Люблю

      Она сидела прямиком напротив него и тихо улыбалась, стараясь не опускать взгляда небесных глаз на пол. Казалось, разве можно «всего лишь улыбаться» тихо? Да, оказывается, тихо — почти как «незаметно», только «тихо». Она — Татьяна Викторовна Смирнова — не верила, что все, происходящее вокруг неё, есть самая настоящая правда, примерно по одному разу в неделю, но иногда чаще уже как много лет подряд. Её теплые пальцы, увенчанные едва заметным маникюром и тонким ободком колечка с мерцающим в несколько карат бриллиантом, неторопливо поправляли выпавшие из пучка волосы, а затем нашли своё спокойствие на теплом мужском плече рядом. От кроткого прикосновения родных губ с привычным ароматом кокосового бальзама по лицу Валерия Владимировича расплылась теплая улыбка. Он тоже старался — не сводить взгляда с экрана телевизора напротив. Не поверите, но он тоже боится, и ровно того же самого. Плавно его рука раскрыла теплые объятья, и так неумело скрывающей своё счастье Татьяне Викторовне оставалось лишь одно — провалиться в них, прильнув своей щекой его груди. Она все так же тихо улыбалась и твердила про себя шепотом «шестой десяток».

***

      Татьяна Викторовна Смирнова была женщиной среднестатистической для города S и всей России тех далеких лет, с которых стоило начать рассказ о ней, даже можно сказать стандартной. Совсем едва ли перешагнувшая за порог пятидесяти лет жизни, каждое утро просыпающаяся пораньше, чтобы успеть добраться до работы, и спешащяя с неё домой вечером, бывшая однажды в разводе очень давно, вырастившая сына и, о чем стоило упомянуть в первую очередь, не обделенная природной красотой. Мало кто знал, сколько ей лет на самом деле. Невысокого роста, правильного телосложения, с копной светлых коротких волос и невероятными, переливающимися всеми оттенками моря глазами. Если бы вы долго в них всматривались, то разглядели каждую крупинку пигмента, ненароком думая, что те со временем выцвели или выгорели, глубоко при том ошибаясь. Наделенная такими с рождения, за несколько десятилетий они ни капли не изменились — были всё также красивы, а в лучах утреннего солнца по-особенному переливались бирюзовым светом. Татьяна Викторовна была женщиной мягкого характера и, честно сказать, астенической и лирической натурой в целом. Ей бы отлично подошла служба в театре, и, будьте уверены, с самого юного возраста и по сей день ею восхищались бы не только зритель, но и, вопреки расхожему мнению, вся труппа. Своим обаянием она могла покорить любого, но как-то неохотно пользовалась таким подарком судьбы, запрятав со времен старшей школы тот в дальний ящик.       Она очень рано стала мамой — даже по меркам города S и статистических данных страны все того же времени. Не прошло и пары месяцев после окончания восьмого класса школы, как пока её сверстницы с модными сумками шагали в школу, она прогуливалась утром с коляской на площадке возле хрущевки, в которую не так давно переехала. С милым, как говорят среднестатистические соседи, рай и в шалаше, но её соседи пускали в след совсем другие речи. Как хорошо, что уже тогда мягкая и лирическая Таня не замечала их — ярко-розовый свет линз в очках затуманивал даже неприятные голоса, а благодарить за них стоило самую настоящую первую любовь.       Красивый, высокий — на две головы так точно выше неё -, гроза района и на тот момент уже дважды отбывший срок в колонии общего режима: сказать, что первое впечатление встрепенуло всё Танино нутро, было бы сравнимо с молчанием. Когда после одной из дискотек, заступившись за нашу Таню в какой-то разборке, он стал героем её сердца и самых мечтательных снов, она рисовала в воображении картинку их счастливой семьи, где все хорошо и никто не посмеет помешать наслаждаться их собственным миром. Однако у судьбы на них были немного другие планы: сначала статья за совращение малолетних, а потом до кучи предумышленное причинение тяжкого вреда здоровью группой лиц по предварительному сговору. Со слезами на глазах маленькая и уже беременная Таня наблюдала за своей мечтой, упрятанной за решетку зала суда. С переменным успехом после того им удавалось встречаться на протяжении почти семи лет примерно раз в месяц, но чаще — реже. Она всё это время, влюбленно наблюдая за убивающим себя этой жизнью, продолжала верить — счастливая семья мечты совсем близко: наконец-то они все будут жить вместе и отдельно от его мамы, будут ездить по путевке летом в Анапу, а зимой кататься с горки на санках. Только мыльный пузырек, так долго даривший ей надежды на красивое будущее, стал с неудержимой скоростью лопаться, стоило ему выйти на свободу. Их сыну, Митьке, было почти восемь, когда он впервые вживую увидел своего папу, получив от того в тот же момент больно выкрученное ухо, а после оказался обсмеянным за «бабское нытьё», прячась в объятьях мамы, не знавшей края своему счастью. Тогда она не могла даже представить, насколько то самое счастье будет коротким и, что самое печальное, несчастным.       Спустя всего полгода он снова отправился в колонию, на этот раз уже на более долгий срок. За это время наша Таня дважды становилась постояльцем отделения травматологии, а маленький Митька сполна познал важность отцовского воспитания, но даже это не смогло разбить осколками внутрь те самые розовые очки. Она продолжала его любить, как в первый день их встречи, как в самые их лучшие времена. Митька тем временем с знатной периодичностью получал подзатыльники и упреки в духе «мать бабу воспитала», а отхватив после двойки за контрольную по математике хорошего ремня, пару дней точно мог спать только на животе. В глубине души Татьяна Викторовна понимала — все её счастливые мечты навсегда останутся лишь таковыми и от этого человека нужно бежать, не оглядываясь; потом отворачивалась на другой бок, медленно прикрывала влажные глаза и засыпала.       Очередной его срок, скандал собственной матери и Митя, который за это счастливое время успел заработать дислалию, тернисто и неуверенно, но подтолкнули её к разводу. Сама Татьяна Викторовна эту страницу своей жизни вспоминать не любит и не делает того вовсе, а если приходится, то совсем неохотно — длинный рубец немного ниже и левее пупка о такой долгожданной и прервавшейся на слишком позднем сроке беременности иногда напоминает, да и только.       Возвращаясь в реальность жизни города S, стоит упомянуть, что Таня окончила вечернюю школу и даже после неё какое-то училище: особого значения профиль не имел, учили тогда в городе S в единственном заведении и одному и тому же. К слову, те короткие полгода их семейной жизни изменили совсем ничего. Татьяна Викторовна продолжала работать с утра до вечера, чтобы на единственную свою зарплату содержать всех — сына, свекровь и недавно освободившегося мужа, который ещё «не надышался свободой», чтобы идти работать.       Развод пошел ей и Митьке на пользу: переезд в отчий дом снял с её плеч часть груза ответственности за обеспечение жизни всех вокруг, и спустя немного времени Татьяна Викторовна смогла начать дышать полной грудь. Но и это продлилось недолго. Всё, что только скопилось внутри, начало находить выход сначала в её загулах на выходные, которые постепенно превратились в длящиеся неделями запои на разных квартирах и с разными компаниями. На этот раз мама оказалась бессильной, и всё, что ей оставалось делать — стараться оградить Митю от этого. Так прошло несколько лет.       В одно из утр вернувшись домой, Тане не открыли дверь. Выхода лучше, чем уснуть прямо под порогом, она не нашла — денег продолжать не было, и сил идти куда-то в другое место тоже. Прикрыв глаза от крепкого похмелья, она проснулась, когда яркие и горячие лучи солнца кипятили майский подъезд. «Мамочка,» — радовался пятиклассник Митя, кинувшийся обниматься к ней спустя долгую разлуку, пока его рюкзак со свистом полетел по полу лестничной клетки прочь. «Мы с бабушкой уже думали, ты умерла,» — невзначай и с теплотой в голосе произносит мальчуган, по-крепче прижимаясь к маминой груди. Словно маленький котенок, от которого отказалась кошка-кукушка, он жался к ней со всей любовью, что только была и могла сохраниться спустя пережитой ужас по меркам детской психики. Кажется, её Митька был единственным мужчиной, кто по-настоящему её любил — последним человеком, который мог всё ещё любить её. Почему-то лишь после этих слов она встрепенулась. «Думали, что умерла,» — в любом контексте звучит страшно, но от родного ребенка — особенно. Так, в свои двадцать пять Татьяна Викторовна, тогда ещё не Смирнова, успела пережить многое и все-таки разбить те, ставшие лишь позже ненавистными розовые очки.       Шли годы. Её Митька вырос так же быстро и незаметно, как в рутине будней пролетела жизнь. Все черти, жившие внутри Татьяны Викторовны, с того момента извелись — казалось, она снова была той Таней, которой давным-давно сломали жизнь, только с более мудрым взглядом на себя и этот мир. Ложь — она также легко влюблялась, но вкусы все-таки изменились и, к счастью всех героев этой истории, в лучшую сторону.       Возраст добавил ей не только цифр и ума, но и какой-то хорошести, приятности — было в ней что-то такое, с первого взгляда пленяющее и очаровывающее. Или всё те радужки-айсберги глаз с фирменным добрым взором, или светлые и вечно красиво убранные в пучок волосы, или… Она вся была «такой» — целостной и единой; той самой, кому было нечего ни прибавить, ни отнять. Она была идеальной.

***

      Он сидел всегда напротив — с самой первой их встречи и до сегодняшнего дня, хотя в маленьком городе S навряд ли она была таковой. Натянув для увлеченного вида очки в тонкой металлической оправе, которые вопреки всем отговоркам были по-настоящему нужны, Валерий Владимирович Смирнов перелистывал одну за с другой страницы экспертизы. Он тоже не очень верил — нет, в правильности складывающейся в его голове картинки из текста бумаги сомнений не было, а вот эта улыбка напротив… Наконец, спустя жалкие два листа, терпение подходит к своему концу — переносица лишается нагревшегося металла, а он переводит взгляд вперед и попадает.       Чуть старше средних лет — на свой возраст Валерий Владимирович тоже не выглядел и тоже в хорошем смысле. Среднего роста и крепкого телосложения, слегка седоватый по годам, что среди светлых волос не бросалось в глаза, которые у него ко всему прочему были отнюдь не голубыми. На их семью квота небесной лазури ограничилась Татьяной Викторовной, а вот зелень кавказских гор для радужек осталась на сдачу к большому сердцу Валерия Владимировича — к огромному его сердцу.       Честно, он был человеком, который готов в любое время года, недели и суток по первому звонку сорваться и лететь на помощь, ведь то самое сердце хранило внутри так много. Ещё будучи студентом в его жизни случилась семья — с такой же, как он тогда, бесшабашной девушкой. Так, в браке с Ритой Сергеевной Зориной у них случилось два прекрасных человека, которые сейчас уже жили своей взрослой жизнью, к счастью, не спеша повторять судьбу своих родителей. К слову говоря, Рита Сергеевна была девушкой по-настоящему огненной и не похожей на Татьяну Викторовну ничем: жгучая брюнетка, ростом на несколько сантиметров выше него, обожавшая ещё тогда ярко-синие тени и пайеточную юбку, привезенную прошлым ухажером из заграницы. Их отношения были точно такими же — яркими, страстными, горячими и, увы, сгоревшими, как обыкновенная спичка, за несколько лет: младшей Алисе было всего четыре, а старшему Коле — восемь, когда родители обоюдно решили закончить это все, прежде почти полночи выясняя отношения из-за вскрывшейся личной жизни друг друга. Впрочем, и сама Рита Сергеевна пылала не так долго.       Сейчас той самой маленькой Алисе уже девятнадцать. В последние два года она редко бывает у них дома — наверное, ещё тогда в детстве она задумала покорить столицу и точно не повторить судьбу мамы. Однако, Татьяна Викторовна гордилась их отношениями: по телефону с ней девушка, кажется, болтала чаще и дольше, чем с собственным отцом — несколько раз в неделю по полчаса точно. Прожив под одной крышей почти восемь лет — в этом году их с Валерием Владимировичем семья отпраздновала оловянную свадьбу, а уже как два года Алиса училась и жила в другому городе — Татьяна Викторовна стала для неё не мачехой, а человеком, который всегда был рядом. Временами даже самому отцу казалось, что дочка питает больше любви к его новой жене, нежели к собственной матери, что особенно замечалось до беспощадного пубертата. Время шло, девочка все больше вырастала, а Татьяна Викторовна все реже хохотала с ней на кухне за приготовлением ужина и уже привыкла стучаться в закрытую дверью комнаты, хотя всё ещё иногда расстраивалась, слыша лозунг подросткового бунта «Не твоё дело». Сложный переходный возраст построил руками Алисы ледяную стену между ними, но кому та была нужна — до сих пор не было понятно. Выдавало одно — подаренный дрожащими руками женщины на выпускной кулон Алиса не снимала никогда. Крошечная сияющая капелька с того дня не покидала её шею, кроме тех, редких, когда она возвращалась в их дом: детская, всё-таки сидящая глубоко внутри обида не позволяла дать понять женщине, что она значит для неё нечто больше, чем просто «папина новая жена».       С Колей случилось всё намного сложнее. Кадетский корпус, военное училище и отпуск на пару недель летом. Так, виделись они от силы несколько недель в году, которые для женщины были настоящей проверкой на прочность. Всё дело было в его характере. К моменту, когда на горизонте «счастливой семьи» появилась Татьяна Викторовна, никакой семьи уже и не было, но детская память так впечатала этот миг, что навсегда сделала сияющую женщину врагом народа. Особенно остро это ощущалось раньше: когда в первые свои каникулы Коля успел за несколько дней разбить вдребезги все попытки Татьяны Викторовны завязать беседу и наладить отношения, уничтожил пару тарелок, несколько стаканов, полный сока кувшин и хрустальную вазу с букетом, терпение отца закончилось. Он даже решил устроить тому показательную порку, только женщине это было отнюдь не нужно — с влажными краснеющими глазами её ладонь до побеления вцепилась в тяжелое мужское запястье, беззвучно умоляя не делать задуманного. Вот ещё с тех пор и каждый раз, когда сын приезжал погостить, женщина становилась буквально немым покорным приведением, стараясь не давать и малейшего повода для скандала. Сложно было только видеть, как на глазах с приездом брата изменялась Алиса — дружба против кого-то сплачает лучше любого повода. Его каникулы растягивались, кажется, на целую вечность, но Татьяна Викторовна молча ждала и терпела — до сих пор она считает, что мудрее поступить вариантов и не было.       Её же Митька к тому моменту, пока мама второй раз пошла под венец, и сам был женат — в самовольные восемнадцать никакие уговоры не действовали и не имели силы против настоящей любви. Больше всего Татьяна Викторовна боялась, что он повторит судьбу отца. Сейчас Диме уже почти тридцать пять, всё ещё его жене Кате ровно столько же, а курносой и болтливой Алисе — да, да, в теперь большой семье их было целых две — едва ли исполнилось шесть. Его же общение с новым «маминым мужем» было обычными, нейтральными: встречались они на семейных праздниках и имели друг о друге положительное мнение, да и только; а вот Алису-младшую его «сводный отец» любил всё тем же своим огромным сердцем, как родную — и она его в ответ ласково называла «Дед», сидя за семейным столом всегда на мужских коленках, где иногда умудрялась даже засыпать.

***

      На этой прекрасной ноте стоило бы закончить рассказ о их семье, но будет крайне неправильно не поведать вам ещё одну историю — их знакомства. Тогда Татьяне Викторовне было уже гордых тридцать семь, а Валерию Владимировичу не так давно исполнился двадцать девять. Татьяна Викторовна стала настоящей злостной разрушительницей счастливого брака — и вот она первая настоящая ложь.       Действительно, тогда женщине, мягко говоря, льстило, что частенько молодой мальчик приносит ей красивые букеты и так и норовил напроситься на чай после работы, пару раз добиваясь своего. Она точно знала, что всё это закончится через месяц-другой — как все предыдущие ухаживания и ухажеры, как и все ранее сказанные красивые обещания, как всегда всё получалось в её неудачной личной жизни. Она привыкла быть такой. Так получалось, что все мужчины теперь были младше — внешне это было мало заметно, а в паспорт Татьяны Викторовны никто не заглядывал, но, как показывала практика, знание её возраста в скором времени становилось неизгладимой проблемой и приводило к ожидаемому финалу. После ярких страстей и пылких обещаний она оставалась одна, а уходили от неё или к кому-то — уже не имело смысла. В этот раз она думала ровно также: очередной парень, на словах снимающий с небосвода горящие звезды голыми руками, а на деле так-себе актер театра сатиры. Что-то показалось женщине странным, когда их «конфетно-букетный» стал тянуться уже почти полгода: даже девочки на работе стали замечать, что слишком уж часто она заводит разговоры о свиданиях с «тем самым». Ещё большее удивление принесла ей очередная проведенная вместе ночь: Валерий Владимирович — врач по профессии и эксперт-криминалист по призванию, всё присматривался к рубцу на женском животе, но не решался спросить раньше. Так, выслушав от начала и до конца, конечно, не со всеми подробностями — на это у них впереди была целая жизнь -, историю её семейной жизни, его не удивили цифры с глупым значением «возраст», а она так и осталась лежать в легком недоумении, обсыпаемая поцелуями. Стоит ли упоминать, как ноги Татьяны Викторовны подкосились после новости об их с женой разводе — никаких даже малейших намеков с её стороны на то не было и статус «венца безбрачия» давно и спокойно был принят, однако, именно в тот день она поняла, что здесь всё не кончится «как раньше». Легкое чувство вины витало вокруг женщины ещё долго, но со временем медленно и верно растворялось, достигнув неопределяемого уровня спустя четыре года — когда на её безымянном пальце появилось золотое обручальное кольцо с крошечным сияющим камушком. Теперь, пожалуй, можно двигаться дальше.

***

      Очередное лето собрало в их доме всю большую семью. Татьяна Викторовна всегда ждала этих дней, но в душе к сладостному томлению встречи всегда примешивалась нотка тревоги. Ей нравились та суета и шум, которые растягивались на считанные дни приезда детей, она обожала вставать раньше обычного и готовить завтраки на всех: много лет назад это было её заоблачной мечтой, которая на это время становилась реальностью. Чего скрывать — она с улыбкой вспоминала даже те времена, когда Алиса жила с ними, и утренние сборы по будням были намного веселей. Их большой дом, который предусмотрительно был построен «на всех» лишь ради этих дней, весь оставшийся год пустовал, даря тепло воспоминаний лишь им двоим. И повод в этом году выдался отличный — годовщина свадьбы, празднование которой перенесли с ещё сырого марта на «сейчас», чтобы точно собрать всех.       Как и десять лет назад, отношения Татьяны Викторовны с Николаем не ладились — они будто зависли на моменте их встречи, где ему десять, а она в глаза мальчика жестокая разрушительница их семьи. Валерий Владимирович не мог не замечать этого — все его попытки поговорить и собрать семью в единое разбивались о скалы упрямства и детских обид сына, с которыми бороться был не в силах даже он. С годами мужчина перестал пытаться что-то изменить, и уже с грустью смотрел на зажатую невыносимым стрессом женщину, натирающую после первого семейного ужина бокалы. Они все уже как несколько минут светились блеском, но — чтобы наверняка — просматривая каждый из них на свет кухонной люстры, Татьяна Викторовна вновь брала в руки мягкую ткань и заново продолжала натирать стекло, которое и без того скрипело. Этот звук напоминал ей давнюю историю — очередная претензия к ней была молча проглочена и принята к сведению за развод от стекшей капли воды, что брызнула на «дежурный» стакан у раковины. — Танюша, — ладони Валерия Владимировича нежно обняли женские пальцы, лишая шансов продолжать эту экзекуцию. — Хватит, они уже идеально блестят — ещё пара движений, и на стекле появятся мозоли.       Татьяна Викторовна в ответ постаралась улыбнуться, что с каждым днем вопреки всем ожиданиям и желаниям удавалось тяжелее. — У хорошей хозяйки бокалы всегда должны быть в идеальном состоянии, — упрямо твердил её голос, пока пальцы, сжимавшие лоскут ткани, продолжали полировать стекло. — Хватит, — он применяет запрещенный прием, оставляя горячий след от поцелуя на её щеке, даже не дав договорить.       Наконец лицо Татьяны Викторовны расслабилось. Впервые за этот вечер она улыбается по-настоящему — коротко и устало. Он знал эту улыбку наизусть, выучил по миллиметру и больше всего боялся забыть хотя бы частичку. Усталость наконец проступила на женском лице неумолимым потом, которы накрывал брови и веки, заставляя те опуститься вниз. Она терпит поражение и сдается в нелегком бою. Бокал и кусочек мягкой ткани покорно отправляются на стол. Лицо Валерия Владимировича украшает улыбка, которую теперь видит и Татьяна Викторовна — нежными его же руками повернутая лицом к мужчине. — Пойдем в постель, — «контрольным» выстрелом остается его поцелуй на напряженных губах. — Детское время давно закончилось, так что в нашем лагере отбой. — Ага — утром проснутся дети и увидят весь этот бардак… — уставшим голосом шепчет женщина с ухмылкой. Она устала, и это неоспоримый факт. Красивые её руки медленно обвивают мужскую шею, словно повисая на той; они молча шепчут о свалившейся в них тяжести, пока лоб Татьяны Викторовны упирается в его плечо. Теплые и ласковые поцелую остаются на мужской коже один за другим, и это её последнее слово. — Ложись, я скоро приду, — последний след остается на кончике носа Валерия Владимировича, и тот повинуется — его слипающиеся тоже от усталости глаза уже начали обратный отсчет, которого хватило ровно до их кровати.       Женщина не соврала — когда все тарелочки, бокалы, ножи, вилки, ложки и прочий длинный список столовых принадлежностей, будучи высушенными до скрипа и натертыми до идеального блеска, заняли свои места, Татьяна Викторовна, собрав остаток сил, ещё на десять минут зависла под приятными теплым душем. Вода обнимала мягкими струями её кожу, унося с собой весь предыдущий день прочь. От прозрачного пара кончики всё также собранных заколкой в рожок волос стали серебристыми и закрутились в крупные кольца, а те, что сумели выбиться из прически, прилипали к влажному лицу и шее, вырисовывая такие же волнистые узоры. Стараясь не потревожить сон Валерия Владимировича, женщина оставила тапочки у самой двери спальни, дальше продолжая путь по паркету голыми ногами. Ещё влажная кожа приятно обнимала дерево, повинуясь всем желаниям своей хозяйки в ответ. Когда лопатки Татьяны Викторовны наконец коснулись постели, за окнами уже разгорался тонкий ободок рассвета. Она медленно выдохнула и едва успела прикрыть глаза, как приятная тяжесть родной руки накрыла её грудь, ласково притягивая к себе. На лице мелькнула улыбка. «Бессовестная,» — в полудреме ласково бормотал Валерий Владимирович, зарываясь носом во влажные волосы. — Спи, тебе вставать скоро, — едва слышно воздух целовал женские связки, а она сама уже медленно, но верно засыпала.

***

      Спустя всего несколько часов на кухне разливался тихий переполох: чего стоило только приготовить на всю семью, так нужно было же ещё и каждому угодить. На гостевую неделю режим дня Татьяны Викторовны сдвигался на несколько часов назад. Оставляя наивного Валерия Владимировича в объятьях пропитавшейся её запахом подушки, она почти беззвучно покидала их спальню, оставляя приоткрытым окно, чтобы утренняя прохлада отгоняла кошмары. Следом вся жизнь перетекла на первый этаж, где кухня заполнялась прекрасными ароматами — кто-то обожал бабушкины блины, кому-то была жизненно необходима овсянка на молоке с ягодами из своего огорода, сотворенная любимой женой, а кто-то ради горячих сырников брал билет на самолет и прятал кулон в боковой карман рюкзака. К восьми часам, когда на всех передовых каналах начинались новостные потоки, их дом тоже потихоньку оживал.       Обычно вперед всех просыпался глава семьи — как единственный работающий в это время человек, Валерий Владимирович нехотя покидал дом около семи, чтобы успеть добраться до города. Затем с заспанными глазами по лестнице копошилась Алиса-младшая, следом за ней — старшая, а дальше и вся остальная семья подтягивалась на завтрак, кроме Коли, который всегда и наверняка предпочитал этому продолжение сна, но скорее всего просто не хотел видеться лишний раз со всей толпой родственников. Сегодня всё пошло немножко не по плану.       Первый будильник был благополучно пропущен, пальцы Татьяны Викторовны несчастно обожжены о проверенные бигуди, которые прежде никогда так не поступали, и совсем назло в чат соседей мессенджера прилетело сообщение об отключении в ближайшее время воды.       У домашних привычный порядок вещей нарушился тоже. Едва ли на часах стрелка перешагнула отметку шести утра, как неторопливым шагом со второго этажа спускалась Алиса-старшая. Она не хотела кого-то напугать и желания остаться незамеченной тоже не было, но почему-то так захотелось увидеть, что же творится в родном доме, когда нет лишних глаз. Так, замирая в пролете лестницы, она неспеша оторвала от перил пальцы, прикрывая теми теплую улыбку на лице. Что-то потягивая себе под нос, со смешными бигудями на волосах и в домашнем платье Татьяна Викторовна уже кудесничала над плитой, где были заняты все камфорки. — Доброе утро, — негромко и с улыбкой произнесла девочка, наконец раскрывая себя. — Доброе утро, лисёнок, — с улыбкой произносит женщина, стараясь скрыть неловкость. — Ты чего так рано?       Завтрак заканчивался лишь тогда, когда приходило время готовить обед, а следом поспевал и ужин вместе с приездом мужа. В таком круговороте пролетел очередной день отпуска женщины. Потом ещё три. Так «незаметно» к концу подошла неделя — седых волос на голове Татьяны Викторовны стало больше, а нервы окончательно были на исходе. Сегодня днем случайно разбитая чашка с утренним кофе, соскользнувшая со стола прямо на ковер под ним, заставила верхнее веко женщины дрожать со скоростью несколько сотен раз в минуту. По мелочи — привычные колючие шутки Коли, несколько истерик Алисы-младшей и вышедшая из строя духовка. К ужину Татьяна Викторовна испробовала все дыхательные практики и методики сохранения спокойствия, всего дважды подкатив глаза к потолку и не позволяя начаться истерике. Валерий Владимирович прекрасно знал обо всем от своих хороших информаторов и просто неравнодушных членов семьи — к сожалению, его отпуск не ладился с самого начала, от чего пришлось вернуться в обычный рабочий график. За неделю в большой комнате первого этажа, где обычно коротали вечерние часы все члены семьи, появилось шесть пышных и непохожих друг на друга букетов. Искупать свою вину так было самым простым и затратным способом, но аллергия на пыльцу растений в дуэте с бесконечной любовью жены к цветам прощали если не всё, то многое, а остальное им жизнь зачтет.       Сегодня не было исключением. Вернувшись к восьми, вперед Валерия Владимировича вошел густой букет белых роз, что ростом едва не превосходил Алису-младшую, а весом точно обгонял ту. Прижав влажный от постоянного мытья рук полотенец ко лбу, Татьяне Викторовне не оставалось ничего, кроме как расплыться в улыбке, медленно прикрывая глаза. Впервые за вечер обнимая жену, мягким следом где-то на её виске мужчина оставил теплый поцелуй. — Ты настоящий герой, любимая, — тихо шепчут мужские губы, прежде чем снова оставить след на её коже.       Ужин проходил в привычном ритме, и ночь обещала быть тоже предсказуемой, но вместо того уже в десять вопреки всем уговорам Татьяна Викторовна была отправлена в постель, а через двадцать минут проверена — уткнувшись носом в подушку, она тихо сопела, прячась с головой под тонкое одеяло. Алиса-младшая тоже. Идея Валерия Владимировича пришлась по душе сначала Алисе, Катя не отстала от неё, а парням было просто некуда деваться. Так в пять пар рук за час удалось справиться с огромной горой посуды и всем бардаком, который творился не только на кухне, но и во всем доме.       Знакомый запах защекотал ноздри Татьяны Викторовны, когда часы на тумбочке показывали лишь полночь. Окно было прикрыто — день сегодня выдался нежарким, а ночь тем более обещала быть холодной, спускаясь окончательно на дом Смирновых лишь к часу ночи. Свет всех комнат погас, шум воды в ванной стихи и настоящая тишина взяла в плен два этажа семейной обители. С первого взгляда создавалось такое впечатление.       Натянув наушники с любимой музыкой Алиса в своей комнате пыталась тщетно побороть настигшую её бессонницу. Она сама толком не понимала, что ей мешало заснуть которую ночь подряд, но все лайфхаки из интернета были испробованы, поэтому сегодня девушка пустилась во все тяжкие. Так, ближе к утру, когда небосвод оказался уже смоляно-черным, желания спать не было ни в одном глазу. Тихонько выползая из комнаты за чаем, боковым зрением Алиса заметила тусклый свет на балконе. Широкий хол второго этажа объединял собой все спальни и торжественно венчался террасой прямо на фасаде здания. Потребность в чае была отложена на попозже, а бесшумные шаги совсем скоро привели её к огромной стеклянной двери. Натянув на плечи плед, прямо за стеклом, сидя в кресле, неторопливо потягивал плотный дым в легкие Дима, который тоже не смог вовремя уснуть.       Стараясь не тревожить весь оставшийся дом, немало усилий было потрачено на то, чтобы также тихо оказаться на воздухе. Ледяная плитка тут же мелкими иголочками начала цеплять стопы, а легкий ветерок в миг дал ощутить на себе всю прелесть летней ночи. — Тоже не спится? — первой заговорила Алиса, присаживаясь в кресло напротив, и тут же поднимая под себя ноги. — Малая, дуй домой, — на выдохе очередной затяжки его голос сходит на шепот.       «Малая». Когда-то давно она со всей серьезностью надувала губы на это прозвище. Действительно, как ещё он мог называть её сквозь пропасть в пятнадцать лет. Наверняка, она сама не помнит их первой встречи, зато Дима ещё долго припоминал ей ту истерику, которую девушка закатила в свои гордые пять лет. Ещё бы — кто знал, что спустя годы она будет с улыбкой в душе вспоминать смешные разрисованные их с Катей лица на свой день рождения, концерт Ранеток, отсиженный на шее сводного брата, и это самое «малая». — Дашь? — тихо спрашивает девушка, протягивая вперед руку. Её глаза становятся круглыми, а губа будто оттопыривается вниз, заставляя парня засмеяться от такого выражения на её лице. Она никогда не курила, не считая пары раз ещё в школе, и сейчас не особо хотела начинать, но единственной и такой нелепой темой для разговора сейчас её голова выпалила именно эту сигарету. — А если твой папа увидит? — Тебе жалко что-ли?       С ухмылкой, Дима вытягивает из кармана пачку, уже открытую подавая Алисе, и та несмело выбиает одну. Красивая папироска крутится в её пальчиках, не решаясь зажаться между зубов. На самом деле, в такой холод на балкон она вышла совсем за другим. — Не знаешь, что у них случилось? Таня какая-то вся сама не своя уже какой день. — Аль, понятия не имею, — ухмыляется парень, наконец протягивая ей зажигалку. — У тебя с ней лучше отношения, если интересно — спроси.       Зажигалка тихо чиркнула в её руках. Теплое оранжевое пламя осветило ближайший метр вокруг, и спустя секунду было задуто, так и не выполнив своего предназначения. Как же ей захотелось начать возмущаться — в секунду внутри будто сорвало несуществующий предохранитель. — С чего это лучше? Она вообще мне… «Новая» жена отца, ни больше, — голос Алисы тут же сменился на более громкий, приобретая нотки возмущения. — Тогда забей. Тебе ли не все равно? Завтра мы уедем, вы с братом через неделю свалите и всё, даже думать не будешь об этом.       Алиса лишь коротко кивнула в ответ. Юношеский скандальный запал вдруг канул в небытие, всё его место заполнила непонятная скребущаяся тоска. Утоптав окурок в остывшей до температуры улицы пепельнице, медленными и тихими шагами Дима поплелся в дом. Девушка внимательно следила за ним до самой двери, в последнюю секунду останавливая тихо и только лишь голосом. — Дим, — добившись желаемого — мужчина остановился и развернулся назад, складывая руки на груди — она быстрым шагом подошла к нему. — Почему твои родители разошлись? — сколько раз она репетировала этот вопрос, но он все равно прозвучал глупо с её стороны. Вдруг она ощутила, как её лицо начинает обдувать холодным ветром, да ещё и угрюмый взгляд мужчины не добавлял уюта и комфорта. — Ладно, проехали, не моё дело, — она протянула обратно ту самую сигарету, которую парень окинул взглядом. — Отец был настоящим уродом. Жаль, что матери не хватило сил уйти от него раньше, — холодно произносит мужской голос, пряча обратно в пачку вернувшуюся сигарету. В следующую секунду он уже прячется в доме, напоследок бросив короткое «Не сиди долго, малая».       Алиса лишь кивнула в ответ. Натянув посильнее своё одеяло, она тихо устроилась на кресле. Беседка, в которой пару часов назад переместился их ужин, была видна оттуда как на ладони, да еще и свет, и палантины переливались так, что было видно все происходящее внутри — там было пусто, будто и не было никакого ужина. Прохладные струи ветра откинули пару прядок на лицо Алисы. Грусть с каждой мыслью наполняла её — страшно признаться даже самой себе, но приодеться: уезжать отсюда ей не хотелось от слова совсем, но и остаться тут было равносильно огромному и жирному кресту на себе.       По бархатной бледности девичьих щек спускались слезы, а взгляд сверлил скромные цветочные клумбы во дворе. Она вспоминала, как ненавидела это место, отца и всё, что было тогда — в далекие почти шесть лет её жизни; её сердце обливалось кровью от воспоминаний очередных школьных разборок по поводу внешнего вида — о них Тане из подросткового максимализма она не сказала и слова, потом прячась за её уверенной спиной в кабинете директора и поджимая губы от мельком услышанного диалога на повышенных тонах из упрека «Ты ей мать что ли?» и уверенным положительным ответом голосом Тани вслед. Поломанная в десять лет голень после неудачного прыжка с тарзанки болела знатно, как сейчас вспоминала Алиса; от безразличия когда-то самого близкого человека в груди болит до сих пор. Абонент «Пап» мелькает в журнале звонков пару раз в неделю, но контакта «Мама» мобильник не знал и никогда не узнает. Коротко бросая взгляд на припаркованный под воротами автомобиль, она наконец улыбается сквозь слезы — с Татьяной Викторовной на пассажирском сиденье её первый выезд «в город» закончился разбитым бампером, пробитым колесом и парой часов в сервисе; отец до сих пор, наверное, не знает, а Таня каждый раз улыбается, вспоминая про себя эту историю.       Невзначай ладонь Алисы тянется к шее. Мелкая дрожь пробирает всё тело, когда привычная «капелька» не находится на своем месте. На секунду девушку охватывает невыносимый страх, сменившийся следом липким потом и горьким спокойствием — упрямая подростковая традиция прятать этот кулон с глаз подальше каждый приезд сюда, лишь бы они не поняли, как много значат для неё; лишь бы она не догадалась, как больно приходится быть себя по запястьям и не показывать, насколько дорога ей.       Короткий хмыг носом, и край пледа утирает свисавшую с самого его кончика каплю. Она поднимает глаза к небу и оказывается в далеком семейном отдыхе, когда ещё та самая семья существовала — зарывая свои стопочки в теплый песок, пока неподалеку мама затевает очередной скандал, она думала, что не может быть ничего лучше этого мелкого и теплого песка, пока Коля периодически предпринимает попытки уложить девчушку лицом в пол или брызнуть соленоватой пылью в глаза. — Алиса? — осипший тембр вытянул девушку из своих мыслей. Мимо пролетело точно много времени; за силуэтами соседних домов разгорался новый день, и плед совсем не справлялся со своим назначением. — Ты чего тут сидишь? — нотка тревоги ощущалась в голосе Татьяны Викторовны. Прохлада дорассветного утра быстро заключила её в свои объятья, а обычная пижама была не лучшим от того спасением. — Не спится, — спокойно пожимала плечами Алиса, не сводя взгляда бледно-голубой небосводной каймы. И спасало её лишь едва повернутое наружу кресло. С детства кто-то учил её, что слезы — это удел слабаков, и до сих пор избавиться от этой глупой заводской настройки не выходит.       Вопросов в голове Татьяны Викторовны тем времене было намного больше, нежели ответов, но первым делом она зашла обратно в дом, возвращаясь спустя минуту с одеялом Алисы в руках. Насколько то могло позволить кресло, она укрыла её со спины, наконец после оказываясь прямиком напротив. Вот он — контрольный в голову. — Что случилось? — словно боясь кого-то разбудить, женщина заговорила шепотом, хотя ближайших спящих от них людей отделяла точно пара стен. Алиса в ответ лишь отрицательно качнула головой, наконец переводя взгляд на лицо женщины. Она видела — её кожа вся была усыпана мелкими мурашками, которых становилось все больше. Так, молча они смотрели друг на друга ещё несколько секунд. Тревога Татьяны Викторовны нарастала, и она не нашла ничего лучше, чем опуститься перед девушкой на корточки. Ещё теплые её руки быстро нащупали ледяные пальцы Алисы, стараясь те сжать покрепче в попытках отдать всё своё тепло. — Пойдем в дом, лисёнок, — всё тем же шепотом предлагала женщина. Алиса молчала.       Лисёнок. Так она была подписана в телефонной книге лишь у одного абонента, и он сейчас сидел прямиком перед ней. Так её называла только Татьяна Викторовна, и если бы даже в другом городе с миллионом населения кто-то так окрикнул её, в личности звавшего человека не было и малейшего сомнения.       Наверняка происходящим тогда вдохновился бы любой художник или фотограф. В тусклом свете восходящего Солнца глаза Татьяны Викторовны казались темно-синими, как два огромных океана, а ставшие необычайно широкими зрачки были похожи на следы глубоких впадин, таящихся на самом неизведанном дне. Темные ресницы дрожали — то ли от ветра, которого совсем и не было, то ли от сковавшей всё её тело мелкой дрожи. Слегка примятые и растрепанные от сна светлые волосы, кажется, тоже легко вздрагивали, и даже сейчас длинная челка была привычно заправлена на бок. Несмотря на всё это в женском подрогшем лице было невыносимое количество тепла — в этом взволнованном взглядя, в непонимающем поджатии губ, в мягких чертах скул и шеи. Её теплые руки пробивали девушку током, но это было настолько приятное и пленяющее чувство, что лишаться его осознанно и нет не было никакого желания. Кажется, она нашла очередную причину, по которой отец выбрал именно её.       С детства Алиса была задумчивым ребенком — нельзя сказать точно ли сама по себе она была таковой или же виной всему стало расставание родителей, но к моменту их знакомства с Татьяной Викторовной эта черта была одной из первых, бросившихся в глаза. Именно задумчивым, не замкнутым, а если и таковым, то разговорчивость женщины легко боролась с этим — по крайней мере так дела обстояли раньше. Взросление взяло свое — эта задумчивость была девушке очень к лицу. Только теперь в оковах своих мыслей Алиса могла находиться неопределенно долго — вытащить оттуда, как дома, было некому, а самой выбираться из уютного мира не было никакого желания. Всё же замкнутости в этой задумчивости было больше: очередной стресс от переезда и смены обстановки снова встряхнул её, возвращая к той самой восьмилетней точке «ноль», если не глубже.       Время могло течь так очень и очень долго: Алиса молча всматривалась в лицо Татьяны Викторовны, а ладони той уже истратили всё своё тепло. Тогда, немного поднявшись, она медленно обвила руками сжившуюся в комочек девушку. От возраста сидеть так было безумно неудобно, да и начинать практиковать закаливание было поздно — если к утру она свалится с обострившимся остеохондрозом, то точно не будет искать причин; зато у недолюбливающего её Коли будет очередной повод больно уколоть. Стараясь не думать о начинавшей ныть пояснице, женщина покрепче прижимала к себе Алису. Незаметно её ладони стали поглаживать укрытую все тем же одеялом спину, рисуя на ней незамысловатые теплые узоры. — Лисёнок, я никогда не буду тебя осуждать и ругать, честно. Я вовсе не святая — тебе это никогда не рассказывала, да и папа, наверное, тоже -, но я пережила не самый хороший опыт в личной жизни, после чего сил жить дальше у меня не было; я совсем неидеальная мать и очень во многом виновата перед Димой, и он это знает — и мог бы вести себя как Коля и обижаться на меня за многое. Я не знаю — точнее, конечно, знаю, но не думаю, что они такие страшные и имеющие значение спустя столько лет, — по каким причинам твой брат всё ещё не хочет со мной общаться, но я безумно счастлива, что судьба подарила мне вас. Я всегда мечтала о большой семье, о дочке, и моя мечта сбылась.       Женский голос разливался эхом по всей веранде и отзывался где-то глубоко в сознании Алисы, хотя был всего лишь у её ледяного виска. Окончательной пулей в лоб стал её теплый поцелуй, оставленный так по-матерински на самой макушке. — Пойдем в дом, лисёнок, я тебя умоляю.

***

      Следующее утро не должно было отличаться ни от одного из предыдущих. Ранний подъем, завтрак на всю семью, витающая в воздухе смесь ароматов свежкщаваренного зеленого чая и горячего кофе. Если хочешь насмешить судьбу, расскажи ей о своих планах.       Тихие шаги за спиной Татьяны Викторовны заставили её по привычке обернуться. Смирение с голым фактом — обострение остеохондроза придется усмирять в ближайшую неделю после короткого ночного променада на веранде, но «после драки кулаками не машут». Лениво по лестнице шаг за шагом спускался Коля, потирая сонные глаза, что вовсе не походило на обычное начало дня. Большой циферблат в гостиной едва ли собирался переступить отметку в семь часов.       Успев проронить лишь короткое «Доброе утро», голос женщины сорвался на яркий крик, что быстро сменился звоном соскользнувшего на кафельный пол кухонного ножа. Широкая алая полоска на запястье Татьяны Викторовны быстро растянулась в стороны, за считанные секунды заливая багровыми пятнами дверку кухонного шкафчика. Страх и беспомощность в этот миг овладели ею настолько, что ничего, кроме как стоять и смотреть на истекающее кровью предплечье, она не могла.       Сон парня в ту же секунду растворился в том же приятном аромате. Хватая по пути со стола первое попавшееся полотенце, он едва успел подхватить ослабшее женское тело, спустя мгновенье готовое встретиться с полом. Память дальше легко туманила его воспоминания, оставляя вместо лишь короткие обрывки — тугой узел из того самого полотенца на раненой руке, что в момент прокрасилось алым, схваченные с комода в прихожей ключи от отцовского автомобиля, бледная и едва вернувшаяся в сознание «новая жена папы» на пассажирском сиденье с пакетом мороженой малины в багровой ладони и пустой коридор приемного покоя ближайшей больницы в пересменку. Лишь там разум Коли хоть немного вернулся на место.       Мужские кисти были покрыты тонкой подсохшей пленкой крови, а руки практический до локтей были искраплены мелкой алой росой. Пижамная майка оказалась тоже запачкана бурыми разводами, и даже едва успевшая отрасти щетина несла на себе мелкий крап запекшейся женской крови. Взгляд Коли растерянно бегал по голым стенам, иногда забираясь на дверь с надписью «Малая операционная». Ни документов, ни мобильника, ни денег — даже ключи оказались забыты в брошенном у въезда автомобиле. Его щеки и губы были искусаны изнутри. Возвращаясь в реальность, разум отказывался верить во все случившееся за последние десять минут: не раздумывая, он бросился на помощь человеку, которого обвинял во всех грехах на земле, которого ненавидел, и до сегодняшнего утра был уверен, что обрадовался бы её исчезновению из их жизни.       Дорога из пригорода до той самой больницы, куда Валерий Владимировчи каждое утро добирался без четверти час, заняла у Коли всего десять минут. На то, чтобы окончательно прийти в себя, у него ушло втрое больше времени.       Дорога обратно до дома в полной тишине и наедине с самим собой заняла у парня ровно час. Лишь открыв дверь, было понятно — сегодня от утренней идиллии не осталось и следа. Вся семья, включая Алису-младшую с растрепанными от сна волосами, металась по первому этажу огромного дома. Стоит ли говорить, что вместе с появлением Коли вокруг повисла гробовая тишина. — Таня… Нож выскользнул, она в больнице, — сиплым и потерянным голосом протянул Николай, проходя ровно в ту же просторную гостиную, где уже почти как два часа назад развернулась роковая сцена. Алая лужа до сих пор продолжала подсыхать на полу кухни, но теперь можно было окончательно понять масштаб случившегося — растертые и залитые пятна занимали добрую часть кухонного стола и полосами успели стечь по дверкам из светлого дерева прежде, чем застыть. — Нужно вещи, документы собрать, отвезти, — также растерянно продолжал он, двигаясь к лестнице мимо ошарашенных глаз семьи, не имея ни малейшего понятия о местонахождении всего необходимого.       Собрав все за считанные минут, на этот раз уже Валерий Владимирович и Алиса летели сквозь наполненный автомобилями поток. Мужской лоб покрывала скупая блестящая испарина, а взгляд девушки растерянно смотрел в мнимую пустоту за стеклом. Её разум сталкивал две категоричные и абсолютно жуткие истории. С одной стороны — что весь скудный рассказ брата не более, чем наглая ложь, и это укладывалось в рамки их с Татьяной Викторовной взаимоотношений, но с другой бунтовал здравый смысл — если это действительно была исключительная случайность, как мог ненавидевший её до последней клеточки Коля броситься на помощь и даже спустя столько времени не прийти в себя? Эта мысль не давала покоя Алисе до самой двери палаты.       Правда, в своей обычной домашней пижаме, что была залита сухими кровяными пятнами, их Таня, на несколько тонов бледнее обычного, с парой подушек под голенями лежала по ту сторону двери палаты хирургического отделения, плавающим от следов фентанила в крови взглядом обводя все вокруг. По нему одному было понятно — сама Татьяна Викторовна не до конца понимала, что случилось сегодня утром и продолжало происходить вокруг.       Сумка с самыми необходимыми вещами осталась на пустующей соседней койке, когда Валерий Владимирович оказался прямиком на коленях перед кроватью жены. Спутанный женский взгляд попытался сконцентрироваться на изображении родного лица. От промелькнувшего за мужской спиной силуэта девушки, Татьяна Викторовна попыталась улыбнуться, но сил хватило лишь на то, чтобы едва заметно приподнять уголки губ кверху. — Извини, что напугала, — полушепотом, ощущая в здоровой руке теплоту от поцелуя Валерия Владимировича, приходилось волей-неволей держать себя в руках.       К тому времени силуэт Алисы вновь мелькнул в двери палаты. Ей нужно было всего лишь два слова Татьяны Викторовны, чтобы расставить все точки над «i» в своих сомнениях. Прилипая лопатками к прохладной стене коридора, она крепко сжимала влажные ладони на своем лице, не понимая, как могла даже подумать, что её брат способен на такое. — Не то слово, — напряжение, что наполняло сполна грудь мужчины, теперь растворилось в воздухе, стоило лишь ей оказаться радом. — Хочу домой, — все продолжая улыбаться, но от усталость прикрывая глаза, вновь шептала Татьяна Викторовна. Шероховатые от сухости пальчики ласково потирали щеку Валерия Владимировича, то и дело осыпаемые ласковыми поцелуями. — Как без завтрака все сегодня будут?.. И ты же даже не позавтракал, да?       Теперь Валерий Владимирович узнавал свою Таню. Теплая улыбка наконец появилась и на его лице. Мраморная и влажная щека Татьяны Викторовны оказалась увенчана ласковым поцелуем, который вновь — как принцессу в сказке — заставил её приподнять ослабшие веки. — Коля домой поехал? — смотрела прямиком в глаза мужа она. — Угу, — и очередной поцелуй отпечатывается на кончике носа женщины. — Он, кажется, больше тебя испугался сам себя.       Нота растерянности в ту же секунду появилась во взгляде Татьяны Викторовны. Глаза медленно переместились с любимых черт лица на светлую краску стен, а оттуда на залитое лазурью небо в огромном больничном окне. — Если бы не он, даже не представляю, чем бы всё закончилось… Я всегда знала, что он не такой, что это все наигранное.       Несмотря на все просьбы и уговоры Татьяны Викторовны, дошедшие до влажной алой кромки глаз, с легкой руки Валерия Владимировича заведующий хирургическим отделением был непреклонен, хотя — чего стоило — под честное слово знакомого каждому здесь доктора отпустить относительно стабильную пациентку домой. На слегка отекшем левом предплечье от средней его трети и до самых фаланг пальцев сухо сидела увенчанная лонгетой повязка; периферический катетер, пропустив в организм Татьяны Викторовны вторую за ближайшее время дозу эритроцитарной взвеси и плазмы, был удален ещё в обед, и следы фентанила сошли на нет уже к полднику. Взрослый хирург стойко выдержал любые просьбы женщины, прежде упрямо отказываясь в диалоге с Валерием Владимировичем держать её здесь ещё хотя бы ночь. Задаренный каким-то пациентом армянский трехзвездочный внес ясность — домой вечером Валерий Владимирович поехал в одиночестве, что было частью его плана.       Этот день был нужен всем. Его хватило на генеральную уборку кухни после утреннего инцидента, несколько ссор между всеми домочадцами и принятие неизбежного — Татьяна Викторовна, Таня, мама, любимая, бабуля и мачеха была не просто одним из инструментов этой симфонии. Всего дня хватило понять, что всё здесь держалось на ней — абсолютно все, начиная завтраками и утренним проветриванием всех многочисленных комнат, заканчивая примирением всех вокруг друг с другом вне зависимости от природы разногласий. Татьяна Викторовна была не пятой скрипкой во втором ряду слева; она была дерижером, режиссером, создателем этой огромной и такой разной семьи.       Прикрывая глаза лежа в постели уже к восьми вечера, в пустой палате со все тем же огромным окном, за которым беззащитно закутывалось в синюю мантию небо, попытки самой Татьяны Викторовны уснуть и скоротать остаток времени были тщетны. Безрезультатно она ворочалась на удобной кровати, изредка корчась от ноющей боли в пораненной руке и спине, пока к тому же времени во избежание какого-нибудь очередного несчастного случая все были разогнаны по комнатам.       А что с Колей? Кажется, встав впервые за неделю настолько рано, это утро изменило его жизнь больше всех. Даже если бы им была предпринята попытка обуздать сон, все было бы тщетно, и он сам понимал это больше других. Когда он проходил по длинному коридору отделения с пышным пиановым букетом в руках, мысли в его голове летали с бешеной скоростью, сталкивались друг с другом, ударялись и разбивались вдребезги. Перед подкупленной за шоколадку медсетрой дверь палаты распахнулось, и частое дыхание парня прервалось. На миг, кажется, даже его сердце остановилось. — Таня, — тихо и впервые за всю свою жизнь так — голос Коли дрожал, пока всё то же детское упрямство внутри боролось с здравым смыслом.       От знакомого тембра за спиной полудремавшая Татьяна Викторовна вздрогнула, словно в тот же миг на неё обрушили чан с ледяной водой. Времени в несколько мужских шагов, которыми парень преодолел путь от двери до кровати, оказалось достаточно, чтобы женское сердце стало биться намного чаще прежнего, и причиной тому было отнюдь не резкое изменение положения тела. Сидя на кровати в полутьме, она очень четко видела черты его лица: в них — Валерия Владимировича, и такой взгляд она узнавала с первой секунды. Так смотрит на ругающуюся маму провинившийся случайно ребенок. Букет беззвучно опустился на прикроватную тумбочку, отодвигая в сторону полупустой стакан с минеральной водой.       Ему хотелось так много сказать, но ни одного слова не приходило на ум — словно он был несчастным героем ночной петли времени. Татьяне Викторовне хватило одного взгляда. Ласково, как умеют это делать только мамы, с легким желтушным оттенком руки обвили тело парня, ставшего в миг тем самым мальчишкой, давшим себе клятву — никогда в жизни не находить с ней общий язык. По наитию его голова медленно спустилась на женское плечо, а на самом затылке невесомо повис ласковый поцелуй. — Я всегда знала, что ты другой, — почти на ушко, как большой секрет шепчет тебе маленькому мама во дворе, голос Татьяны Викторовны дрожал. — Спасибо тебе, Коля. Ты настоящий герой, слышишь? Как бы колко не говорил — я знаю, ты другой…       Сквозь сотни копошащихся в голове мыслей к нему приходит главное осознание. Все эти длинные годы, потраченные на ненависть и борьбу, прошли зря, впустую, за игрой с невидимым соперником, которого просто не оказалось по ту сторону; которого он придумал себе сам, выстроив идиллию в своем детском мире и продолжая упрямо в неё верить. Он обрезал Татьяну Викторовну на всех семейных фото, игнорировал её присутствие в жизни, настраивал против Алису, пока идеальная мама, растворившаяся в небытие ровно после развода с отцом, всегда имела последнего причиной не встречаться с сыном. Верил каждому телефонному обещанию и рвению о встрече, несокрушимой преградой для которой был Валерий Владимирович со своей «этой». Воимя чего? Ни одного звонка после редких новогодних и дне-рожденных той на его номер? Ни одного подарка на день рождения от человека в статусе «мама», а все, что было в её силах — музыкальная открытка с привычной пятисот рублевой купюрой внутри, переданной через КПП кадетского корпуса. Сейчас каждое утро в их доме начиналось с настоящего шведского стола вместо завтрака, чтобы хорошо было каждому из домочадцев.       Осторожно руки парня в ответ сомкнулись за спиной женщины, пока та со всей материнской нежностью прижимала его к себе, поглаживая короткоостриженный затылок. — Прости, что я так вел себя всё это время, — шепотом разливались его губы. — Мам…