Мёртвая рука
4 декабря 2022 г., 04:25
Э… Кары были страшным местом в былые времена, если истории правдивы. Это было задолго до меня, но я слышал немало странного, такого, что у вас мурашки поползут по коже. Не скажу, что всё это правда, но и ложью не назову. Странные дела случались, не знаю, может ли такое случиться сейчас, но скажу, что точно не буду вести себя как Том Паттисон, чтобы не найти такой же конец. Не слыхали о таком? А я слыхал и думаю, так оно и было. Он был парень не промах, хоть и вечно встревал в неприятности, но зла на него никто не держал, ведь кто не без греха. Достойный малый, хотя и без царя в голове, без заботы до того, что он делал временами.
Ну вот, я уже говорил, есть целая куча историй о боггартах и всяких ужасах, что и сказать нельзя. И сейчас всяк обходит темные тени и глухие уголки да держится за оберег всю дорогу до дома — что? — а, да это навроде заклятия, чтобы зло отгонять, мне отец много о таком рассказывал: страница из Библии, смятая в шар, три соломинки и четырехлистный клевер, связанные волосом мертвеца или, если удастся, состричь ногти мертвой женщины, это будет самый лучший оберег, хочу я вам сказать. Но в моё время это были в основном стихи и слова из Библии, написанные мудрой женщиной, что-то вроде этого.
Ну вот, так Долговязый Том был едва ли не единственным, у кого не было никакого оберега. И все говорили, и верно говорили, и мать его просила и умоляла носить один, что взяла она у старой Молли, что жила ближе к мельнице. Но он лишь смеялся и не носил ничего. И смеялся по ночам над мужиками, что боялись темноты, и проверял, что видели они в темных углах, чтобы показать, что бояться нечего. Но однажды в трактире высказали ему люди, что, пусть он и насмехается над ними, но будет ничуть не лучше их, если встретит боглов или пойдет ночью через Кары. И этот дурень, перебрав пива и еще что, распалился и поклялся, что не боится ничего, зримого и незримого, и пройдет через кары с одним лишь фонарем в самую темную ночь в году. Много шуму было в трактире, но, поутихнув, порешили, что должен он пойти по окраине каров и вокруг ивовой коряги на следующую ночь, а если откажется, то прекратит насмехаться над теми, кто боится темноты. «Да уж будьте спокойны, — заявил этот болван, — я от своего слова не отказываюсь, вы, стадо олухов! Да и что может случиться плохого в Карах, когда и так хожу там на работу почти каждый день!» И так легко и храбро говорил он, что многие юнцы стали думать, что он прав, и не так уж страшны боглы, как их изображают. Но, те, кто постарше и поумнее, покачали головами, да пожелали, мол, лишь бы не вышло худа из мальчишеской глупости и неверия.
На следующий день они думали, что Том откажется от своей затеи, однако собрались в конце просеки, на углу рядом с домом, где жил Том со своей матерью, перед самыми сумерками. Когда они пришли туда, то слышали, как всхлипывала и бранилась старая женщина, и гадали, неужели Том после этого действительно пройдет сквозь Кары ночью в одиночку.
Но время прошло, дверь распахнулась, и вышел он, смеясь как сумасшедший и отодвигаясь от матери, что силилась засунуть что-то в карман его. «Не, матушка, говорю же, — говорил он. — Не надо ни заклинаний, ни всей этой лобуды. Брось эти причитания. Я вернусь живой и здоровый час в час. Не будь такой же глупой, как остальные. Слышишь?»
Выхватил он фонарь из рук старой женщины и бросился прочь, к окраине Каров, смеясь и издеваясь над парнями. Некоторые из них пытались остановить его и просили не ходить, и Вилли Кирби сказал: «Я откажусь от своих слов, можешь не отказываться от своих и насмехаться сколько хочешь, только стой тут и не ходи дальше. Кто знает, что может случиться.» Том снова рассмеялся и щелкнул пальцами перед носом Вилли. «Тьфу на боггарта и на тебя» — крикнул он и побежал быстрее.
Кто постарше, покачали головами и отправились домой, надеясь на лучшее, но предчувствуя беду. Однако, кое-кто из юнцов почувствовал стыд за свой страх, видя как Том равнодушен к ужасам. И около дюжины их двинулось вслед за Томом вниз по тропинке, ведущей к Карам, но почувствовали себя уже не так уверенно, изрядно испугавшись, узнав, как склизка земля под ногами, и увидев, как падает свет фонаря на черные провалы воды рядом с тропой, но шли дальше. Том был, может, в тридцати ярдах впереди, насвистывая и напевая, такой же смелый как и всегда, а позади шли эти парни, сбившись в кучу, но боясь всё меньше и меньше, по мере того как они шли всё дальше и дальше в Кары, не видя всех этих ужасов и всех этих боглов.
Однако когда они подошли к ивовой коряге, ветер принес с долины длинный стонущий вздох — холод и сырость нес он с моря — завывание, как будто нес с собой всё зло, что обитает во тьме и тенях. Дальше двинулся фонарь Тома, но такой пугающий холод принёс вздыхающий ветер, что парень перестал петь и остановился у ивовой коряги. Те парни были не с ним, они стояли, не в силах идти ни вперёд, ни назад, и могли лишь дрожать и молиться да держаться за свои обереги в темноте и ждать, что случится дальше.
И вот пришли они, те, в кого не верил Том — ужасы воздуха, ужасы воды и та склизкая ползучая завывающая жуть — и ночь, до того времени тихая и спокойная, стала полна движущихся теней и мутных скалящихся лиц с пылающими глазами и воющими голосами. И всё ближе и ближе сходились они вокруг Долговязого Тома, пока стоял он спиной к той коряге, держа руки в карманах и пытаясь собраться с мужеством.
Тьма, казалось, ожила, и воздух сгустился от воя. Те парни стояли на коленях и молились всем святым и Святой Деве и той мудрой женщине, чтобы спастись, и видели они, как Том стоял спиною к той коряге, и видели бледное лицо его и сердитые глаза сквозь мечущиеся между ними тени. И через мгновение, как потом говорили они, слышно стало, как Том кричал и ругался, пока черные тени подходили ближе и ближе, так что теперь было едва видно, как вскинул он руки, словно борясь с тьмой вокруг него. И всё, что они могли слышать, это ругань и проклятья, вой и стоны ужасов, и всё, что они могли видеть, это сгущающуюся тьму толпящихся теней.
Как вдруг эта тьма расступилась, и прямо перед собой увидели они Долговязого Тома, стоящего у коряги, с лицом, бледным как смерть, и выпученными глазами, держась одной рукой за иву, а другой ухватившись за Руку без тела, что тянула и тянула его с ужасающей силой в сторону чёрной топи у тропы. Можно было видеть, что свет, мерцающий перед лицом Тома, исходил от самой Мёртвой Руки, с гниющей плотью, падающей с истлевших костей, вцепившихся в запястье Тома и будто сросшихся воедино. Сильнее и сильнее она тянула, пока не оторвала парня от коряги и не уволокла с тропы, и с пронзительным воплем, что издает наверное лишь душа в аду, исчез он в темноте.
После того уж не могли сказать те люди, что случилось с ним. Ужасы сошлись вокруг них, и вились, и крутились, но не могли причинить вреда из-за оберегов и их молитв. Но они выли и щипали их, так что несчастные едва не сходили с ума от страха и едва не теряли чувств от ужаса. Не могу сказать, как выбрались они из тех ужасных болот. Слыхал, говорили, будто кто-то выполз на четвереньках, кого нашли лежащим в луже — одного за другим нашли их люди, пришедшие из города, но были те совсем без ума от страха и не могли сказать, что стало с Долговязым Томом. Если и спрашивали люди, где тот может быть, начинали они стонать и плакать от ужаса, так что ничего не удалось узнать от бедолаг о той ночи.
На следующий день, при свете солнца, люди, что пошли в Кары, искали и искали Тома, и бедная мать его всё плакала и звала его, и клялась, что не сможет жить без своего единственного сына, своего ребенка, ведь она вдова. Но ни следа его не удалось найти.
Женщины увели ее в дом и утешали как могли, но она всё рвалась как сумасшедшая обратно на Кары и звала своего сына вернуться обратно к своей бедной старой матери, ведь она вдова.
Потом люди вернулись к своей работе, даже те парни, что выползли тогда из болот, бледные и дрожащие, и всё казалось прежним. Лишь Том не вернулся.
И ночь за ночью горела лампа за окном, и старая мать его сидела в домике на конце улицы и ждала своего сына, а дверь не закрывалась от заката до рассвета. День за днём бродила она по Карам и звала своего сына. Люди начали побаиваться её и обходить стороной, потому что она сама стала похожа на болотную нечисть, такая же серая, сгорбленная, сморщенная и печальная.
Так прошло семь дней с той ночи, как Том пропал, как вдруг незадолго до темноты люди, что были возле Каров, услышали крик, полный удивления и радости. Удивились люди, с чего вдруг бедной женщине кричать, и увидели её, спешащую к Карам по тропинке и машущую руками как сумасшедшую. Подбежали они к болотам так быстро как только могли, хотя и страшно им было, и увидели Долговязого Тома, стоящего спиной к той самой коряге ногами в воде, и бедная мать его обнимала и целовала его с головы до ног.
Но бог мой! Каков был вид его: спина его была согнута, а руки тряслись как у старого деда. Лишь глаза его горели на бледном морщинистом лице, а волосы, прежде тёмные и вьющиеся, свисали седыми космами. Одной рукой он всё ещё продолжал указывать куда-то и смотрел так, будто не видит уж ничего более, а что до другой руки его, что схватила Мертвая Рука, так она была оторвана начисто, остался лишь кровавый обрубок. И сидел он там, скуля и бормоча об ужасах, что лишь он мог видеть.
Ах! — так никто и не узнал, что видел он в ту ужасную ночь, где был все эти дни и ночи и каким путем вернулся обратно, и лишь один кровавый обрубок руки его говорил о той борьбе не на жизнь, а на смерть с ужасной Рукой, ибо не говорил больше уж никогда Долговязый Том Паттисон с тех пор, как нашли его у той коряги, рядом с матерью, что ласкала и баюкала его.
Днями напролет сидел он на солнышке или подле огня, скуля и вскрикивая, и ночами бродил вокруг Каров, стеная и скрипя зубами в муке, а старая мать его как собака тащилась за ним по пятам, моля его вернуться домой. Если кто из старых приятелей приходил взглянуть на него, она говорила, гладя по голове неразумного своего сына: «Я сказала, вернись домой, и он вернулся, дитя мое, я же вдова».
Вот такая история, да и немного сказать осталось, видишь, что бывает от неверия, и куда это может завести. Нет, недолго он прожил, год быть может. Когда умер он, женщины увели мать его от тела, но когда поместили его в гроб для погребения, стояла она рядом, держа в руках мертвого сына, как держала на коленях в младенчестве и улыбалась, говорили, как дитя во сне. Но лицо покойного! Так выглядел он, будто все ужасы шли за ним с тех самых пор.
И говорят ещё, что и после смерти не нашёл он упокоения за кладбищенской оградкой, и до того, как осушили Кары, бродил он темными ночами туда-сюда по болоту со старой матерью по пятам, и сквозь всхлипы и причитания слышали люди женский плачущий голос её, говорящий как бывало при жизни: «Он вернулся к матери, она же вдова»
