Свадьба в Дориате

Куруфин направился к Карантиру, на коленях у которого сидела, заливаясь смехом, среброволосая синдэ. Он бесцеремонно обнимал ее за тонкую талию и шептал на ухо комплименты. Выглядело это весьма нагло и напористо для Дориата и его обитателей, не привыкших к нолдорской прямолинейности. Видел бы это сам государь, не забыл бы напомнить ему, что благовоспитанный эльда не ведет себя как крестьянин в придорожной таверне, и не стоит смущать дев синдар. Но его, к счастью, не было — ушел возвращать себе душевное спокойствие. — Вижу, ты вполне счастлив, — кивнул ему Куруфин. — Напрасно боялся, что при дворце будет смертельная скука, а? Синдэ смущенно покраснела и отвернулась, но и не подумала покинуть колени его брата. Может быть, потому, что тот ненавязчиво, но горячо прошептал на ухо очередную глупость, после которой она залилась смехом. — Да, тут милые девушки и смешные шуты, — громко сказал Карантир, указывая небрежно на Саэроса. — Ведь я, признаться, истосковался по аманскому обществу — а девицы дориатрим очень похожи на валинорских ваниар — такие же прекрасные и воздушные, — он нежно провел ладонью по спине своей избранницы. Под взором Куруфина девушка все же соскользнула с колен Карантира, но все еще осталась очень близко, сплетя с с ним пальцы рук, и посматривала то на него, то на брата. — Принц нолдор ведет себя как выпивший селянин. Чего ты ждешь? Новой драки? — Саэрос немедля вскочил с места. — С удовольствием, — весело сказал Карантир. — Хочешь повторить? Я участвовал во многих сражениях, знаешь ли, в отличие от вас, разряженных павлинов. Ты ж войны в глаза не видел и даже на границы опасаешься ходить в дозорные, дурачок. Саэрос поморщился, глядя на него. — Ты не лучше того бродяги, которого с гор привела во дворец принцесса Лютиэнь. Будь здесь владыка, он давно бы позвал стражу, и тебя бы вышвырнули отсюда. Но королевская чета Дориата покинула зал, и только веселящиеся пары изредка оглядывались на разгоравшуюся вновь ссору. — Меня нельзя вышвырнуть. Я правитель земель, которые будут богаче Дориата и брат супруга вашей принцессы. А вот почему тебя до сих пор держат и позволяют тявкать в сторону высокородных гостей, я не понимаю. Или ты скрашиваешь скуку Эльвэ, когда майэ занята чарами, а владыке хочется поразвлечься? Последние слова почему-то уязвили Саэроса особенно сильно: он переменился в лице и бросился на Карантира с голыми руками, даже не выхватывая меча. — Следи за своим языком, принц-любитель гномов! Я никогда не... Куруфин не стал безучастно стоять в стороне и отбросил его от брата, так что Саэрос коснулся пола лопатками. Но он быстро вскочил, в этот раз выхватывая меч. — Я жду честного боя, но, может, нолдор к нему не привыкли? — Подожди, меллин, — нежно мурлыкнул Карантир и выхватил меч, — ну давай, языкастый насмешник, сразимся по-честному. Честное сражение было похоже на бросок хищника на мелкую тявкающую шавку. Карантир отбил выпад, выбил меч, поймал на лету и оба клинка коснулись шеи Саэроса крест-накрест с двух сторон. — Ну что, достаточно честно? Металл оцарапал кожу, и Саэрос уловил в серых глазах Карантира голод хищника. Стало ясно, что этот убьет и не поморщится. Тогда он испуганно огляделся, громко позвав на помощь: — Эти чужаки убивают меня прямо во дворце правителя! — Он извернулся, пытаясь выбраться, но напрасно. Правда, крик не остался неуслышанным, и с нижних ярусов к ним спешила дворцовая стража. К тому времени, как они подоспели, Карантир сам отшвырнул Саэроса пинком сапога, и тот поспешил убраться прочь, отряхивая платье на ходу и ворча: — Воистину нолдор устраивают резню всюду, где появляются! — Все в порядке, лорды, — Карантир с поклоном передал страже меч Саэроса и убрал свой в ножны, — это была не попытка убийства. Как видите, он жив-здоров и продолжает молоть языком все, что рождается в голове, начисто лишенной разума. Стража, судя по всему, была осведомлена о склочном характере Саэроса, потому что крики его были выслушаны без особого сочувствия. Некоторые из вельмож-синдар смотрели с осуждением, тихо переговариваясь. К ним поспешил Келегорм. — Что случилось, торонья? — Все в порядке. Но тебе сочувствую — с такой дрянью жить на одной территории сложно. Неужели владыка ему позволяет оставаться безнаказанным? — Мм, он уже выговаривал мне за него, — смутился Келегорм. — Знаешь, все эти речи о том, что соправитель должен быть сдержан и прочее... Хотя я сам с удовольствием отослал бы его подальше. — Он погрустнел. — Ладно, торонья, не грусти, я же не правитель Дориата, мне все можно, — Карантир потрепал его по плечу. Келегорм благодарно кивнул и повернулся к Куруфину. — Ты спрашивал владыку, даст ли он войска, торонья? — Даст, — кивнул Куруфин, — нам хватит. Под твоим началом твои пять сотен и три тысячи дориатрим. Так что мы сделали большое дело, Тьелко. Келегорм с облегчением выдохнул и с благодарностью обнял его. — Я и не надеялся, что он так расщедрится, — на его лице вновь цвела улыбка, — ты мастер уговаривать. В этот момент их прервал эльф из дориатрим, до сих пор деликатно ожидавший конца беседы сбоку. — Владыка хотел видеть вас у себя в кабинете, лорд Келегорм, — передал он. Келегорм кивнул братьям, уходя прочь. — Повеселитесь тут. А меня наверняка ждёт очередная проповедь на тему умеренности. Карантир покачал головой и повернулся к Куруфину. — И зачем ты его сунул в эту семейку? Надо было отправить сюда Кано, у него нормально бы сложилось с Эльвэ. А Тьелко у нас зачахнет, боюсь. — Знать бы заранее, — Куруфин недовольно повел плечом. — Ничего, развеется. Охота тут хороша, по его же признанию. А после скучать будет некогда: пора собирать союз и выступать. Договаривайся с атани и наугрим. — Это хоть завтра. Вастаки давно рвутся повоевать, да и гномы не прочь очистить земли от черной нечисти, — беспечно сказал Карантир и легкомысленно добавил: — Ну ладно, меня ждут, — и упорхнул к своей избраннице. Куруфин хотел было напомнить брату ещё и о судьбе несчастного Финдарато, но тот успел исчезнуть, и ему самому осталось только в задумчивости бродить по залу и галереям вокруг. *** Келегорм прошел в кабинет и поклонился от входа. — Вы хотели меня видеть, атто? Тингол оторвался, кивнув и велев проходить: подле него стоял Саэрос, и не требовало большого ума догадаться, на что он жаловался. Впрочем, завидев Келегорма, он быстро выскользнул из кабинета владыки, бросив напоследок недовольный взгляд. Как ни странно, речь свою он начал не с очередных укоров, и даже наоборот, кивнул ещё раз, придвинув к себе два кубка и вновь наполнив их вином, точно не сам недавно уговаривал быть умереннее. — Теперь ты супруг моей дочери и мой соправитель, и это радостно, но накладывает ещё и многие обязательства, — начал он по обыкновению издалека. Келегорм взял вино и осторожно отпил. — Вот как. И какие же? — настороженно спросил он, сумрачно глядя на Тингола. — Мои братья что-то сделали не так? Они гости здесь и они скоро уедут. Тингол беспечно отмахнулся. — Нет же, я веду речь не о них, хотя понимаю твою тревогу. Саэрос... Да, он жаловался. У вас обоих столь взрывной характер... — Видно было, что мысли его крутятся вокруг чего-то иного, к чему жалоба на стычку не имела ни малейшего отношения. — Моя дочь — отныне ты ее супруг — как понимаешь, я не мог доверить ее любому. И потом, натура айнур столь несхожа с нашей: я знаю это точно, иначе не пожил бы столько лет с ее матерью, да и сама Лютиэнь — полумайэ. Я хочу удостовериться, что ты не сделаешь ей дурного (я уже получал угрозу от одного из твоих братьев), а потому ради ее защиты ты должен быть особенно бережен, — Тингол отпил вина вслед за ним, после чего продолжил: — И второе: теперь ты соправитель Дориата и должен внимательно прислушиваться к его жизни... И ко мне. Быть во всем послушным и оставить свое нолдорское своеволие. Келегорм смотрел широко открытыми глазами, и вместо точеного профиля Эльвэ видел суровый лик отца. Он был словно зачарован этими повелительными интонациями и лишь покорно кивал каждому слову. — Эльда, взявший в жены майэ, должен обладать особенной силой, силой хроа и фэа, — Тингол ненавязчиво придвинул ему бокал. — Я не понимаю, атто, — еле слышно ответил Келегорм, — что понять и с чем смириться? — в его голосе послышались жалобные нотки. Ему казалось, что он с каждым часом, проведенным здесь, всё больше терял себя. — Поймёшь, когда придет время, йондо, — пообещал Тингол со своей вечной мягкой улыбкой, и склонился над ним, отечески целуя в лоб. Глаза его были прикованы к Келегорму неотрывно, и казалось, он мог творить чары одними ими. Потом он прервал этот взгляд, выпрямившись. — Ты напрасно так напряжён. Расслабься. Теперь можно и выпить. Келегорм как зачарованный поднес к губам кубок и отхлебнул вина. Снова осушил до дна и налил себе ещё, глядя на Тингола как кролик на удава. *** Карантир, нафлиртовавшись с прекрасной синдэ, схватил Куруфина за рукав: — Ты говорил, Эльвэ пытался шантажировать нас судьбой Финдарато? Куруфин кивнул. — Да, я тоже думал об этом. Неспроста он так легко пообещал мне три тысячи дориатрим ради нашего дела, торонья. Мне кажется, он и сам чего-то боится... Или, хуже того, хочет использовать несчастного Финдарато против нас. Они долго бродили наугад, пока не догадались спросить у синдэ, прислужницы майэ, где отыскать ее покои, и направились туда. Куруфин несколько похолодел, воображая встречу с ней: ему тоже не нравился ее нечеловеческий взгляд. Успокоился он, лишь вспомнив, что она сейчас на празднестве, внизу, и тревожиться не о чем. И впрямь, покои на первый взгляд оказались пусты. Их не запирали, очевидно, не боясь ничего. Карантир решительно вошёл внутрь и остановился, глядя на склоненную золотоволосую голову сидящего в кресле Инголдо. — Финдарато, — окликнул он и тут же почувствовал мертвенный холод, исходящий от Финрода. Он замер. — Он мертв, что ли, Курво? — хрипло произнес он. Он попросту не чувствовал фэа Финрода — она была мертва. Но сам Финрод обернулся, чутко услышав их. Он был жив, но нисколько их не узнавал. Ужаснуться можно было уже тому, как он исхудал, и белая рубаха висела на его плечах, похожая на саван. В глазах его было ни тени осмысленности, скорее животный испуг, однако он был слишком слаб даже для того, чтобы защититься на свой манер — только прижал руки ко рту, и все. Видимо, благое присутствие майэ успокаивало его, но когда ее не было, он снова возвращался в то состояние безграничного ужаса, в котором Гортхаур оставил его. — Эру милосердный, — прошептал Карантир, хотя он никогда не обращался к имени создателя. — Инголдо... — Он с откровенным ужасом глянул на брата. — От него только оболочка осталась... Может, милосерднее... Тут он осознал, что сам этого сделать не в состоянии. Не сможет — и все. Куруфин смотрел на Финрода и не мог отвернуться. Ему было по-настоящему страшно. — Я не знаю, Морьо. Может, и милосерднее. Наверное, лучше будет его забрать, — растерянно пробормотал он. — Чтобы Эльвэ не смел прикрываться им. Правда была в том, что он совершенно не знал, что делать. И, трезво рассуждая, понимал, что в Нарготронде кузену не станет лучше — но и продлевать его мучения тоже не хотел. — Не в Нарготронд, — решительно сказал Карантир и шепотом добавил: — Ему там не помогут, а у тебя начнутся проблемы. Тебе и так сложно... Инголдо, торонья, ты хочешь домой? — он подошёл ближе, опустившись перед кузеном на одно колено. — Там все будет под моим контролем, — раздражённо прошипел Куруфин, — и я не хочу оставлять Эльвэ места для его интриг. Вопреки ожиданиям, Финрод все же сфокусировал взгляд на вопрошавшем. Ни тени узнавания в нем не было. — Ты родом из Тириона? — спросил он. Тон его был жалкий, слабый, совсем чужой. — Да, оттуда, — согласился Карантир и сжал слабые пальцы Финрода, — но Тирион далеко, торонья, — он говорил на квенья, поглаживая еле заметно кончиками пальцев запястье Финрода. — Мы с тобой родичи. Ты, верно, не помнишь... меня зовут Морифинвэ, Карнистир, я сын брата твоего отца. Но Финрод замер и уже больше не отвечал, разве что озирался пугливо, будто разыскивая себе защиты и не находя. Глаза его выглядели пустыми. Один раз кивнул рассеянно, но нельзя было даже понять, вздрагивает ли он или соглашается с уговорами. — Заберу его в Таргелион, — скривился Карантир, — нельзя оставлять повод для шантажа, а в Нарготронд его отправлять в таком виде опасно — это вызовет лишние недомолвки. — Пожалуй, — Курво недовольно покачал головой. — Уж лучше так. Он поежился. Как это было страшно, пусть и в сравнении со всем тем, что он уже перевидал. Смерть при жизни. Он накинул Финроду на плечи плащ и повел его вниз, придерживая под руки вместе с братом. — Пожалуй, тогда мне придется откланяться, — хмуро сказал Карантир, — жаль, не хотелось бы покидать эту гостеприимную обитель... Но дела превыше всего, а сюда я на правах брата соправителя всегда могу заехать. Я надеюсь, — он усмехнулся уголком губ. Куруфин усмехнулся в ответ. — Непременно. Проведаешь нашего Охотника, не загрустил ли. С Эльвэ это немудрено, а еще он может впасть в немилость, если все же снесет голову тому тявкающему отродью, Саэросу, — Куруфин зло посмеялся. — А еще любопытно, как сильно он взбесится, если ты украдешь ту синдэ себе в невесты. Еще он подумал, что все же правильно, если брат останется здесь и возглавит воинов иатрим: он хороший военачальник, но в договорах с наугрим и атани тоже мог бы сказать лишнего. Карантир покраснел до ушей. Куруфин разгадал причину его желания посетить дориат вновь. — Ну, это если она согласится. Да и вообще, ещё ничего не решено, я даже об этом не думал. Финдарато, осторожнее. Не бойся, я твой друг и родич, я не сделаю больно... — он мягко как мог уговаривал Финрода довериться и пойти с ними. Куруфин кивнул — но при виде Финрода улыбка сползала с лица сама собой. Они отвели его вниз, ко двору: не все верные праздновали, и некоторые оставались настороже, как раз вовремя, чтобы отправить отряд в Таргелион. Из верхних залов ещё неслась музыка, но и там празднество подходило к концу, а на краю ночного неба проявлялся свет зари. То тут, то там по пути встречались спящие от усталости — или от лишнего выпитого — слуги Тингола. Когда уже запрягли нескольких коней, из дворца выбежала та самая синдэ. — Как, лорды, вы уже уезжаете? На милом личике показалось искреннее огорчение. — Я уезжаю, но обязательно вернусь, — мурлыкнул Карантир, — я не вынесу долгой разлуки с моей милой Нандис, — он прижал к губам ее ладонь, — с усладой моего сердца и укротительницей огня моей души! — Я буду ждать, — прощебетала она и унеслась. Куруфин распоряжался повозками, приказав оставшимся догонять их позднее, с верными остальных братьев, сам выехал первым с небольшим отрядом. Тинголом он был сыт по горло, и пышный праздник оставил гнетущее впечатление: из-за Финрода, конечно же. Того повозка приводила в страх, и он пытался высвободиться, хотя руки едва его слушались, и двоим верным пришлось устроиться подле него, успокаивая. Карантир не находил в себе сил ехать в повозке вместе с Финродом. Ему и так тяжело было видеть кузена в столь жалком состоянии, так ещё и медленно трясущаяся повозка вместо быстрой скачки — это было сильнее его. Так что он лишь иногда возвращался к кузену, чтобы осведомиться о его состоянии. *** Келегорм под утро обнаружил себя почти в совершенном одиночестве: четвертый и пятый братья уехали, не простившись, и некоторое время он гадал, в чем причина и не вышло ли меж ними и Тинголом какого-нибудь скандала, пока десятник их верных не сообщил ему, что они повезли лорда Арафинвэ назад в его владения, да помимо того, у лорда Куруфина обнаружились срочные дела. Это немного успокоило его. Младшие братья наперебой уговаривали его с рассветом отправиться на охоту, но от них он отмахнулся и отправился разыскивать Лютиэнь. Ему даже удалось разузнать, что та с майэ Мелиан в садах возле Менегрота, и он уже приготовился вступить в прохладу полного теней и росы предутреннего сада, если бы дорогу вновь не преступил Тингол, проведший его в свои покои. — Нет, нет и нет, я не позволяю тебе всходить на ложе к моей дочери прямо сейчас. Время позднее, выпитое и усталость только помешают, и хорошего не выйдет. — Да, но разве не положено после свадьбы закрепить союз плотским соитием? — прошептал совершенно растерявшийся Келегорм, — разве я не ее законный супруг? — Твоих прав никто не оспаривает, но впереди ещё месяцы и года жизни, ты успеешь сделать столь важный шаг на трезвую голову. Кажется, ты хотел отправиться на охоту? — проницательно спросил Тингол. — Так и можешь заняться тем, чем хотел. — Атто, не издеваешься ли ты надо мной? — взвился Келегорм. — Поохотиться я всегда успею. Но пропустить единение с супругой в столь символичный час — это... Это... Это значит, что никто не признает мое право на супружескую жизнь и не считает мужем вашей дочери и вашим соправителем. И потом, — он сверкнул серыми глазами — это у вас впереди месяцы и года жизни, а насчёт себя я не уверен. — Так не рискуй собой напрасно, и дни твои продлятся бессчетно, — все тем же ровным тоном продолжил Тингол. — Ты нетерпелив, а терпение — признак мудрости. А ещё ты вновь осмелился повысить тон, забывая, что я желаю тебе лишь блага. И рука Тингола вновь легла на его плечо. Келегорм сьежился, совсем затравленно озираясь. Прошептал: — Я... Прошу прощения. Я понял... — пробормотал он, будто перед отцом. — Ты становишься разумнее, — улыбнулся Тингол, и сейчас в утреннем свете стало особенно хорошо заметно, какая холодная, несмотря на всю внешнюю мягкость, у него улыбка.