Миссия особого назначения

      Солнечный свет проникал в распахнутое окно и заливал лучами маленькую комнату. Петра медленно прочертила пальцем по подоконнику. Пыльно. Нет, она не может вот так уйти. Не может навсегда уйти, оставив всё в грязи.       Судорожно сглотнув ком в горле, Петра, шаркая ногами, как старуха, побрела к шкафу. С трудом распахнув заедающую дверцу, она поднялась на цыпочки и достала с полки кусок ткани. Для уборки сгодится. Девушка непримиримо сжала брови. Она ни за что не оставит папу в какой-либо нужде! Поэтому заранее позаботилась о том, чтобы он не голодал и мёрз: за баснословную сумму, буквально стоя на коленях, выпросила у мясника выдавать каждую субботу мясо. На большее старик-мясник не согласился, презрительно отчеканив:       — Станется с него! Ты и так заплатила слишком мало, — мужчина грубо сгрёб горсть монет в кулак и небрежно стряхнул их в деревянный ящичек.       — Пожалуйста, поймите, у него слабое здоровье, — еле слышно пролепетала Петра и закусила задрожавшую губу. Какое унижение! Господи, поскорее бы всё это закончилось, и она сбежала из этой проклятой лавки…       Мясник зло усмехнулся, закатывая рукава и хватая длинный острый топор.       Замахнувшись, он с силой ударил по рыхлой свиной туше, нелепо лежащей на столе. Её голова отлетела прямо к ногам Петры. На миг девушка онемела. В мутной лужице крови, морда казалась совсем уродливой и страшной. Заплывший, широко распахнутый глаз свиньи взирал на Петру с осуждением, будто это она сейчас перерубила ей шею.       Петра невольно отступила. К горлу подступила тошнота.       — Что, девчонка, страшно?! — старик вдруг, с несвойственной для его грузного тела прытью, выскочил из-за прилавка и вплотную приблизился к Петре. Обвисшая кожа на его лице противно дергалась. В чёрных глазах читалась только злость и ненависть. Грязными, запачканными в бурой крови руками, он схватил девушку за плечи и грубо встряхнул, громко заорав на всю лавку:       — Ты дрянь! Идиотка безмозглая, с умом не больше, чем у чахлой курицы! Идешь туда, чтобы доказать, что ты не трусиха?! Или плащи у разведчиков больно красивые, а?! Так знай, кошка драная, что тебя в первом же бою сожрут! Или принесут папашке пережёванные кости любимой дочурки! Ты сейчас блеешь о его здоровье, заботишься, чтобы он сыто жрал и храпел, но подумала ли ты, дура-девка, что не это ему надо, а?!       Петра не могла пошевелиться от ужаса. Как же хотелось отвести взгляд и не видеть эти страшные глаза, но испачканные пальцы схватили её подбородок. На его, чуть западавшей тонкой губе, выступила розоватая пена. Старик затих, продолжив уже не криком, а жутким свистящим шёпотом:       — Папашке твоему нужно, чтобы жила ты спокойно, сидела дома, да ждала женишка. В этом и есть твоё счастье. Зачем, зачем туда соваться?! — он с силой оттолкнул Петру, и девушка, не успев ухватиться, отлетела прямо к дверям.       Наверное, она сильно ударилась головой, потому что в висках громко зашумело. Звякнул колокольчик. В лавку кто-то вошёл, через пелену в глазах Петра всё же разглядела тёмные грязные ботинки.       — Господи! Петра, ты цела?! Гарольд, что ты, чёрт возьми, творишь?!       Чьи-то сильные руки приподняли её и усадили на стул. Подняв голову, Петра смогла узнать лицо местного сапожника.       — Дядя Якоб, я…       Она вдруг поняла, что ничего не может сказать. Что ей как можно скорее нужно покинуть эту мерзкую будку и сбежать подальше от свиной морды и налитых злобой чёрных глаз.       Петра привстала чуть покачнувшись. Дядюшка Яков бережно поддержал её за плечи.       — Пойдём отсюда, девочка.       Дядюшка бросил встревоженный взгляд назад, вглубь лавки:       — Гарольд, подожди. Я сейчас вернусь.       Уже у двери она услышала глухой оклик.       — Девчонка.       Петра вовсе не хотела останавливаться, ей хотелось бежать отсюда, но она послушно замерла, медленно повернув голову назад. Мясник стоял к ней спиной, опираясь на прилавок. Сгорбленный и седой он отнюдь не выглядел жалким. Вся его мощная фигура внушала страх. Он повторил глухим хриплым голосом:       — Девчонка.       Петра глубоко вздохнула. Снова начало тошнить.       — Я слушаю Вас…       — Всю жизнь свою на крови построишь. Как и я. Помяни моё слово.       Петра быстро рванула ручку двери и выскочила на улицу. В лицо ударил свежий воздух и городской шум площади.       — Не сердись на него, Петра, — дядюшка Якоб догнал её и осторожно взял за руку. — Прошу, попробуй понять. Ты не знаешь всего…       — Чего всего?       Она определённо не хотела больше слышать об этом монстре. Его дикие глаза и низкий хриплый голос снова всплыли в голове. Девушка вздрогнула всем телом. Нет, она не хочет слышать о нём ничего. Совсем.       Быстро кивнув дядюшке на прощание, Петра развернулась и хотела было раствориться в толпе, как вдруг старый портной крепко сжал ее пальцы и быстро выдохнул:       — Петра, ровно девятнадцать лет назад жену Гарольда сожрал огромный титан, а три месяца назад без вести пропал его сынишка Эммет. Парнишка тоже в разведкорпус подался, в бою и сгинул…       Якоб устремил на Петру взгляд огромных выпученных глаз и мелко потряс головой с седыми проплешинами, как будто сожалея о сказанном. Его губы укоризненно сжались в тонкую линию.       — И ты отца оставляешь. А девушка ведь пожалела бы…       Петру будто окатило ледяной водой.       — Пожалеть?! — взвизгнула она не своим, а чужим тонким голосом, — Пожалеть?! А меня кто пожалеет?! Кто пожалеет меня?!       Дядюшка Якоб отшатнулся. Высоко взметнув юбкой, Петра быстро зашагала прочь. Пусть катятся к чёрту! Пусть катятся…       Сейчас, стоя у окна и вспоминая тот инцидент, Петра ощутила больной укол совести. Наверное, стоило бы попросить прощения у незаслуженно обиженного старика. Ведь никто не знал, увидятся ли они вновь. Или же новая встреча уготована им лишь в вечности? Петра горько поджала губу. А существует ли вообще эта вечность? Интересно, что же на самом деле таится за далекой синевой небес. И будет ли ей там место?       Петра вздохнула и отвела глаза. Определенно нет. Она плохая дочь, плохой человек. Эгоистично уходит, бросая отца и жениха. При мысли о последнем у девушки невольно скрутило желудок от отвращения. Ненавистный Бруно. Этого молодого человека, с вечной тупой самодовольной ухмылкой на пухлом лице, навязала ей сестра матушки.       — Петре уже давно бы пора найти женишка… Смотри-ка, она ведь уже взрослая, начинает цвести. Тянуть тут не нужно, да, братец? — умильно ворковала тётка. За её спиной стоял Бруно и презрительно щурил маленькие глазки. Затем, вытянув губы трубочкой, он выразительно причмокнул ими, нахально оглядывая Петру с ног до головы.       «Они как будто покупают вещь», — подумалось Петре. Хотя чего уж там. Так и есть. Она хороший товар для этих людей.       — Подумай хорошенько, братец, — продолжала вещать тётушка, — мой малыш Бруно отличная партия для твоей девчонки. И помни! — тут в её елейном тоне проскользнула скрытая нотка торжества. — Не каждому выпадает такая удача. Мы готовы взять Петру без приданого. А ведь у тебя его и нет, да, моя дорогая? — обратилась она к девушке, жалостливо покачав головой. Бруно издал хрюкающий смешок. Петра закусила щеку с внутренней стороны.       — К сожалению, тётя.       — Ну что ты, милая моя девочка, — тётка приблизилась к ней и провела пухлой рукой по светлым прядям, — ты теперь можешь называть меня… матушкой.       Петра потрясенно замерла. Быстро вскинув голову, она встретилась с хитрым прищуром глаз, испытывающе глядящих на неё. Внутри закипело.       «Никогда!» — хотелось закричать Петре и плюнуть в это злобное лицо, но она не смогла произнести и звука. Лишь закрывала и открывала рот, силясь произнести хоть что-то.       — Ну же, Петра, — женщина улыбнулась совсем уж нежно, пока крепко стягивала в потных руках волосы девушки, — скажи же: «Хорошо, дорогая матушка».       Петра молчала. Бруно снова мерзко захихикал, оскалившись в восторженной ухмылке.       — Так её, мама, — проблеял он.       — Тише, Бруно, помолчи немного… Ну же, Петра? — круглое лицо тёти всё ещё выглядело добродушным, но девушке казалось, что ещё минута и толстые жабьи губы исказит гримаса ярости.       — Петра, я жду…       Но Петра продолжала молчать. Ей нечего было сказать. Она лишь подняла голову и снова посмотрела тётке в лицо. Этот взгляд красноречивее слов. Дряблые толстые щеки женщины мелко затряслись, и Петра почувствовала, как рука до боли сжала корни её волос.       — Не хочешь, значит?       — Довольно, Ханна, — голос отца звучал откуда-то издалека, как в тумане. Перед глазами всё расплывалось. Только бы не заплакать, только бы не заплакать…       Пальцы тётки нарочно медленно разжали пряди. Девушка облегченно встряхнула головой. На мгновение она почувствовала, будто её выпустили из клетки на волю. Тело била дрожь, в висках стучало. Поскорее бы ушли эти люди…       Кто-то мягко коснулся её плеча. Папа. Папа здесь. Теперь она в безопасности. Петра торопливо, точно маленькая девочка, вцепилась в его пальцы, крепко сжав их; мужчина сжал её руку в ответ. Он не отпустит свою Петру…       — Строптивая она у тебя, брат, нужно бы заняться её воспитанием, — фыркнула тётка, криво обнажив неровный ряд зубов. Бруно хмыкнул у матери за спиной.       — Ханна, — голос отца звучал твердо и сдержанно, — ты должна понимать, что всё зависит только от Петры, — женщина раскрыла рот, чтобы что-то вставить, но отец предупреждающе поднял руку, — именно так, Ханна. Я не имею права решать что-либо за неё. Но скажу одно: ей нужно время, чтобы обдумать свой… выбор, — тут голос папы слегка дрогнул.       Тётка больше не улыбалась. Она настороженно метала взгляд то на Петру, то на брата, будто слегка опешив. Бруно смешно выпучил глаза, и слегка приоткрыл рот во время речи своего дяди. Это выражение лица делало его вид ещё более тупым. Петре казалось, что сердце сейчас вот-вот остановится. От волнения она еле держалась на ногах. Девушка застыла на месте, ещё крепче сжав руку отца. Так прошла минута… И ещё… И кажется ещё… Петра не знала, сколько длилось это тягостное молчание. Наконец, тетка шумно выдохнула и снова внимательно окинула взглядом фигурку Петры.       — Три дня, — выдала она разворачиваясь широкой спиной к двери. — Три дня, не более. Не надо с этим тянуть. И помни, девочка, — её голос снова стал противно-сладким и тягучим, — вы бедны, как крысы. Неужели ты не хочешь дать своему отцу сытную старость? Брак с моим Бруно поможет тебе в этом. Подумай, милая, хорошенько подумай! Время у тебя имеется. Пойдем, мой мальчик, тебе давно пора обедать…       Шумно зашуршав юбками, она медленно поплыла к двери.       Бруно, проходя мимо Петры, ненадолго замер. Не успела девушка опомниться, как короткие толстые пальцы оказались на её щеке, слегка поглаживая её.       — А ты ничего, — прогоготал он, уставив жадный взгляд свинячьих глазок на её грудь. Петра с силой отбросила его руку. Бруно это рассмешило. Его полное тело мелко сотрясалось.       — У тебя три дня, — наконец, важно бросил он и, развернувшись, удалился вслед за матерью.       — Петра, — отец быстро подхватил её за плечи и усадил на стул. Сам он опустился рядом на корточки, чтобы смотреть прямо в глаза.       — Милая, — его теплые руки ласково коснулись щёк девушки, — доченька, ты меня слышишь? Поговори со мной…       — Папа, — Петра медленно подняла голову. Она чувствовала, как внутри всё горит, как ей душно, как она задыхается… — Папа, прошу, открой окно…       Мужчина кинулся к окну, распахнув его настежь. Прохладный ночной воздух ворвался в комнату. Петра глубоко вздохнула и прикрыла глаза. Кажется, стало чуть легче. Но… намного ли?       — Папа, — голос Петры звучал безжизненно и твердо, — я выйду за него, если ты этого хочешь…       — Петра, нет, — отец снова кинулся к ней, обвивая шею руками. — Нет! Дорогая моя, я не должен этого хотеть… Ты должна, как в наших книгах, помнишь? Как я с мамой? — в его голосе зазвучало отчаяние.       — Пап… — Петра медленно подняла голову и посмотрела на отца. В её глазах стояли слёзы. — Если хочешь, я выйду за него, но… — голос задрожал, — я никогда, — она громко всхлипнула, — никогда не назову эту женщину мамой!       Петра припала к плечу отца и зарыдала горько и безнадежно.       Последняя встреча Петры и Бруно состоялась два дня назад.       Это был тихий летний вечер. Улицы города почти опустели. По кривым переулкам сновали поздние прохожие, спешащие с работы по своим жилищам. Петра медленно брела вдоль тёмного ряда домов, где уже почти везде погас свет. Чуть ускорила шаг. Нужно было поторопиться, иначе отец будет волноваться. В голове бродили невесёлые мысли. С помолвки прошла неделя. Теперь она — невеста…       Наверное, это мечты каждой девушки: сшивать белоснежные куски материи для платья, шушукаться с подругами, подолгу стоять у зеркала и примерять воздушную фату… Но Петру раздражала эта кутерьма. На её торжестве будет всё, кроме одного, самого главного, — головокружительного чувства счастья. Которое текло бы по венам, щекотало горло и трепетно билось в сердце. На её празднике не будет любви. Сердце Петры билось совершенно ровно, сколько бы она не прикладывала руку к груди. Холодный и равномерный стук отдавался где-то из глубины. Она не любила, нет. После нескольких неудачных попыток, Петра точно знала, что заставить полюбить нельзя.       Петра глубоко вздохнула, будто боясь расплакаться. Слезы теперь всегда стояли в горле. Она сделала этот выбор ради себя и папы. Только так они будут счастливо жить в достатке. Но где-то в глубине души Петра сомневалась: будет ли это счастьем? И пока есть время, стоит ли избрать иной путь?       Сзади раздались чьи-то медленные шаги. Петра снова ускорила шаг. На улице уже никого не было. Ждать помощи было не от кого. Шаги за ней тоже ускорились. Петра хотела юркнуть в подворотню, но чья-то горячая потная рука схватила её за плечо. Липкий страх прошелся по спине, и Петра громко взвизгнула, пытаясь вырваться из цепкой хватки.       — Тише, дура… Это я, Бруно, — послышался знакомый противный голос. Петра не успела опомниться, как они очутились в подворотне, и она оказалась прижатой к стене. Теперь на неё смотрел ненавистной взгляд заплывших поросячьих глаз. Глупая ухмылка сияла на круглом лоснившемся лице.       — Давно… Ик! Не виделись… Ик! Петра, — сипло произнес Бруно. Пухлые пальцы больно мяли её щеки. Она, кажется, поморщилась, и Бруно сипло расхохотался.       — Что, не нравится, невестушка? — продолжил он заплетающимся языком. Ухмылка стала ещё шире, — я ведь ещё больнее могу…       — Пусти, — выдохнула Петра, пытаясь освободиться из кольца его рук, — Бруно, ты пьян. Слышишь? Немедленно отпусти меня и иди домой. Немедленно, — с отчаянием повторила девушка. Но Бруно лишь хитро хрюкнул, вжимая в стену сильнее. Его руки опустились чуть ниже, на её грудь.       — А что, если не хочу? — тут Петре стало страшно. Холодный пот выступил на лбу. Нет, этот увалень не может… Неужели он настолько падший человек?!       — Бруно, — Петра пыталась унять дрожь в голосе и говорить спокойно, — у нас и свадьбы еще не было. Успокойся и иди домой…       — Да к чёрту эту свадьбу! — вдруг взревел Бруно, — Петра невольно вздрогнула, — ты такая красивая, чёрт побери… Девушка почувствовала омерзительные мокрые губы у себя на шее.       — Нет! — Петра, с неизвестно откуда взявшейся силой, оттолкнула его от себя и пулей выскочила из подворотни. Послышался грохот и грязное ругательство. Пьяная туша Бруно свалилась прямиком в грязь.       Петра кинулась бежать. Но прежде, чем завернуть за угол, до ушей девушки донесся визгливый вопль:       — Тварь! Вернись! Все равно никуда не денешься! И никому ты не нужна! И твой отец тоже! Вы нищие, нищие, слышишь меня?! Без нас с матерью убогие и нищие… А ты будешь моей, просто подожди… Подожди немного… Будешь только моей, тогда тебе не поздоровится…       Петра продолжала бежать по пустынной улице, не видя ничего перед собой. Страх и слезы заливали ей глаза. Споткнувшись, Петра почувствовала, что летит вниз, и уже приготовилась к удару, когда чьи-то цепкие сильные руки осторожно прихватили ее за плечи. Господи, неужели опять этот Бруно?!       — Чуть не разбилась, — послышался низкий незнакомый голос.       Исступленно вжав голову, Петра развернулась к своему спасителю. Он стоял перед ней. Высокий и широкоплечий. Первое, что бросалось в глаза — белая повязка, скрывающая пол-лица и один глаз.       — Это… — Петра медленно подняла подрагивающий палец, и указала на повязку, — это…       Господи, что она делает?       Незнакомец широко улыбнулся. Славная у него была улыбка. Насмешливая и чуть грустноватая.       — Ах это, ничего, — он поднял руку и медленно провел рукой по белому пятну, — слегка задели… Одни очень недовольные товарищи.       — Ваши… Товарищи? Господи, да у Вас же ранен глаз!       Петра с удивлением отметила, что почувствовала тревогу за почти незнакомого человека. Хотя… он спас её, если не от смерти, то от саднящего лица и разбитого носа точно.       Незнакомец вдруг расхохотался. Высоко запрокинув голову, он хохотал громко и самозабвенно. Его раскатистый смех разнесся по всей улице, наполняя её чем-то радостным и теплым. Петре вдруг тоже захотелось рассмеяться. До боли в животе, до коликов, до судорог. Только лишь смеяться, пока не пройдёт та тупая боль, что преследовала её всю эту неделю.       И она засмеялась. Сначала тихонько и тоненько, а потом громко, и её смех слился со смехом незнакомца в единую волну веселья. Он перестал смеяться первым. Глубоко вздохнув, он опустил голову и с ласковой полуулыбкой уставился на Петру единственным глазом. Незнакомец больше не смеялся, но в его глазу плавали искорки смешинок.       — Почему Вы смеетесь?       — А Вы?       — Просто вы так смешно сказали… Раненый глаз… Будто это так страшно. Хотя знаете, не хочу вас пугать, но совсем недавно… Я был ранен в живот и был на краю могилы, — всё это незнакомец говорил медленно и спокойно, продолжая улыбаться.       — Господи… — Петра в ужасе прижала ладони к щекам. Она всегда так делала, когда пугалась, — Господи, какой кошмар… А как вы сейчас? В порядке? И где же вас так ранило? Как вы можете так себя подвергать опасности?!       — Работа такая, — задумчиво произнес незнакомец. Его взгляд вдруг стал серьезным. — А ведь я вам благодарен. Еще никто и никогда так не беспокоился за меня. Тем более из-за такого пустяка, как раненый глаз. Спасибо вам.       Петра почувствовала, как краснеет.       — Не за что, — смущенно пробормотала она.       Возникла неловкая тишина. Петра не знала, что ещё сказать. Она стояла, лихорадочно закусив губу. Незнакомец тоже молчал. Рыжие пряди упали ему на лоб, и Петре вдруг ужасно захотелось их убрать.       «Что это с тобой?» — грозно завопила она на себя. Вот стыд-то. Знал бы он…       Вдруг неожиданно полил дождь. Крупные капли противно заливались за шиворот, и Петра невольно поежилась.       Незнакомец резко встрепенулся.       — Вам, однако, холодно?       — Нет, что Вы…       — Спокойно, больше ничего не говорите, — он шутливо ткнул в нее пальцем, — сопротивление бесполезно. Сейчас…       Он вдруг снял из-за спины наплечный мешок и раскрыл его. Покопавшись в его глубине, незнакомец наконец распрямился и с улыбкой протянул Петре в руки какой-то сверток.       — Возьмите поскорее. Простудитесь.       Петра медленно развернула сверток. Это плащ. Зелёный плащ! Разгладив его, Петра ахнула. На плаще символ «Крылья Свободы». Так незнакомец…       — Вы…       — Да-да, — он нетерпеливо махнул рукой, — я герой и всё такое, но вы простудитесь. Наденьте, прошу Вас. Петра стояла, растерянно сжимая в руках плащ.       — Боже, — простонал незнакомец, смешно закатив глаза, — да придите же Вы в себя… Эй, — он щелкнул перед носом Петры пальцами, — я тут, хорошо? Наденьте же его…       — Да-да, — Петра наконец встрепенулась, лихорадочно пытаясь застегнуть плащ, — сейчас — сейчас… Боже, как же ей стыдно…       Незнакомец глубоко вздохнул и покачал головой.       — Нет. Так не годится. Дайте сюда.       Быстрыми движениями он бережно окутал Петру в плащ. Когда он застегивал его, Петра, скосив глаза, заметила на руке незнакомца шрам в виде чёрной кривой линии, идущей от пальца и прячущийся в рукаве рубашки. Проследив за её взглядом, незнакомец усмехнулся и покачал головой.       — Не беспокойтесь. Было не так… больно.       Помедлив, Петра кивнула.       — Ну что же, — человек шмыгнул носом, кивнув ей в ответ, — всему хорошему когда-то приходит конец. Нам с вами нужно прощаться! — Он снова улыбнулся светло и грустно, от чего у Петры поползли мурашки по коже, — не хочется говорить прощай… Тогда… До свидания?       — До свидания, — еле слышно прошептала Петра.       — Ах да. Плащ оставьте себе. Может, когда мы снова… А, впрочем, — он лихо тряхнул рыжей челкой и сморщил насмешливую гримасу, — счастья Вам.       Незнакомец развернулся к ней спиной и медленно направился в глубину переулка. Петра медленно провела руками по мягкой ткани плаща. В голове был полный кавардак. Клубок спутанных мыслей и эмоций порождал какую-то странную дикую идею, заставлявшей сердце одновременно сладко и с ужасом трепетать.       Нет. Нужно решиться.       — Эй! Подождите… Пожалуйста, — громко завопила Петра, стараясь перекричать шум дождя. Незнакомец услышал её. Он замер и повернув голову, вопросительно выгнул бровь.       — Послушайте… Вы ведь из разведкорпуса? Вы разведчик, так? — Петра крепко вцепилась пальцами в ткань плаща. Незнакомец вдруг снова рассмеялся. Но это был странный смех, невеселый, больше похожий на стон раненого зверя.       — Будем считать, — наконец, отсмеявшись сказал он, — что вы теперь тоже разведчик, — он криво улыбнулся, — Вы ведь в плаще…       — Да или нет? — нетерпеливо спросила Петра.       Незнакомец вздохнул. Он почему-то медлил.       — Так, — сказал он чуть резковато, — до свидания.       Он снова развернулся и направился в темноту улицы. Петра вздохнула и медленно побрела в сторону своего дома. Она не спросила самого важного, но видимо незнакомец больше не позволит ей узнать что-либо ещё.       — Подождите! — вдруг послышался голос издалека.       Петра быстро развернулась. Он стоял на другом конце улицы. Его лицо, как показалось Петре, было недовольным, почти сердитым.       — Вы… Хотели спросить что-то ещё? — спросил он отрывисто.       Петра замерла. Как же он догадался?       — Так что же?       Петра быстро облизала губы.       — Как… Как ваше имя? — прокричала она.       Незнакомец будто поперхнулся. Лицо его приняло странное выражение. Затем он снова вдруг неожиданно улыбнулся своей улыбкой.       — Но ведь вам потом будет горько знать об этом… Вы будете жалеть, что спросили.       — Не буду. Как ваше имя?       — Вы уверены?       — Да, — Петра быстро закивала головой, — я уверена.       Незнакомец снова молча окинул её взглядом.       — Пожалуйста, — Петре казалось, что она сейчас расплачется, — пожалуйста, скажите мне…       Он снова вздохнул и на мгновение опустил голову. А когда поднял, уже снова улыбался.       — Орлов, — просто сказал незнакомец, — Владимир Орлов.       — А я… — раскрыла было рот Петра, но Орлов предупреждающе поднял руку.       — Подождите. Я не хочу. Не хочу знать вашего имени. Мне будет горько его знать, — он помолчал и вдруг произнес дрогнувшим тоном, — Вы похожи на неё.       — Что? — изумленно повторила Петра.       — Вы похожи на нее, — повторил Орлов, и Петре показалось, что на лице разведчика отразилась гримаса боли.       — Нет, — вдруг воскликнул Орлов. Он нервно тряхнул головой, — нет, на всех… на всех них…       Он медленно развернулся и зашагал прочь. Петра еще долго стоял там, под дождём, крепко сжимая полы плаща. И еще она вдруг поняла, какой выбор она сделает. На душе было пусто. Но легко…       — Петра!       Петра вздрогнула и быстро открыла глаза, от неожиданности отшатнувшись от окна, потому что с той стороны, вплотную приблизившись к стеклу, на нее смотрели два сердитых и обеспокоенных лица. Родные, любимые и дорогие ей лица… Это были юноша и девушка, как две капли воды похожие друг на друга. Оба веснушчатые, голубоглазые, с курносыми носами и белесыми волосами, у парня кудрявыми вихрями торчавшие во все стороны, а у девушки аккуратными косицами спадали до плеч. Снова переглянувшись, они одновременно повернули головы и уставились на Петру ещё более хмуро.       — Ну, ты откроешь наконец? — нервно спросил юноша, а девушка нетерпеливо передернула плечами.       — Петра… Пожалуйста. Нам нужно поговорить, — умоляюще проговорила она, прикладывая ладони к стеклу. Её тонкие губы мелко подрагивали, будто она едва сдерживалась, чтобы не заплакать навзрыд.       Парень сурово сжал брови у переносицы и неотрывно смотрел на Петру.       — Открой, — упрямо повторил он.       Петра вздохнула. От Михаэля с Элли ей никуда не спрятаться, сколько бы она ни старалась.       Близнецов Михаэля и Элли Андерсон Петра знала с самого детства. Они жили по соседству вместе с матерью, торговавшей яблоками на рынке, и бабушкой, уже не встававшей с постели. Отца у них не было. По рассказам госпожи Андерсон, он пошел выпить в кабак и напился до такой степени, что идя обратно, попал под колёса телеги. С тех пор госпожа Андерсон терпеть не могла алкоголь и кабаки. Проходя мимо таких заведений шумно плевалась и осыпала проклятиями «всех пьяниц и бездельников, что понапрасну занимают место на этой земле». Наравне с пьяными мужиками, госпожа Андерсон терпеть не могла кошек и птиц. В детстве Михаэль не раз был оттаскан за уши, а Элли за косички из-за подобранных из жалости животных.       — Я не желаю постоянно слышать под ухом вопли этих вонючих созданий! — приговаривала она, хватая за шиворот очередного котёнка и выбрасывая его за дверь, — они не переступят и порога моего дома!       — Но этот уже переступил, — сердито бубнил под нос Михаэль и тут же получал от матери новый подзатыльник.       — Молчи, негодник! Растешь в отца! Тот тоже добрым был, все угощал дружков своих ядовитым пойлом, да на последние деньги покупал хлеб, только не в дом, а чтобы покормить своих ненаглядных птиц! И чем он кончил?! Чем, а?! — госпожа Андерсон в последний раз щелкала сына по лбу, выкручивала дочери волосы и удалялась к печи, где она шумно и сердито гремела заслонками и горшками.       Однако госпожа Андерсон была женщиной отходчивой, и уже через два часа она умильно зазывала детей к столу, где на тарелках дымились горячие пирожки.       — И Петру позовите, — непременно добавляла она.       Пирожки у неё получались отменные, со сладкой, хрустящей, карамельной корочкой.       — Ешь ешь, моя родная, — ворковала она, пододвигая Петре новую порцию, — тяжело же быть сиротой при живой матери, — слезливо добавляла женщина, утирая покрасневший разом нос засаленным фартуком.       При упоминании о маме пирожок сразу становился горьким и невкусным. Госпожа Андерсон, сама того не подозревая, задевала самую большую рану в душе Петры — отсутствие мамы в ее жизни. А как же папа? Почему она сирота?       — У меня есть папа, — шептала Петра, — я не сирота.       Миссис Андерсон лишь качала головой.       — Мать никто не заменит. Никто и никогда. Ребёнок без мамы, как листик оторванный от деревца. Разве может отец дать то, что даёт мама своему дитя?       Тут Петра начинала реветь. Громко и жалобно.       — Не…не…неправда, — всхлипывала она, — неправда, папа даёт мне всё!       Миссис Андерсон спохватывалась и кидалась к ней, обвивая её шею руками.       — Конечно, прости, — бормотала она целуя Петру куда-то в макушку, — прости дуру старую…       Петра постепенно успокаивалась, лишь изредка всхлипывая, уткнувшись в шею госпожи Андерсон. Михаэль и Эмма смотрели на такие сцены во все глаза, ещё не до конца понимая, что происходит. Вскоре все возвращались к прежнему настроению и, казалось бы, забывали про этот инцидент. Но вечером, приходя домой, Петра усаживалась рядом с отцом и крепко прижималась к его боку.       — Пап, — тихонько бормотала Петра, ковыряя пуговицу на его пиджаке, — пап, я знаю, ты дал мне всё… Ты как мама, пап… Лицо папы темнело. Он крепко хватал руку Петры и с силой сжимал её.       — Петра, — шептал он дрогнувшим голосом, — Петра, доченька…       — Я люблю тебя, пап.       — И я тебя, моя Петра, — папа понижал дрожащий голос до шепота, — и мама тебя любит, моя милая, но… — папа на секунду замолчал, и Петра почувствовала его тяжелое, неровное, слезливое дыхание, — просто больше всего, даже больше тебя и меня, наша мама любит свободу… Она как птица — гордая, свободная…       С этих пор Петра всегда представляла маму птицей — красивой белой птицей, широким взмахом крыльев рассекающей горизонт, на пути к свободе и мечтам. Но почему мама не взяла её с собой? Неужели Петра мешала её мечтам?       И Петра невольно всю свою осознанную жизнь чувствовала вину перед почти незнакомой ей матерью. Она обуза для этой красивой и гордой птицы. У неё нет крыльев, и место Петры на земле, среди плененных жизнью и судьбой людей.       Но у Петры было мало горечи в жизни благодаря папе и конечно же Андерсенам. Элли и Михаэль стали для неё настоящими друзьями — преданными и честными. Сколько времени они провели вместе, сколько проказничали, играли и мечтали. Только о земном. Они ведь не птицы…       Петра сейчас чувствовала, что предает и их, уходя. Но по-другому она не могла. Уже не могла…       — Петра!       — Да-да, сейчас, — Петра кинулась к двери и распахнула ее настежь, — входите…       Белобрысые головы быстро исчезли. Михаэль и Элли ворвались в комнату и остановились как вкопанные на пороге. Что-то недосказанное их теперь отделяло… Но что же это?       Петра криво улыбнулась.       — Ну вот… Я ухожу…       — Уходишь, — эхом откликнулся Михаэль. Он с сомнением смотрел на подругу, будто пытаясь себя убедить, что она так шутит. — Уходишь… — снова повторил он с глупым видом и опустил голову, пристально рассматривая носки своих ботинок.       Элли вдруг всхлипнула. Быстро преодолев расстояние, она кинулась на шею Петре и, обвив ее руками, горько зарыдала.       — Не уходи, — бормотала она, крепко сжимая пальчиками ворот платья Петры, — не уходи, Петра, прошу тебя…       — Отец знает? — хмуро спросил Михаэль.       Петра смущенно покачала головой. Она до последнего боялась признаваться во всём отцу.       — И не скажешь ему?       Петра замерла. Действительно… Неужели она просто исчезнет? Ведь это причинит папе ещё большую боль…       — Я скажу, — чуть помедлив пробормотала Петра. Она стиснула в кулаке тряпку, — вот только уберусь… Не хочу оставлять его в грязи… Одного.       Её голос снова дрогнул. На глаза выступили слезы.       Михаэль решительно шагнул вперед.       — Мы с Элли сейчас сами всё уберем, — он выхватил у неё тряпку и деловито начал её расправлять, — грей воду пока, Элли.       — Но как же… Вы не должны… Я хочу сама, — запротестовала Петра.       Михаэль покачал головой.       — У тебя осталось не так много времени. Успей попрощаться с отцом как полагается. Иди. У него скоро кончается урок.       — Но… А как же…       — Иди, Петра, — Михаэль наклонился и не без труда вытащил из-под стола ящик, где стояли ведра, — иди. Ты нужна ему сейчас.       — Петра, — Элли оторвала мокрое, всё в красных пятнах, личико от её плеча, — Петра, милая, а… Бруно? Он знает?       Петра покачала головой.       — Нет. Эти люди ничего пока не знают. Они уехали на пару дней на другой конец города, решать дела с торговлей. Узнают потом.       — И ты… Не боишься? — Элли крепко сжала кулачки, со страхом и трепетом глядя на подругу.       Петра вздохнула. Конечно она все ещё боялась. Не поэтому ли она уходила вот так?       — Нет, — наконец, решительно тряхнула головой девушка, — теперь я их не боюсь. Я уйду, а они вскоре найдут себе другую «вещь». Покраше чем я.       — О, Петра, — выдохнула Элли и снова со всхлипом уткнулась ей в плечо, — как нам будет тебя не хватать…       — И мне вас тоже, — горько улыбнулась Петра, поглаживая подружку по спине. — Однако, я пойду, — она с трудом высвободилась из объятий Элли и попятилась к двери, — мне нужно к нему. К моему папе.       Михаэль и Элли одновременно кивнули ей.       Петра уже коснулась ручки двери, когда Михаэль снова окликнул её:       — Петра!       Девушка развернулась. Михаэль стоял у окна, нахмурив брови и непримиримо сжав губы в тонкую нить.       — Он никогда не будет один, Петра, — сурово сказал юноша, — слышишь? Никогда. И твой папа знает об этом. И ты знай… С ним всегда будем мы. Он тоже наш отец, не только твой. Просто знай об этом, Петра.

***

      Петра бежала по улице едва не сбивая прохожих с ног. Её волосы растрепались и по дороге расстегнулся башмак. Но разве это сейчас важно? Да кого это, черт возьми, волнует?!       Добежав до школы, где папа работал учителем, Петра уперлась руками в каменную стену здания, тяжело дыша. Тело била нервная дрожь. В голове мелькнула отчаянная мысль уйти. Громко застонав от осознания собственного ничтожества и слабости, Петра оторвалась от стены и медленно подошла к окошку. За прозрачным стеклом было видно всё.       Вот знакомая классная комната, шкафы, длинный ряд столов и черная доска, вечно измазанная мелом. Петра сама когда-то училась здесь под руководством отца, а потом до позднего вечера просиживала с ним, помогая проверять уроки и составлять записи к новым занятиям. Папа мечтал, чтобы Петра когда-нибудь продолжила его дело.       — Я хочу увидеть, как ты встречаешь у крыльца своих первых учеников, — говорил он, мягко улыбаясь. Бедный папа. Петра снова почувствовала ком в горле. И здесь она его подвела…       Сейчас урок подходил к концу. В классе стоял оживленный гул, который был слышен даже на улице. Некоторые ученики начинали уже складывать учебники и тетради в сумки, весело крутясь в разные стороны и беспечно болтая. Другие же что-то сосредоточенно списывали с книг насупив брови выводя перьями буквы. Папа стоял у доски рядом со светловолосым мальчиком, пытавшимся решить пример. Его личико покраснело от напряжения, он до побеления сжал в пальцах мел, однако ничего не писал, то и дело бросая на папу косые виноватые взгляды. Папа что-то говорил ему, укоризненно качая головой и слегка постукивая пальцем по доске с примером. Петра знала, что он вовсе не кричит на маленького недотепу. Папа никогда не кричал на учеников.

«Они не животные», — говорил он.

«Зачем же я буду кричать на них? Это задевает их достоинство».

      Тем не менее у него в классе всегда стояли тишина и порядок. Даже самые шумные непоседы притихали на время, внимая словам любимого учителя. Отец же, в свою очередь, отвечал им той же искренней отеческой любовью, отдавая всего себя своим маленьким ученикам.       Но вот, кажется и кончились занятия. Папа махнул рукой и дети повыскакивали с мест, с воплями и улюлюканьем пробираясь к двери. Петра отшатнулась в сторону. В её глазах потемнело.       Дверь распахнулась, и ученики шумной ватагой устремились в разные стороны.       — Да, Вуд, ты должен понимать, что должен больше стараться и выполнять домашние задания, в конце концов. Иди, на следующем уроке обязательно тебя спрошу, — услышала Петра родной голос совсем рядом, — ну, беги скорее, тебя ждет твоя мать.       Папа потрепал мальчишку по голове и слегка подтолкнул его. Тот, обреченно вздохнув, поплелся восвояси. Отец поднял голову, улыбаясь и их с Петрой взгляды встретились.       Он сразу же понял, что что-то случилось. По его лицу прошла судорога, и он было шагнул к ней:       — Петра, что произошло?       — Папа, — Петра не узнала свой голос, он был сухим и твердым, — папа, я не выйду замуж за Бруно.       Отец остановился, как вкопанный в двух шагах от неё. Он молчал. Вдруг что-то злобное и дикое, доселе не знакомое вспыхнуло в его маленьких, всегда добрых близоруких глазах. Что-то яростное и жестокое.       — Бруно… этот мерзавец что-то сделал с тобой? — тихо прорычал он.       Петра слегка попятилась. В голове промелькнуло недавнее воспоминание о ночной встрече с бывшим женихом. Нет. Она ни за что не расскажет об этом папе. Он не выживет в схватке с Бруно, а папе нужно жить…       Петра глубоко вздохнула и шагнула вперёд.       — Папа, — надтреснутым тоном сказала она и облизнула пересохшие губы, — не волнуйся. Бруно ничего мне не сделал. Я… Уже давно не видела его и тётю, но…       — Господи, девочка моя, — выражение лица отца смягчилось, и он с видом облегчения вытер лоб, — если бы он… Только посмел… Я бы… Ему бы… Я очень рад Петра, что ты не свяжешься с этими людьми и не испортишь себе жизнь… А про деньги не волнуйся, мы что-нибудь…       — Папа, я ухожу.       Оказывается, это звучит так просто.       Отец резко замолчал, оборванный на полуслове. Лицо его вытянулось и побледнело. Он медленно опустил руки в карманы и начал что-то быстро перебирать там, будто бы ища что-то.       — Я ухожу, пап, — повторила Петра, почувствовав, как к горлу подкатывает рыдание, — ухожу в кадетский корпус, чтобы бороться с титанами. Я буду солдатом, пап.       Он ничего не говорил. Его взгляд сделался пустым и бегающим. Папа вдруг покачнулся и опустился вниз, на деревянную ступеньку у крыльца.       — Пап! — Петра упала на колени и, обхватив его руки, припала губами к мозолистым пальцам. Она уже не сдерживалась, горько всхлипывая и причитая:       — Пап… Прости, прости меня. Прости…       Отец вдруг поднял голову и схватил её за плечи. В его глазах была твердая решимость.       — Петра, — отрывисто произнёс он, — скажи мне… Ты идёшь туда, чтобы защищать человечество от титанов? — его глаза требовали ответа, смотрели прямо в душу. Петра неловко сглотнула, не смея отвести взгляд.       — Да, — наконец, выдавила она. Отец медленно кивнул. Он всегда верил своей Петре и сейчас он поверил её наглой отчаянной лжи.       Он вдруг поднялся и быстро скрылся в дверях школы. Петра осталась сидеть в дорожной пыли, даже не зная, что ей предпринять. Уйти? Наверное, папа не принял её выбор. Петра крепко сжала пальцами подол платья. Нет. Сейчас она не сможет отказаться от своего выбора, даже ради папы.       Но он вернулся. Взволнованный, весь красный, с чуть подрагивающей нижней губой. Неловко опустившись на ступеньку, он ткнул ей в колени небольшой чёрный ящик.       — Вот. Это если ты захочешь узнать про маму, Петра…       Петра потрясенно уставилась на черный продолговатый ящик, с облупившейся по бокам краской. Не ослышалась ли она? Её пробрал озноб. Лихорадочным движением дрожащих пальцев Петра попыталась отодрать привинченную ржавыми гвоздями крышку, но отец мягким прикосновением ладони остановил ее.       — Нет, дочка. Не сейчас. Сейчас у нас осталось слишком мало времени. Да и здесь… — он перевел сбившееся дыхание, — это опасно. Петра выпрямилась. Её темные карие глаза сердито сверкнули.       — Папа, — запальчиво начала она, — папа, я имею право знать правду. Расскажи мне про маму. Расскажи мне все. Но отец лишь покачал головой. В его глазах стояли слезы.       — Я не могу, — прошептал он, — я не могу, Петра. Клянусь, ты все узнаешь сама, когда откроешь этот ящик. На самом деле я не хотел, чтобы ты это узнавала. Но я должен был. Прежде, чем я умру…       — Нет, — Петра тут же прервала его, быстро качая головой, — нет, ты не умрешь. Ты будешь не один. Элли и Михаэль будут с тобой. И я, — прибавила она с отчаянием, — я всегда буду с тобой. Я буду писать тебе так часто, насколько это возможно. Но ты не будешь один…       Отец улыбнулся светло и грустно на этот лепет. Но вдруг его лицо исказила гримаса ужаса и боли. Резко поднявшись, он судорожно сжал Петру в объятьях.       — Обещай мне, — прошептал он ей в ухо, — обещай, что когда ты откроешь ящик и узнаешь это, то ты, — Петра почувствовала, как он плачет, — ты, Петра Рал, поклянешься мне, что никогда, слышишь, никогда не пойдешь вслед за ней, вслед за мамой. Я не могу потерять вас обеих, Петра. Прошу, не заблудись, как твоя мама, не попадись в их ловушку… Прошу тебя…       Петра отшатнулась. Лицо папы было залито слезами.       — Прошу, Петра, — шептал он, — прошу…       Петра медленно кивнула и, прижимая ящик к груди, побрела назад к переулку. Прежде чем завернуть за угол, Петра в последний раз оглянулась. Папа стоял у крыльца, обеими руками оперевшись о перила. Такой родной, милый. Он близоруко щурился (опять где-то забыл свои очки) и смотрел на нее растерянно и жалобно.

      «Не уходи, — просил его взгляд. — Останься».

«Я не могу, — читал он в глазах Петры, — ты знаешь, я не могу… Ты ведь все знаешь…»

      — Я люблю тебя, — крикнула Петра. Он лишь кивнул. И это он знает.       — Прошу, Петра, — в последний раз донесся до её ушей его слабый голос, — не будь как твоя мама… Никогда не будь…

***

      Элли и Михаэль встретили её возле дома.       — Ну как? — Михаэль взволнованно поймал ее за руку и попытался заглянуть в глаза, — ты… ему сказала?       — Да, — ответила Петра, аккуратно высвободив свою руку и опустив взгляд вниз, делая вид, что поправляет одежду. Ей почему-то не хотелось делиться с друзьями подробностями. И они, казалось, поняли её. Михаэль коротко кивнул, а Элли, зажав платочек в зубах, отвернулась в сторону. Её плечи снова затряслись.       — Я пойду, возьму вещи, — Петра, не дождавшись ответа друзей, быстро вошла в дом.       Вот их с отцом комната. Медленно проходя к углу, где лежал мешок с собранными вещами, Петра старалась запомнить каждую частичку родных стен. Господи, неужели она больше никогда сюда не вернётся?!       Уже бредя к двери, Петра остановилась у небольшого зеркала в деревянной оправе. С мутноватой серебристой глади на нее глянула курносая девушка, с острым подбородком, встревоженными ясными глазами и крепко сжатыми припухшими губами. Она медленно прочертила пальцем по зеркальной поверхности. Прощай, старая Петра. Маленькая, бесполезная, вечно беспомощная. А что же ждет новую? Что ей уготовила судьба? Девушка вздохнула. Никто не знает.       Выйдя на улицу, она зашагала к старой городской площади. Там проходил сбор новых будущих кадетов.       — Петра, а что это? — Элли ткнула пальчиком в черную коробку, которую Петра несла под подмышкой.       — Это подарок от папы, — коротко ответила Петра. Элли раскрыла было рот, намереваясь продолжить расспросы, но Михаэль сердито взглянул на неё, и девушка прикусила свой язычок.       — Вот мы и на месте.       Все трое остановились у входа на площадь. Военные и простые граждане смешались в один поток. Отовсюду раздавался плач женщин, где-то рыдал младенец. Петра растерянно огляделась. Чёрт, куда же ей идти?       — Внимание! — вдруг зычно закричал встрепанный военный, быстро размахивая руками, — новые курсанты, ко мне! Повторяю, новые курсанты, ко мне!       — Может, и мне уйти? — вдруг с каким-то отчаянием спросил Михаэль.       — Нет! — взвизгнула Элли. Она бросилась к брату, крепко схватив его за локоть, — ты никуда не пойдешь! Ты нужен маме и мне, слышишь?       Петра лишь молча кивнула ему. Михаэль хотел было что-то сказать, но передумал, покорно махнув рукой.       — Повторяю!!! — надрывался военный, — все новые курсанты, ко мне!       Петра вздохнула. Пора.       Михаэль и Элли навалились на нее. Элли тихонько подвывала, а Михаэль судорожно сжимал её плечи.       — Пиши, — бормотал он, — пиши нам, Петра, пожалуйста, не забудь нас…       — Не забуду, — сквозь слёзы улыбнулась Петра, — как я могу вас забыть?!       Она подхватила чёрный ящик с мешком и устремилась к военному. Тот махнул рукой куда-то в сторону.       — В телегу, — сипло сказал он, — все в телегу…       Она едва уместилась в телеге с другими курсантами. Это были юноши и девушки. Кто-то переговаривался друг с другом и смеялся, кто-то отстранено молчал, кто-то прощался с родными. Петра быстро отыскала в толпе Элли и Михаэля. Они подобрались к телеге совсем близко. Элли что-то бормотала, размахивая своим беленьким платком, а Михаэль вдруг сложил руки рупором и крикнул:       — Пообещай, Петра, что останешься в живых, — он взволнованно вытянул руку, — пообещай мне…       — Обещаю, — сквозь слёзы пробормотала Петра, — я вам обещаю…       Петре не хотелось лгать самой себе. Она сбегала. Сбегала трусливо и подло от сытной, но такой фальшивой и пустой жизни и от ненавистной любви, связывающей её по рукам и ногам. Но Петра искупит вину кровью и болью, и кто знает, может, именно та жизнь, полная страданий и лишений, станет для неё спасением и самым отрадным временем, сотканным из лучей загорающейся в сердце хрупкой надежды, которая бывает только у человека, познавшего самое главное — цену своего бытия.