преследовать её, но выхода «быстрее» просто не было — отговаривала себя она, глубоко внутри надеясь на закон «парных случаев», о чем было страшно признаться самой себе. Бесшумно конверт оказался оставленным глубоко в сумке, а её влажная кожа с первых секунд почувствовала под собой исписанную маслянистыми чернилами бумагу.       С каждым ударом сердце её было готово выпрыгнуть наружу, и каждая новая пульсовая волна на запястье могла оказаться последней. В очередной раз встретив в зеркале глаза парня и пропустив через легкие глубокий вдох, взгляд Людмилы Юрьевны с немым свистом наконец раскрыли этот ящик Пандоры. Под пальцами едва слышно скрипнула свернутая бумага. Без всякого контроля глаза полетели вперед по исписанным плохо разборчивым почерком строчкам.

Люда, я знаю, что ты никогда не прочитаешь это — потому и пишу. Ты ушла час назад и весь этот час нервно шагала там за стенкой из стороны в сторону: от двери к окну, от него — к ванной, оттуда — снова к окну, и так несколько раз. Ты сильная, самая сильная женщина, которую только встречал. Ты смогла уйти, а у меня не хватило сил даже сказать до конца то, что всю жизнь, сколько тебя помню, нужно было сказать.

Обратный перелет я не переживу, я знаю — и знал это ещё несколько дней назад. Мог не пережить и этот, но, видимо, судьба есть, потому мы и встретились. Заряда кардиостимулятора хватит ещё от силы на пару часов. Смешно, но, кажется, это можно считать предсмертной запиской? Люда, ты никогда этого не прочитаешь, потому и пишу. Последние сутки моей жизни стоили того, чтобы её прожить. Если было бы возможно — продал не только душу, но и всего себя. Ты слишком быстро сбежала, мне уже далеко не двадцать, и, конечно, я не лучший мужчина в твоей жизни. Я бы тоже сбежал от себя. Спасибо тебе, Люда, за эти два дня. Они стоили того, чтобы жить эту жизнь.

Ты никогда не прочитаешь этого, и позвонить тебе я уже не смогу, но я не забуду твой счастливый смех — надеюсь, счастливый. Тогда, в нашей ассистентской, он был точно такой же — я помню. Только сейчас понимаю: ты ни капли не изменилась. Какой я идиот, что вообще всё это устроил. Надеюсь, ты никогда этого не узнаешь; да и откуда. Ты никогда этого не прочитаешь, поэтому и пишу. Считаю это своим чистосердечным признанием.

Я тебе лгал. Все годы, которые существует этот конгресс — из года в год — я приезжаю сюда ради одного. Ради тебя. Это мой единственный шанс увидеть тебя, пусть издалека, из самого последнего ряда, из толпы, но иметь возможность видеть тебя. Знал бы я, что такую решительность дарит разряжающийся аккумулятор аппарата с твою ладонь, вшитый под ключицу, никогда бы не согласился на его замену, как и сделал в этот раз. Каких глупостей я натворил вчера, Люда…

Ты никогда не прочитаешь, потому и пишу. Прости меня, Людочка. Прости, что всё это устроил, влюбленные мужчины способны на многое, но я никогда не думал, что на такое. Я тебя люблю, Люда, всю жизнь любил тебя одну и до последнего вдоха, пока не отгремит последний удар моего уставшего жить сердца, я буду любить тебя одну. Только тебя, Людочка. Я завидую твоему мужу и всю жизнь это делал.

Ты любишь его, и я это тоже знаю. Не дай Бог никому любить так, как ты его, Люда. Он не стоит и одного седого волоска на твоей голове, но ты любишь так, как не умеет никто. Я тебя предал, Люда. Сбегаю из этой жизни, как последний трус, натворив всего и не сумев тебя остановить. Ты никогда не будешь это читать, поэтому и пишу. Веду себя как последний подлец. Надеюсь, ты забудешь всё, что тут произошло и не будешь винить себя. Надеюсь, ты забудешь и меня, как уже однажды сделала это.

Я никогда не забуду твои синие глаза. И как ты смешно морщишь нос. И как смущено краснеешь. И как стесняешься своей улыбки. Безумно завидую твоему мужу — он видит это каждый день.

Сегодняшний день — лучший в моей жизни. Надеюсь, его ты тоже забудешь и никогда не вспомнишь.

Спасибо за жизнь, Людочка.

Спасибо жизни за тебя.

      Невыносимая резь в глазах пробила виски ровно в ту же секунду, когда взгляд Людмилы Юрьевны переместился на уже затертое до дыр зеркало. Словно предвкушая происходящее, его взгляд уже ждал.       Постепенно мир вокруг начал возвращаться в жизнь женщины. И оживленные разговоры до боли родным голосом, и промокшая насквозь ткань платья, прилипшая неприятным шорохом к груди. Наощупь влажная и уже вовсе не хрустящая бумага оказалась упрятана на самое дно сумки в тот самый конверт. Сковавшая пальцы дрожь только выдавала, да и раскрасневшиеся глаза, из которых лились слезы упрямым градом. Голоса вокруг оказывались всё ярче.       Когда автомобиль наконец остановился у подъезда многоэтажки, который в длинном списке дел Алины был точкой назначения путешествия её родителей, женский разум несколько прояснился, и следа от тумана, заполонявшего не так давно все сознание, не осталось. Жарким воздухом несколько свежих пощечин оставили на лице Людмилы Юрьевны алые пятна, которые в последнее время оказывались замеченными по поводу и без того. — Игорь, — одно ласковое движение ладонью — невесомое падение мраморной кисти на плечо мужа — заставило Игоря Андреевича, медленно вытягивавшего ручку из чемодана, обернуться. — Мне нужно съездить в университет, — едва ли сама она верила в этот обман: подводила даже нервно задрожавшая в тот же миг щиколотка. — Ты не будешь против, если Дима меня свозит? Не на долго…       И вместо всякого, придуманного в её воображении сценария, в реальность воплотился самый неожиданный. После короткого кивка на той самой, опаленной жаром щеке оказывается сухой след мужских губ. — Конечно, поезжай.       Тремор в ногах сошел на нет лишь когда все вещи из автомобиля переместились на ближайшую неделю в их квартиру. На соседнем с Людмилой Юрьевной сиденье, как будто ничего не произошло, вновь сидел будущий зять, наперед знавший пункт их назначения, и дело было не в подслушивании чужих разговоров. — Никто не знает об этом письме, — насколько то мог себе позволить спокойно начал Дима, пока автомобиль медленно тронулся с места. — И Алина не знает; и я его не читал — мне совесть не позволила продолжить после того, как на глаза попалось первое слово. Адресата угадал?       Спустя затянувшуюся паузу, неожиданно пришло осознание — короткими ноготочками тонкая шелковая ткань настолько сильно впивалась в кожу в сжатых кулачках, что даже успела оставить след в мелкую сеточку. — Получается, ты всё знал, — медленно подбородок опустился на грудь Людмилы Юрьевны, выражая одновременно несомненное согласие и невыносимый стыд, найденный виновником внезапных пожаров на лице. — Ненавидишь меня?       От страшного шепота по коже парня прокатилась огромная толпа мурашек; утопленная в пол педаль тормоза заставила иномарку чересчур резко и неожиданно застыть на месте, оставляя от того длинный бурый протектор ремня безопасности на плече и ключице женщины. В салоне моментально повисла гробовая тишина, терпеть которую с каждой секундой было всё более невыносимо. — Алинке не рассказывай, пожалуйста, Дим, — смелости оторвать взгляда от собственных ладоней, выбора не смотреть на которые у неё не было, ей не хватило. — Я сама… Как-нибудь, нужно найти слова… — Не ненавижу, — громом тихий голос парня проблеснул во вновь натянувшемся молчании. — У меня нет для этого ни одной причины. — Не ври, — на полуслове она оборвала его. Несмотря на всё не проходящее ощущение жара по лицу, эти два слова придали Людмиле Юрьевне столько уверенности, что теперь она упрямо смотрела в его глаза, решаясь на необратимое. — Из-за меня он погиб. Ко мне приехал. Мне написал это письмо. Я его не остановила. За всё это по отдельности уже можно ненавидеть, а если вместе…       Терпения выслушать всё это мужчине хватило едва ли — весь монолог, звенящий то и дело переходящим на шепот голосом, он выслушал от начала и до немой паузы, наполнившей глаза Людмилы Юрьевны алыми бликами. Терпение ему точно досталось от отца. — Он был счастлив? — абсолютно спокойно раздалось в салоне автомобиля его голосом. К тому времени уровень стыда в душе женщины уже давно достиг апогея, от чего отведенный куда-то в сторону взгляд её дрожащих глаз замер в отражении правого зеркала заднего вида на пейзаже полупустого летнего дворика жилого комплекса. Если бы она знала правильный ответ на этот вопрос, тут же выдала бы его. Молчание закручивало тугую веревку из этих мыслей на шее женщины, пока следующая фраза не «выбила табуретку из-под ног». — А вы?       Теперь соврать не получилось бы — самой себе это делать за много лет она так и не научилась. Медленно дрожащие пальцы прогладили шелковый край платья, повторяя за движением рук путь глазами, в финале наконец возвращаясь к лицу парня. Коротко и совсем с виду неуверенно её подбородок дрогнул. — Да, — хриплым шепотом выпалила она в ту же секунду. — В таком случае у меня нет никакого права ненавидеть вас за ваше же счастье. — Отвези меня, пожалуйста, к нему, — едва слышный голос задевал самые тонкие ниточки души. Он и без просьбы знал настоящую конечную точку их путешествия и, правда — не ненавидел ни её, ни собственного отца. Огромным и однолюбчивым сердцем Дима, видимо, тоже пошел в него.

***

— Привет, — шепотом ударилось о бессчетное количество разноцветных мраморных плит, похожих одна на другую. С черного камня, отполированного до блеска миллиардами песчинок в струях бесконечного ветра, растягивая выгравированную серым улыбку по губам, Михаил Сергеевич Ворсин смотрел на неё снова. Без пафоса, черных очков и траурных вуалей собственной персоны Людмила Юрьевна Аванова сжимала в непревычно влажных ладонях девять темно-алых гвоздик. Здравый смысл и подсознание просто не позволили ей получасами ранее выбрать ещё один бутон. — Снова с корабля на бал, получается, — по женскому лицу прокатилась горькая усмешка, тут же растворившаяся в ужасном спазме каждой, даже самой крошечной мышцы. Стоило ей снова взглянуть в мужские глаза — очередная усмешка. Нет — обман слуха, иллюзия. Ещё, и ещё, и снова. Один за одним, лишая любой возможности сделать вдох, короткие всхлипы сковывали напряженные голосовые связки настоящей судорогой. Не так она представляла их следующую встречу. Она никак не представляла её вовсе, хотя времени представить было не так много со стремительным развитием тех неизбежных событий. — Прости меня, Миш, — в перерыве между очередными сериями всхлипов едва слышно шептали напряженные губы. Она сама даже не заметила, как оказалась на земле — прямиком коленями на раскаленной июльским солнцем земле.       И если полгода назад чувство вины кусало Людмилу Юрьевну за то, что останься она всего на пару часов дольше — опаздав на свой рейс, заставив его пропустить свой — ничего бы не случилось; теперь оно огромным булыжником придавило всю её к земле. «Ничего было нельзя изменить,» — убеждал здравый смысл, пока изо всех сил совесть кричала наперекор абсолютно противоположное. — Если бы я знала, что всё закончится так, я бы не приехала на эту конференцию — никогда бы не согласилась даже стать слушателем; не осталась бы в этой специальности, не пошла бы на нашу кафедру… Я спасала сотни и тысячи жизней, чтобы что? Оборвать одну единственную?       Солнце изрядно пекло, от чего черные волосы быстро стали обдавать шею и затылок отвратительным жаром. — Ты никогда не прочитаешь, — через очередную горькую усмешку истошно вырвалось из женской груди. — Прости, что не приехала с тобой попрощаться. Прости, что сбежала тогда от тебя. Прости меня за всё, Миш… Никакая я не сильная, Мишка.

***

      Затеянный Алиной в тот же вечер семейный ужин прошел на самом лучшем уровне, которого можно было ожидать при всем раскладе событий. Первые минуты знакомства с будущей свахой Людмила Юрьевна медленно проверяла «почву» под ногами, иногда стыдливо тупя взгляд. Уже к концу первого часа женщина была уверена — слова, сказанные Димой сегодня в машине, были самой настоящей правдой, от чего лишний камень медленно скатился с её души. Создалось ощущение, что даже Игорь Андреевич за сегодняшний вечер лишь несколько раз обратил внимание на свой мобильник, увлеченно что-то обсуждая с зятем. Сердце Алины при виде этой идиллии замедляло ритм, а неприятное волнение в груди постепенно сошло на «нет», позволяя к концу вечера ей удобно пристроиться на груди жениха.       Лишь накрывшая город ночь заставила всю семью разбрестись по домам. Путь до квартиры, арендованной для родителей невесты по счастливой случайности в том же самом подъезде на несколько этажей ниже, занял всего пару минут. Спокойствие медленно растворилось и в душе Людмилы Юрьевны: необъяснимое даже самой себе чувство внутри терзало и томило её неизвестностью, притупившись лишь спустя несколько бокалов сухого белого вина и приятные разговоры со свахой. Тишина же, воцарившаяся вокруг сразу за порогом их квартиры, возвращала то неприятное чувство назад, что вполне можно было списать на волнение перед важным событием. — Ты ведь не в институт ездила? — уже прикрывшая глаза Людмила Юрьевна легко вздрогнула от такого вопроса. Раздавшийся спустя больше чем час молчания, он моментально заставил её сердце затрепетать в груди. Медленным движением её ладонь, прежде обнимавшая мужа со спины, проскользнула чуть выше, останавливаясь где-то в районе обтянутой кожей ключицы. Верного ответа на вопрос женщина не знала, и на помощь ей не пришли ни жизненный опыт, ни ученое звание, ни годы совместной жизни. Словно сбрасывая с себя всю невидимую броню, остатки одежды и даже кожу сейчас и впредь она решила — в их паре лжи уже достаточно. — Не в институт, — тяжело разлилось в радиусе нескольких сантиметров от шеи Игоря Андреевича, который уже спустя несколько коротких движений пристально смотрел на её лицо, ожидая раскаяния.       Вместо него глаза Людмилы Юрьевны дрожали от страха и сверкали в тусклом свете Луны и уличного освещения, пробивавшемся сквозь портьеры. Спустя минуту этой пытки она не проронила и единого слова, но кровь в висках застучала так, что наверняка слышал это даже он. — Решила молодость вспомнить? — упрека в тембре тогда хватило, чтобы в уголках глаз, теперь не смевших смотреть на мужа, собрались слезы. Женское лицо моментально залилось пунцовым блеском, и, пожалуй, единственное, чего она всё ещё не поняла — как ему все годы удавалось так искусно управлять ею, и как она сама до сих пор не переняла этого мастерства.       Под шорох простыней мужские пальцы медленно подобрались к горячему лицу, больно сжимая её щеки и не оставляя шансов. По-настоящему страдальческий взгляд снова забился прямиком в его глаза, пока слезы под силой тяжести быстро начали стекать вниз, бесстрашно рисуя сырые пятна на наволочке. В пору было завыть, как раненая волчица, или хотя бы заскулить побитой собакой, но она упрямо молчала, пытаясь коротким вдохами добрать в легкие хоть глоток воздуха. — Ты спала с ним? — Прости меня, пожалуйста… — в такт стекающим слезам шептали женские губы. Оставаясь сжатыми, те оказывались больно закусанными, от чего вскоре мелкая трещинка кожи на щеке закровила, прибавляя вкус металла этому коктейлю.       На последнем слове хватка его рук сильно ослабла, прежде резким движением оттолкнув от себя её лицо. — Шалава, — со свистом сорвалось с губ Игорья Андреевича, моментально горящим клеймом прилипая к лицу жены.       Повисшее в воздухе вновь молчание теперь разбивалось вдребезги о короткие судорожные всхлипы, скоро заполнившие его целиком. Кроме них, во всей квартире стояла гробовая тишина, но до слуха Людмилы Юрьевны всё её долетало эхо единственного слова, доводя весь фонтан эмоций внутри до предела.       Почему-то встревоженное сознание твердо решило, что Игорь Андреевич точно успел уснуть за считанные минуты. Стараясь не потревожить его сна, едва ли её ступни успели коснуться пола. Резким движением крепких рук женское тело было возвращено на прежнее место, припечатавшись к постели ровно в ту же секунду. Плотно сжатая в кулаках простынь застонала от впившихся в её белое полотно ногтей, пока сама Людмила Юрьевна лишь успевала жадно хватать воздух ртом. Градом льющиеся теперь из её глаз слезы стекали горной рекой по вискам вниз, теряясь у корней волос и в полотне успевшей стать мокрой наволочки.       Его ладони тем временем уже больно сжимали женские плечи, будто бы в её теле были силы или смелость сейчас сбежать прочь. Она никогда не знала своего мужа таким, от чего с каждой секундой страх лишь копился, заставляя напрячь все мышцы хрупкого тела, которые тут же нарисовали на покрывшихся пятнами животе и груди красивый рельеф.       Этот бой был неравным, и оказался проигранным ещё до начала: теперь ей оставалось лишь ждать конца, иногда посильнее закусывая изнутри щеки, чтобы не заскулить от боли, и мысленно пересчитывать воображаемо вкладываемые один в другой опавшие лепестки алых тюльпанов.       Казалось, что эта ночь длилась бесконечно. Алеющая полоска зари тускло пробивалась сквозь горизонт, видневшийся с балкона кухни, пока на часах время близилось к четырем утра. Дрожащей ладонью ледяной стакан воды — третий по счету — был залпом выпит Людмилой Юрьевной, закутавшейся в белый махровый халат. Единственная мысль, вертевшаяся настырно тогда в её голове — «нужно поспать» — скоро вернула её в спальню.       В очередной раз стараясь быть как можно тише, халат был сброшен ещё у двери, и беззвучно абсолютно голое тело легло на слегка влажную постель, успевшую стать прохладной от сквозняка приоткрытой фрамуги. Также, как уже вчерашним вечером, её тонкие руки с едва заметной венкой на левом предплечье ласково обвили мужа со спины. Шумное дыхание Игоря Андреевича, вырывающееся из раздутых крыльев носа, обожгло её прохладную кожу: моментально стало понятно — в этот раз точно спит. Оставив невесомый поцелуй на мокром затылке, уснуть, и правда, у неё получилось — с застывшими на щеках дорожками слез и лишь невыносимо крепко прижавшись кожа к коже; но главное — получилось.

***

      Растаявший утром туман будто унес с собой всё, что произошло прошлой ночью. Уже стоя в звенящем зале дворца бракосочетаний, терпения сдерживаться хватало едва ли, и дело было вовсе не в счастливой материнской слезе. Подкатывающий к горлу Людмилы Юрьевны тугой ком пережимал что-то важнее артерий, на мгновенья запрещая совершать даже короткие вдохи, на что было удобно списывать легкое чувство тумана, привычное перед потерей сознания.       Отголоском где-то вдалеке слуха всё ещё звенело последнее, произнесенное мужем слово.       Идеально сидящее на Людмиле Юрьевне платье из светлого шелка струящимися волнами стекало с её бедер, обрываясь на середине голени ажурным люрексом оверлока. Когда воздуха вокруг оказалось уже совсем мало, она все-таки набралась смелости, и отступать уже, как оказалось, было некуда. Дрожащий взгляд синих глаз медленно переполз на Игоря Андреевича, пока где-то на фоне до сих пор продолжалась кажущаяся бесконечной клятва. — Игорь… Мне нехорошо, — почти беззвучно содрогнулись её губы, на что мужчина успел лишь обернуться.       Влажным холодком ладонь Людмилы Юрьевны как-будто попыталась зацепиться за руку мужа, но тут же крепость хватки сменило легкое чувство прохлады от соскользнувшей по коже ткани. — Люда, Люд, — туман запеленал в тот же миг всё, что было перед взглядом женщины, и спустя уже минуту медленно осев на пол в его руках, она окончательно лишилась сознания. Мужское сердце начало быстро пропускать экстрасистолы, стоило ей лишь на пару десятков секунд отключиться от происходящего вокруг.       Перепугались тогда в ЗАГСе и Игорь Андреевич, и все немногочисленные гости праздника не на шутку. Банальное волнение и, возможно, июльская духота были удачно списаны на причину такой «внезапной» потери сознания. Спустя пару минут, пришедшая в свое обычное состояние Людмила Юрьевна напрочь отказалась от любой помощи и даже стула. Заметит она лишь намного позже, когда придет время покидать зал: крепкой хваткой одна рука мужа держала её за талию, а другая ладонь невыносимо ласково перебирала её влажные и холодные пальцы. Уже тогда даже сквозь ткань его костюма она плечом ощущала сильные удары сердца в груди, не придавая тому большого значения.       К вечеру, когда ясность давно и абсолютно вернулась в сознание Людмилы Юрьевны, она была готова рвать волосы на своей голове, вспоминая тот момент. Всё дело было в простом и банальном. Пока она стекала на пол по его рукам, где-то в теле Игоря Андреевича «рванула» настоящая бомба замедленно действия — растрескавшиеся от резкого скачка давления фиброатеромы в крошечных коронарных сосудах крепкого сердца парализовали его работу и, как оказалось позже, свадебный банкет.       Вместо него Людмила Юрьевна, едва ли не сливающаяся тоном кожи с цветом стен тусклых коридоров больницы, прижимала к своей груди так и оставшийся с вызова бригады скорой в её руках пиджак мужа, пока медленные шаги наивно пытались коротать бесконечные минуты неизвестности. Хуже всего для неё было находиться «по ту сторону баррикад».

***

      Непривычно ярким светом заливался весь мир вокруг едва ли набравшегося сил открыть глаза мужчины. Неприятные звуки, заполонившие всё, как это казалось воспаленному сознанию, навязчиво напоминали о подкатывающей к горлу тошноте. Увы, даже несколько попыток вспомнить, как закончился вчерашний день, не привели к успеху — медленно перемещая взгляд по окружающим его стенам, Игорь Андреевич будто пытался так нащупать выпавший из его памяти осколок жизни. Монитор коротко запищал, когда наконец в поле зрения мужчины попала она.       Едва ли держась на краю табуретки, прямиком у его ног с собранными явно наспех и давно на затылке темными волосами тихо-тихо сопела Людмила Юрьевна, подтянув под щеку сложенные ладошки. Нескольких криков аппарата хватило, чтобы так коротко овладевший женщиной сон растворился. Следом за резким звуком, даже не успев распахнуть глаза, она выпрямилась, покидая ставшую за последние сутки своим пристанищем табуретку. Пары секунд оказалось достаточно, чтобы оглядеться по сторонам и полностью вернуться к реальности; с другого конца кровати, как будто ничего не произошло, абсолютно спокойным взглядом на неё смотрел Игорь Андреевич. — Ты не уехала? — в его голосе теперь было что-то не так. Виной тому были интубационная трубка, на размер больше расчитанной, или остатки наркоза: разбираться ей не хотелось, да и желания, если честно, не было. Коротким отрицательным движением она открестилась от всех вопросов, пока неприятная судорога крепко обнимала её перенапряженные, как и всё тело, связки. — Что-то болит? Воды? — несколько неуверенных, шатких шагов сократили и без того небольшое расстояние между ними до пары десятков сантиметров. Как будто впервые смотря в мужские глаза, над изученным до последней морщинки лицом нависала Людмила Юрьевна, наспех поправляя всё, что попадалось под руку — и покрывало, подоткнутое до самой шеи, и бледно-серые провода датчиков, и даже тонкую дренажную трубку, заполненную темно-алым экссудатом. Коротких, длиной в считанные секунды касаний хватило Игорю Андреевичу, чтобы понять — от её кожи исходил настоящий жар. Суетливыми пальцами за несколько минут молчания она перетормошила каждую складку на мужской постели, наконец застывая вновь, как провела тут все прошедшие сутки: растерянно вглядываясь в медленные движения его грудной клетки и из последних сил пытаясь не сомкнуть глаз, лишь бы не пропустить самого страшного.       Что оставалось делать ему? Точно такими же потерянными глазами рассматривать её лицо, которое сегодня Игорь Андреевич едва ли узнавал. Тем не менее, этого времени вдоволь хватило, чтобы в мужской груди что-то снова начало легко колоть. Нет, виной тому был вовсе не вновь окклюзированный сосуд — и память, без малейших проблем с появлением Людмилы Юрьевны в поле его зрения встала на правильные места. Кажется, впервые за много лет он испытывал незнакомое чувство стыда перед ней.       Коротких взмахов ладоней всё-таки не хватило; дефицит сна и переизбыток стресса бессердечно выдали себя зеванием, которое женщина постаралась быстро спрятать дрожащей ладонью. — Я позову врача, — невыносимо расплылось по пустой палате родным и слишком уставшим голосом. Бесшумные шаги теперь окончательно оставили их наедине — его и проснувшуюся спустя много лет совесть.       Все следующие картинки в мужском сознании стали меняться намного быстрее, чем это происходило в реальности — неприятная слабость и серьезные препараты забирали остатки сил из тела Игоря Андреевича. До самого вечера его жизнь состояла из сменявших друг друга длинных пауз сна и редких минутных пробуждений, которые протекали ровно по уже описанному сценарию. И каждый раз его охватывал необъяснимый страх, растворявшийся в небытие от одного лишь вида дремлющей совсем неподалеку жены.       Людмила Юрьевна переживала не меньше, и каждый такой раз венчался торопливыми шагами до поста интенсивной терапии и обратно уже в сопровождении врача, которому эта «карусель» к середине дежурства изрядно надоела, о чем не в самой приятной форме высокий мужчина лет тридцати высказался в последний её визит. Лишь тогда, опущенная ниже плинтуса собственным страхом потерять близкого человека, со скрипом в сердце она вновь вернулась в палату уже одна, заставая Игоря Андреевича снова спящим. Устроившись на той же табуретке, последние силы женщины оказались потраченными на пару всхлипов и скатившуюся по блестящей от легкой духоты щеке — отныне она окончательно ощущала всю свою беспомощность под неподъемной плитой окруживших её обстоятельств. Снова поджав под щеки сложенные ладошки, незапланированная попытка уснуть оказалась самой удачной. — Мила, — полушепотом проскользило по темной палате мужским голосом намного позднее. Уже и писк датчиков не раздражал своей навязчивостью, и солнце не отражалось от каждой плиточки на стене, слепя всё вокруг; константой оставалась лишь табуретка, застывшая с утра на всё том же месте у ног его кровати. — Мил…       Не ушла. И уходить отказывалась напрочь. К концу давно подошли вторые сутки пребывания их в этом заведении вопреки намеченным планам — почти три полноценных ночи сна было пропущено непривыкшей к ночным дежурствам Людмилой Юрьевной, и даже при большом желании продолжать верить её стабильному «Всё в порядке» выходило плохо. Даже у него. Особенно у него.       Спустя несколько попыток, мужчине всё же удалось сесть в постели, хотя навязчивое саднение на месте операционной раны давило по-прежнему. — Милочка, — от всех шорохов и даже несколько сместившейся постели веки женщины дрогнули. Точно устала. Он тоже вздрогнул. Лишь позже сознание припомнит — не называл её по имени он уже несколько лет точно, а это самое «Мила» последний раз звучало, кажется, ещё в детстве Алины. Всё-таки грудь странно жгло изнутри. Неприятные ощущения отразились в гримасе мужского лица. От касания блестящей щеки по всему телу Людмилы Юрьевны в момент пролетела волна мурашек. Смотря со стороны, можно было без сомнения сказать — электрический разряд не малой силы только что ударил в женщину.       Испуганно и быстро дыша, она вновь выпрямилась на своем же месте, уже намного медленнее приходя в себя, чем сутки ранее, что без всякого труда читалось в её лице. — Поезжай домой, тебе нужно отдохнуть, — с застывшей в воздухе рукой — на самом деле, прострелившая лопатку боль не позволяла быстрее вернуть непривычно тяжелую кисть на место — сидеть на приевшейся взгляду постели было всё-таки тяжело. — Ты зачем встал? — подскочить с места снова она успевает вовремя, но сил в измотанном теле не хватает на борьбу с даже находящимся под препаратами мужчиной после ЧКВ. — Пожалуйста, тебе нельзя подниматься. — Лягу, — его взгляд переместился прямиком в женские глаза, от чего и хватка на плечах ослабела. Стыдливо её глаза моментально упали на пол. Кровь громким раскатом снова разбилась в висках, ударной волной отбрасывая Людмилу Юрьевну в вечер трехдневной давности. — Если ты ляжешь рядом и поспишь.       И если бы не отсутствие писка аппаратов, Людмила Юрьевна уверенно бы решила — спит, и всё, происходящее вокруг, сплошной сон. Монитор был за ненадобностью отключение ещё утром. — Хорошо-хорошо, только вернись на место, — спешно закивала она, помогая мужу вновь лечь. Чувство тревоги пришло к ней лишь позже, когда спустя пару тяжелых движений тело Игоря Андреевича сместилось на противоположный край постели. Бледную кожу женских щек к тому времени уже густо залила пунцовая краска. — Ты обещала.

***

      Неслышными шагами время едва ли не бежало вперед, срывая по пути с только-только позеленевших деревьев уже багрово-золотую листву, укутывая оголенные ветки и сырую от промозглых дождей почву пушистым покрывалом снега, которое теперь — в теплом начале марта — больше походило на истертую вкрах тужурку. С раннего утра звонкими каплями по карнизу тарабанила всеми правами вступившая в город уже как целую неделю весна; приоткрытая фрамуга резво обливалась брызгами слез уходящей зимы, пока ещё свежие струйки воздуха без малейшего препятствия проникали в самое сердце уютной квартиры одного из хороших районов «южного гнездышка». За последние полгода жизнь Людмилы Юрьевны здорово изменилась, если всё случившееся все-таки можно так назвать.       Вернуться домой из путешествия на родину собственной юности вопреки обратному рейсу всего лишь через неделю их семья смогла немного позже: работа на кафедре к тому времени уже как неделю кипела без неё в прямом и переносном смысле, но этот факт беспокоил женщину намного менее наличия багрово-алого рубца по центру груди мужа. Дела у Игоря Андреевича складывались совсем нехорошо — тот эпизод, что привел его на операционный стол впервые, был лишь началом длинного круговорота. Кто-то, если бы знал их семью предельно близко, наверняка бы бросил вслед этой ситуации что-то вроде «Бог наказал», но, увы, все несчастные семьи несчастливы по-своему. За первым эпизодом инфаркта всего спустя неделю последовал ещё один, и ещё, приведя мужчину на операционный стол вновь, вопреки всем стараниям врачей: серьезное шунтирование продлило срок его пребывания в стационаре почти на месяц.       Людмила Юрьевна? Нельзя любить так, как она любила. За то время незапланировано открыла для себя много нового. Оказалось, что она вполне себе может засыпать в любом положении и в любое время суток, способна забывать про собственный мобильник на недели и быстро обучается уходу за пациентом в реанимации. Несмотря на все эти суперспособности, кое-чему изменить она всё-таки не могла: корни её волос всё это время волшебным образом оставались идеальными, ноутбук с последними статьями в оригинале всегда был в районе ближайшей розетки и глаза, красневшие по поводу и без раньше, теперь были инъецированы и неприятно жгли постоянно. Хороши были все эти константы и дельты или нет — показало время, которого с выписки Игоря Андреевича домой прошло ровно шесть месяцев, за которые и его жизнь перевернулась с привычных, как раньше казалось, ног на голову. Но обо всем по-порядку.       Резвая капель быстро наполнилась звонким щебетанием первых проснувшихся птиц. Яркий луч ещё прохладного мартовского солнца упрямо светил сквозь узкую щелку жалюзи прямиком в центр спальни, раскаляя не на шутку всё на своём пути: смятый сатин пододеяльника, не прикрытую им точно такую же ткань простыни, смотрящую прямо на кровать со стены над изголовьем репродукцию Климта и даже прядки черных волос, закрученных на наволочке в крупные завитки.       Между тем, пока день всё более необратимо отгонял прочь тьму, горячий луч продолжал путешествовать по комнате. Обыкновенно по субботам Людмила Юрьевна никогда не забывалась ото сна — всему виной были расписанный ещё за месяц прием и привычная с этого семестра шестидневная рабочая неделя в университете с её лекцией именно в субботу. Сегодняшняя суббота была чересчур особенной, совместив законный выходной и настоящий праздник. Суббота восьмого марта в этом году выдалась у женщины замечательной.       Тот самый лучик добрался до неупрятанного лица Людмилы Юрьевны только к концу одиннадцатого часа. Стараясь не проснуться окончательно, медленным движением теплая и даже слегка влажная женская ладонь выбралась из уютных объятий одеяла, чтобы разведать обстановку «на второй половине» постели. Простынь была сухой и едва ли теплой от того самого узкого пучка весеннего солнца. Приоткрыв совсем слегка глаза, она убеждается — компанию ей составляет лишь пустота на сатиновом полотнище кровати. Может быть, наткнись она лишь кончиками пальцев на него, лишь краем взгляда замечая проседь темных мужских волос, в очередной раз её самообладание оказалось бы лежащим на полу с передавленным горлом, как это уже бывало слишком много раз за последнее время. В минуты, когда на соседней половине постели утро растягивалось семейной идиллией, списывая на бессознательность сна, Людмила Юрьевна чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире, прижимаясь спиной к его груди, пока мужские руки спустя несколько мгновений ласково расплывались объятьями по её телу, и, прежде причмокнув губами, в десяти из десяти таких случаев Игорь Андреевич с непривычной нежностью зарывался носом в темные волосы или тонкую шею. Наверное, сегодняшним подарком она загадывала именно такой ход времени. Увы, окончательно отогнав прочь сон, холодное осознание не оставило женщине шансов — в комнате, кроме неё, резвым шелестом ветра раздувалась тюль у окна, а холодное одиночество презрительно следило за женщиной с пустой постели.       Обычные утренние ритуалы выходного дня занимали у Людмилы Юрьевны не более получаса. Всё это время и даже немного дольше сегодня за перекрытой дверью их кухни над праздничным утром по-настоящему трудился Игорь Андреевич, встретивший рассвет за рассматриванием женского лица: за последнее время он тоже чересчур часто заставал сам себя за этим, иногда, кажется, пробуждая своим пристальным взглядом жену, спросонья начинавшую прижиматься к нему.       Свежее некуда — ещё вчера вечером сочные стебли тюльпанов не подозревали, что встретят следующий день в их квартире — выбирал цветочный магазин для сегодняшнего дня мужчина долго и пристально, чтобы с первым щебетанием птиц выйти на улицу с огромной охапкой белоснежных тюльпанов, едва уместившуюся своими бесчисленными бутонами на пассажирском сиденьи их автомобиля. Готовить завтраки в их семье он стал тоже чаще, но, как будто, причина тому была очевидна: несчетное количество продлений больничного листа и редкие рабочие дни обязывали его взять на себя большую часть домашних хлопот. Из неочевидного — истощенный вид самой Людмилы Юрьевны не позволял теперь его совести мирно сопеть под её же боком, наверняка зная, что приготовить завтрак «и на себя» она не успеет и даже не станет над этим заморачиваться. Из ещё более неочевидного — его завтрак успевал остыть, пока всего лишь завтракающая Людмила Юрьевна почти очаровывала его своими аккуратными и в то же время торопливыми движениями. В конце концов, случившийся накануне визит в ювелирный магазин впервые за много лет совместной жизни не преследовал цели выбрать «извинения». Честно признаться, Игорь Андреевич даже не знал, что стоило дарить на обычные праздники; привлекшее его внимание кольцо подсказало само — крупный переливающийся всеми цветами от идеально выверенных граней камень в блекнущем на его фоне тонком золотом ободке — оно было слишком похоже на них, чтобы остаться в магазине.       Тихий скрип двери случился совсем немного досрочно. Приятным сладким ароматом печеных вафель была наполнена вся кухня и короткий коридор, в котором без слов и застыла женщина при виде этой картины. Тот же огромный букет тюльпанов едва уместился в самую широкую вазу, которую только удалось найти дома. У подножья вспотевшего от ледяной воды стекла совсем скромно расположилась красивая алая коробочка. Всю композицию венчали терпкие нотки кофе, всё-таки не успевшего оказаться сваренным к её приходу. Счастливее такого утра, кажется, нельзя было и придумать.       Заметивший раскрытую дверь слишком поздно Игорь Андреевич аккуратно переносил почти до краев наполненную американо чашечку и замер прямиком с горячим фарфором в руках. С раскрасневшимися до алого глазами, из которых по багровым щекам быстро спускались настоящие градины слез, из дверного проема, застыв на одном месте, стеклянным взглядом Людмила Юрьевна пристально упиралась в ту самую чертовую алую коробочку, которых за долгие годы в статусе жены она видела невыносимо много. Как четко выработанный условный рефлекс, один её вид пробудил в женской памяти сотню прошлых сценариев, финалом которых становились эти бархатные коробки. Шести месяцев оказалось достаточно, чтобы выстроенная за многие годы настоящим иммунитетом вокруг сердца железная броня покрылась коррозией и напрочь лишилась своих защитных свойств. И больно сжимая мокрыми пальцами свои запястья, все, что только могла себе позволить женщина — беззвучно рыдать в пороге своей же кухни. Ей было абсолютно всё равно на содержимое, его стоимость и внешний вид; ей было больно и в этот раз даже больше, чем в самый первый.       Раскаленный до высоких температур фарфор тоже успел доставить неприятные ощущения Игорю Андреевичу, который оказался в ещё большем непонимании. И все его попытки узнать причину такой реакции свелись к одному: резким движением вытянувшиеся вперед ладони увенчались наконец сорвавшимся с губ истошным стоном. За ним ещё одним, и ещё. За мгновенья взрослая женщина на его глазах превратилась в маленького ребенка, который от банального родительского запрета осел на пол и забился в угол, суча ножками; ему было сложнее — узнать или, тем более, понять причину такого поведения сейчас было попросту невозможно.       Попытки хотя бы обнять её удались только через несколько минут, когда пара резких взмахов женских рук успела оставить на его коже плацдарм для несерьезных, но синяков. По-просту лишившись сил, Людмила Юрьевна тяжело дышала и продолжала всхлипывать, пока дрожащими пальцами Игорь Андреевич пытался убрать с взмокшего лба короткие пряди челки, другой рукой крепко прижимая её к себе. — Людочка, — соленые слезы теперь стекали по мужским запястьям, пока её красные глаза безжалостно выстрелили прямиком в него. — За что ты так со мной? — не спуская этого взгляда, Людмила Юрьевна перестала оказывать малейшее сопротивление. Внутри она погибала, и медленно это распространялось наружу. — Чего сейчас тебе не хватает? Я — вот она, в любое время, готова на всё, что только попросишь. Чего тебе не хватает сейчас, что ты ищешь в других? Всё же было так хорошо… — Мила, — и каждое новое слово вводило Игоря Андреевича в ещё больший ступор, чем внезапно разыгравшаяся только что истерика. Случайно совпавшая в голове картинка — что-то похожее он уже точно слышал от неё, но абсолютно при других обстоятельствах, кроме одного: никаким не дежавю он вспоминал точно такую же бархатную коробку, привезенную из своей несчетной командировки. Только тогда, облив теперь уже его лицо пунцовым стыдом, все детали этого пазла встали на нужные места в голове Игоря Андреевича, мысленно молящегося об одном — быть сейчас неправым в своих предположениях. — Нет, нет… Нет, Люда, нет… Ты совершенно всё не так поняла, Люда, — тараторил испуганной мужской тембр, сбиваясь со слов. Всё теми же раскаленными до алого глазами она смотрела прямиком в него, внутрь, оставляя где-то там настоящий ожог, заставивший его уже тогда ощущать позабытое чувство саднения и перебоев в груди. — Сегодня же восьмое марта, Люсенька, любимая… Это просто завтрак — праздничный завтрак, и цветы, и подарок… Для тебя подарок, Мила…       Совсем тяжело, с несуществующим треском её взгляд наконец прекратил казавшуюся бесконечной пытку, разбиваясь о пол коридора, невольно ставшего очередным свидетелем семейной драмы. Тяжелое дыхание быстрыми свистами всё ещё продолжало вырываться из женской груди, но в разы громче рассекали между пульсирующих висков неугомонные мысли. Она уже никак не сопротивлялась — абсолютно, лишь медленно потирала собственные запястья, увенчанные красными следами собственных ладоней.       Вырвал из замкнутого кольца саморазрушения Людмилу Юрьевну лишь муж. Приевшийся за минуты теплоты лишилось её плечо, когда Игорь Андреевич решился на стоивший ему жизнь — не меньше — шаг. Потерянный взгляд проводил его прямиком до дверей кухни, следом застывая в воздухе и казавшемся бесконечностью ожидании. Нотки здравого смысла, щекочущие подкорку, всё же немного вернули женщину в чувства: сидеть на выложенном плиткой полу в марте месяце и её возрасте было не самым здравым решением. Не больше минуты — ровно спустя столько в считанных сантиметрах друг от друга они встретились вновь: она смотрела на него всё теми же глазами и молча, он — сжимал меж пальцев то самое кольцо. — Вот, — из неоткуда к голосу Игоря Андреевича присоединилась одышка, о которой сейчас он думал в последнюю очередь. В его другой руке ласково дрожала ладонь жены, приподнятая намного выше обычного уровня её свободного падения, но не на долго.       Продолжающееся молчание разбивало вокруг все, и в том числе — все слова, только что собиравшиеся в мужской голове в что-то внятное. Забранный в грудь воздух не нашел выхода, стоило только Людмиле Юрьевне снова перевести взгляд в глаза мужа. Спустя несколько секунд Игорь Андреевич упал на колени прямиком перед её ступнями, не выпуская из своей дрожащей руки влажной и холодной ладони жены. — Прости меня, Людочка… Каким идиотом я был все эти годы, что теперь всё это ты воспринимаешь как… — и вновь слова сошли на нет. — Мила, я тебя больше жизни боюсь потерять, честно.       Мужская ладонь дрогнула. Едва держащаяся на кончике ресниц Людмилы Юрьевны слеза сорвалась вниз, разбиваясь где-то далеко, если верить слуху. Со звоном всё ещё переливавшееся всеми гранями кольцо ударилось о повидавший сегодня уж очень много пол. Неприятное жжение теперь слишком знакомо разливалось по груди Игоря Андреевича, вопреки всему продолжавшему казавшееся бессмысленным дело — не выпускать из своей руки её.       Нельзя любить так, как любила она — за годы жизнь выжгла алым внутри грудиной клетки Людмилы Юрьевны — на память, чтобы не забывала. Очередная молчаливая пауза не продержалась и десятка секунд. Не боясь ничего — разбитых коленей, разрывов в менисках и крестообразных связках — подбитой чайкой на тот самый пол рухнула и она, выдернув изо всех сил свою ладонь из объятий. Крепкой хваткой, какой никогда не было в женских руках, с дрожью внутри женщина прижимала к себе всё ещё крепкое мужское тело, пока губы наощупь и безошибочно нашли его губы, растворяя все лишние слова в них. Впервые за много лет и вопреки собственным предубеждениям она снова вставала голыми ступнями на оранжевые от жара угли; она снова верила.