Drugs

На удивление остальных вечер рождества проходил как нельзя спокойно. Юнги и Чимин вернувшись в дом больше не произнёсли ни слова, но злым или расстроенным ни один из них не выглядел. Мин без лишних возмущений согласился переодеться к празднику, забирая из рук подозрительно счастливого Техёна одежду, но к столу вернулся все равно в своём привычном стиле. Чёрная рубашка осталась одиноко висеть на плечах, не заправленная в штаны и расстёгнутая на две пуговицы, а пиджак и галстук остались украшать комод в ванной. Ким только на секунду в мешался в его мнимый «порядок», пытаясь закатать рукава, и аргументируя это стилем, но наткнувшись взглядом на кривые рубцы вдоль вен быстро вернул ткань на место. От остальных его резкая перемена в настроении тоже не скрылась, но оба парня сделали вид, что ничего не произошло. Ким видел эти шрамы и раньше, почти сразу после того как их зашили, но каждый раз всё равно не мог отделаться от холодного ужаса бегущего по спине. Парень просто не мог себе представить, что в тот момент чувствовал на душе Юнги, когда принял такое решение. И как до сих пор переживает последствия своей слабости. Единственным, кто стоял достаточно близко к ним и успел разглядеть причину неловкости Кима, был Джин. Он уже сталкивался с таким и не раз, поэтому с лёгкостью сохранил лицо и настроение, набрасывая руку на плечо шатена, уводя того в сторону кухни под предлогом помощи. Остальной остаток вечера Юнги мог бы представить себе только в своих лучших мечтах. Все расселись на утеплённой террасе за большим столом, который ломился от всевозможной еды, а общее настроение с каждым бокалом только росло, увеличивая громкость обсуждений и шуток на несколько децибел. У Мина никогда не было семьи и пышных праздников. Каждое его рождество в Тегу обычно проходило на перестрелках или в пустом офисе в компании кучи бумажек под непрекращающиеся басы Квазара. Брат в эти дни обычно был занят делами организации или развлекался с девушками, а отец был по уши в делах Квазара, который в такие ночи ломился от людей. За общим столом они собирались редко, а если и собирались, то как правило в присутствии конкурентов или охраны. Сейчас же где-то глубоко в груди поселилось непонятное тепло чуждое ранее. Розалин рядом то и дело подкладывала ему в тарелку мяса и часто позволяла себе гладить Юнги по голове, от чего он собственно не отказывался отвыкнув от людских прикосновений. Удивил его даже Пак, который не только не отказывался от алкоголя, как делал это обычно, но и изрядно выпив прислонился к его плечу и задремал. Шатен просто молчал. Молчал и с каждой секундой поражался тому, что даже у него может быть такая жизнь. Было ли это наградой за всё пережитое дерьмо в последние пол года, он не знал. Но за долгое время он наконец-то смог расслабиться и был счастлив. Почти счастлив. Приятное расположение духа развеял хлопок двери гостиной перед его носом. Этим вечером Гордон и Розали решили остаться на ночь и заняли «его» место. Не зная куда податься, Мин потерянным щенком схватил с полки пачку сигарет и вышел на улицу, чтобы проветрить мозги после пары бокалов виски. Этого не хватило бы, чтобы свалить его, но приятную дрёму после длительного перерыва он ощущал отчётливо. На крыльце дома, укутанный в две куртки сидел Техён, который от вида Мина в одной рубашке только, громко цокнул и охотно подкурил чужую сигарету о свою. Никотиновый дым не согреет шатена, но и делиться чем-то своим в январе, когда снег уже укрывал землю, желания не было. — Я же говорил, что он не прогонит тебя, — выпуская в воздух пары, Ким слегка откинулся облокачиваясь плечом о перила. Он не знал о чем друзья говорили за домом, или чем занимались, но почему-то был уверен что не ругались. До подкатывающей «истерики» Чона, который весь вечер выходил из себя буравя глазами шатена и Пака за одним столом, ещё оставалось время, которое выигрывал им Ким умело отвлекая своего парня от друзей. Юнги поджав губы оглянулся. Заснеженную полянку перед домом окружённую деревьями украшала яркая гирлянда, которая подсвечивала покрытую белой пеленой округу. — До сих пор не понимаю, как вести себя с ним, — честно признаваясь в собственных страхах Мин невольно вспомнил их первый разговор на балконе. Тогда никто из них двоих и представить себе не мог, что они могут так подружиться и та ссора станет традицией курить вместе и разговаривать по душам. Да что уж там, тогда Юнги вообще не верил в то, что умеет дружить и… Любить. — Как обычно, — пожимая плечами, словно это очевидно, Техён затушил догорающий окурок о лестницу. — Просто будь собой, Юнги. Ты нравишься нам таким. Ким ушёл, а Юнги ещё долго не сдвигался с места даже после того, как первая сигарета дотлела до фильтра, а с неба повалил снег укутывая его в пышные снежинки. О том, что он замёрз, он понял только когда сзади на его плечи накинули куртку, а Чимин опустился рядом на уже остывшее место Техёна. Шатен совсем не удивился, когда чужая рука с нежностью провела по волосам скидывая с промокших прядей маленький сугроб. — Совсем уже отросли, — щурясь от яркого света, блондин без стеснения продолжил аккуратно, с особой нежностью оглаживать шелковистые пряди. Он скучал. Это читалось в каждом нежном движении пальцев и взгляде. Юнги тоже скучал, и даже не старался это скрывать, впервые обнажаясь чувствами перед кем-то настолько. — Так состриги, — поворачивая голову к Паку, на губах Юнги расцвела мягкая полуулыбка. Он слишком сильно скучал по их тихим, спокойным беседам, чтобы скрывать это. Их хотелось. До боли в сердце хотелось. Чимина хотелось. — Мне казалось, ты запретил мне это делать, — игриво щурясь и наклоняя голову, Пак отзеркалил улыбку не разрывая зрительного контакта, даже когда чужое лицо стало непозволительно близко. Скрывать незачем. Он только этого и ждал. — С этого момента, тебе., — нежным движением руки Мин дотронулся до покрасневшей мочки уха Чимина, растирая кожу между пальцев, чтобы согреть. И совсем не важно, что красными уши были вовсе не от холода. — Можно всё. И он не врал. Если бы Чимин прямо сейчас подставил к его сердцу пистолет, он без сожалений позволил бы выстрелить. Плевать, что его ждёт, если тем, кто его погубит станет птенчик. Он хотел что бы его погубили. Жаждал этого как грешник у алтаря искупления. — Тогда вставай, — прерывая контакт, Пак поднялся на ноги подавая шатену руку. — Вторая комната прямо по коридору. Спрашивать о чём он глупо. Блондин приглашал его к себе. — Но., — поднимаясь на ноги Мин растерянно нахмурился, пока Чимин за два коротких шага уже дошел до входа. — А что? Ты против спать со мной? — дернув ручку двери, блондин даже не повернулся, когда прошёл внутрь. — Нет, — честно. — Ну и отлично, — уже закрывая за собой, Пак не удержался и всё же выглянул, игриво подмигнув шатену. — Знаешь, не то, чтобы у тебя вообще был выбор. А он и не нужен. Юнги сразу догадался что к чему, когда пред ним захлопнули дверь гостиной, и он не так уж не хотел остаться на эту ночь рядом с блондином. Он боялся. Дураку понятно, что-то между ними изменилось. Раньше рядом с Паком всё было по другому, хоть и ощущалось это непонятное скрытое двойное дно. Сейчас же любые границы смылись, и Мин больше переживал за свой собственный контроль, чем за сон. Он всё ещё не заслужил прощения. Не заслуживал и Пака в своих руках. В комнату Юнги поднимался, как на личную казнь. От нынешнего Чимина можно было ожидать что угодно. Они словно поменялись ролями в своей игре в кошки мышки. Птенец вырос в прекрасного лебедя и начал клевать кота, который и без того уже изрядно потрёпан жизнью. Довольного блондина с ножницами в руках он нашёл почти сразу с порога. Жаловаться было грех, ведь он сам позволил ему этот акт вандализма, но к своим длинным по плечи волосам Мин успел уже даже привыкнуть. Вопреки недовольной физиономии, возмущения самого шатена никого не волновали, и усадив его на стул, Пак начал аккуратно пальцами массировать кожу головы шатена. Мыча от явного удовольствия, Юнги уже даже успел передумать, что ему уж так сильно не нравилась эта идея. Но это продлилось до первого характерного звука ножниц. Дальше он слышал только тихое шуршание и из-под полуопущенных ресниц видел как длинные локоны падают на паркет. Зеркала, чтобы увидеть результат у него не было, но довольная физиономия Пака, появившаяся прямо перед лицом говорила сама за себя. Результатом блондин был доволен. — Так то лучше, — в последний раз запустив ладонь в мягкую копну, Пак расслабился наклонившись ещё ближе. Юнги отчётливо ощущал его дыхание на губах уже готовый приблизиться ближе, но в одну секунду резко замер словно от удара. — А теперь закатывай рукава. Чимин знал. Знал, но молчал весь вечер, не подавая вида, что ему известно о проделках Юнги в больнице. На самом деле Чонгук рассказал ему всё почти сразу после того разговора у Джина, когда Пак начал задавать слишком много вопросов о намёках Техёна. И Гук раскололся, признавшись во всём. Блондин слушал молча, мрачнея с каждой секундой, но истерить и срываться в больницу не стал, понимая, что им обоим с Юнги просто нужно было время. Несмотря на их различия и полярность, с Мином любая проблема легко решалась обычным диалогом, а не строптивым поведением и истериками. — Откуда ты., — шёпотом, словно боясь спугнуть кого-то, Мин загнанным в угол зайцем расширил глаза. — Я узнал почти сразу. Дай мне взглянуть, — смягчив тон Пак нахмурил брови. Чимин аккуратно, без грубости провёл ладонью от плеча до запястья, очерчивая пальцами контуры мышц, и медленно без спешки поддел чёрную атласную ткань рубашки, отодвигая её наверх. Юнги, ожидаемо, скрывая свою слабость выкрутил руку так, чтобы шрамов не было видно, но Пак успокаивающе клюнув его губами в щёку, перехватил руку под локтём и мягко развернул к себе. От шатена не скрылась едва заметная гримаса боли отразившаяся на чужом лице, и он не задумываясь отвернулся, зажмурившись. Он клялся больше не причинять Чимину боли. И он снова свою клятву нарушил. — Посмотри на меня, Юнги, — наклонившись к шраму, Пак невесомо оставил на красных бороздах несколько поцелуев. Мин отрицательно помотав головой, лишь сильнее сжался под чужим взглядом, пока Пак медленно, высвобождал вторую руку задирая ткань. Вторая серия нежных поцелуев покрыла и этот шрам. — Взгляни на меня, — шершавая рука покрытая мелкими шрамами, в напоминание о долгих срывах, аккуратно поддела подбородок шатена поворачивая голову. — Я не хотел для тебя такой участи. И я не злюсь на тебя, Юнги. Мин, превозмогая себя, с опаской раскрыл глаза, и снова попал в эту ловушку. Раз за разом, зная исход, он всё равно всегда будет выбирать эти карие глаза, как капкан, для своих. — Ты глупый, — сведя брови к переносице, Мин вздохнул, а потом громко зашипел, когда нежная рука переместилась с подбородка на ухо угрожая его оторвать. — Чего это ты там такое сказал? Перехватывая рукой чужие пальцы сжимающие мочку, Юнги мягко убрал чужую ладонь в сторону переплетая пальцы. — Я сказал, что ты не должен был меня прощать. Не так просто. Дерзко хмыкнув, Пак расслабился и за руку потянул на себя Мина, заставляя того встать напротив. Они были почти одного роста, что было крайне удобно, для того чтобы наседать на шатена. Блондин знал, что он слаб перед его глазами. Не пользоваться этим было бы глупо. — А кто сказал, что простить тебя было просто? Часто прощаешь людей макающих тебя головой в унитаз? — собирая меж бровей морщинку, Чимин нахмурился. Он не забыл. Не смог бы забыть такого унижения второй раз в своей жизни. Но он было достаточно милосерден что бы простить. — Даже если бы такое случилось, этот человек был бы мёртв раньше, чем я успел бы простить его, -Юнги так и не решался двигаться, когда одна его рука безвольно висела вдоль тела, а вторая немного крепче сжала руку Пака в своей. — То-то же. Я знал, что шанс того, что ты выйдешь из больницы живым не высок. Догадывался ещё тогда, когда запер нас в комнате, лишь бы не вести тебя туда. Но я ошибся. И ты ошибся. Ты почти умер в тот момент, когда я простил тебя. А я не хочу чтобы ты умер. Всё-таки Юнги знал, не смотря на явные изменения в характере Пака, за последние месяцы терапии, он не сильно изменился как человек. Всё ещё продолжал ставить других выше себя, и прощал просто и легко любое зло, что ему причиняли. Это было довольно легко отследить на протяжении всей его тернистой жизни. Он любил мать не смотря на её образ жизни и травму, которую она нанесла ему своей смертью; простил измену Чонгука; всегда прощал резкие слова Техёна и даже смог отпустить тот инцидент с Мином. Юнги не был хорошим человеком. Никогда и не пытался таковым казаться. Но Паку это было и не нужно. Блондин словно мотылёк всегда летел на огонь, не страшась сгореть заживо. Таким он был человеком. Добровольный мученик. Хорошо это или нет, но этот факт дал шатену второй шанс. И он его не предаст. Вместо ответа Юнги лишь громко вздохнул выказывая своё недовольство, и сам приблизился ближе, наконец касаясь чужих губ. Этот поцелуй несколько отличался от остальных их попыток ранее. Не было грубости, резкости, лишь неприкрытое, нежное восхищение другим человеком. Он был так нежен, как не умел вовсе. И всё это ради того самого поражающего чувства пустоты в голове, когда касаясь вот так чьей-то нежной кожи в мыслях нет ничего, кроме чужого имени повторяющегося на повторе. Раз за разом. Движение за движением. Никто из них и не боролся за лидирующую позицию, отдавая всё происходящие на волю случая. Они просто были рядом, и позволяли себе так много, как не позволяли никогда ранее. Мин без какого либо сопротивления легко позволил повалить себя на постель, в одно мгновение утопая в мягкости матраса который совершенно точно отличался от больничного. Так же легко позволил снять с себя рубашку, не оставаясь в долгу, и чуть не задохнулся, когда его оголённая кожа груди и живота покрытая старыми и свежими шрамами, встретилась с чужой, тёплой и нежной. Они непозволительно плохо сочетались в своих полярностях. Настолько плохо, насколько головокружительно хорошо от этого становилось. Чимин не терял своей дерзости даже в такой ситуации, когда мозги плавились, а руки не слушались, вместо нежных поглаживаний вцепляясь в кожу до красных отметин. На контрасте с нежными и сладкими, как зефир, поцелуями, которые больше напоминали первые детские попытки близости урывками краденые за школой, их прикосновения напоминали жаркий лавовый вулкан. Каждый из них словно соревновался, кто сможет сделать второму больнее, не переходя эту опасную грань феерического удовольствия. Искры летели везде, где не коснись. Пак растекался словно сливочное масло от нагретого ножа под палящим солнцем. Не сдерживался в стонах и просьбах ускориться когда чужие руки доводили его до звёзд, а после утопая лицом в простынях, мог лишь из последних сил вцепляться в ткань зубами в попытках успокоить колотящееся в груди сердце. Юнги было не проще. Он и не знал, что от простых ласк бывает настолько хорошо. И что белёсое пятно волос, перед глазами в один момент яркой вспышкой способно ослепить его настолько, что он потеряет ориентацию в пространстве. Едва ли он сам осознавал, что делает, когда вспотевшей ладонью, глушил не чужие стоны, которые для ушей были лучше музыки, а свои собственные. Вся его хвалёная ранее выдержка просто пошла по швам, когда сделав последний толчок, он, сквозь гул в ушах, слышал собственный звериный рык, тонущий в чужих израненных до крови губах. Перманентным воспоминанием в их воспоминаниях останется этот ад, в который они упали одновременно, со вкусом железа во рту и хрипоты в голосе. Им больше не нужен тот хвалёный рай, возносящий до небес, как ведают о нём другие. Лишь жаркий, тянущий на самый дно ад, когда от разгорячённых тел валит пар, а в голове полный кавардак, но главное, что вместе. Главное, что рядом.