Dance until your heart stops.

Снова. Снова это ужасное чувство подступающей смерти. Он попытался вдохнуть, но ему словно передавили горло. Николай неловко улыбнулся что-то говорящему Федору и лихорадочно потянулся за ингалятором в кармане. Руки не слушались, пытаясь открыть крышку лекарства и взболтать и обеспокоенный брюнет резво помог ему. Блондин остановился посреди улицы, опустившись на корточки и со слезами на глазах пытался вдохнуть лекарство, в надежде, что оно поможет, как и всегда. Удушье отпускало. Блондин закашлялся, чуть было не выронив ингалятор из рук. Обеспокоенный Достоевский сидел рядом, поддерживая его за локоть, совершенно не зная, что ему делать. За все недолгое время знакомства Николай впервые видел такую бурю эмоций на чужом лице: от удивления и непонимания, до настоящего страха и беспокойства. Федор смирно сидел рядом, ожидая, когда Гоголь перестанет бешено хватать ртом воздух, в попытке восполнить запасы кислорода в легких. Наконец его перестало трясти и он спокойно выдохнул, не без помощи поднимаясь на ноги и пряча свое спасение в виде небольшого ингалятора в карман. -Что это, черт возьми, было? — Тихо спросил Достоевский, все еще не отпуская его руки. У брюнета была дурная привычка вечно ходить без перчаток и за недолгие часы прогулки Яновского это знатно бесило. Так что блондин лишь улыбнулся, чуть сильнее сжав его ладонь своей, прищурившись, хитро смотря в глаза напротив. Федор тут же фыркнул и спрятал руку в карман, поняв, что жертва столь недавнего удушья сейчас в полном порядке и его поддержки не трубуется. -Что-что, астма это была, — Тихо усмехнулся парень, вздохнув и продолжая идти в сторону дома. Брюнет отказался сидеть в кафе после того, как к Николаю подошла уже третья официантка, что-то спрашивая и оставляя свой номер на салфетке. Уходя, балерун любезно забрал номера себе, но выкинул их в первую же мусорку. Достоевский раздраженно вздохнул тогда на его предложение пройти к нему домой, но ничего против не сказал и до сих пор. Так что и сейчас он молча продолжал идти за знакомым, уже чувствуя, что совсем отморозил себе нос. Но наконец блондин вытащил из кармана связку ключей, подходя к нужному подъезду и открывая его, пропуская Достоевского вперед. Они поднялись на третий этаж и Гоголь открыл нужную дверь, пропуская музыканта вперед. -Проходи, чувствуй себя как дома, — Мягко улыбнулся Николай, закрывая за собой дверь. Он быстро скинул обувь и одежду прямо на пол, быстро ретировавшись в ванную. Брюнет закатил глаза, поднимая чужие вещи с пола и вешая на предназначенные для нее крючки, рядом оставив и свое пальто с прочей одежкой. Достоевский прошел в ванную, задрав рукава свитера, начал мыть руки, слушая, как гремит балерун на кухне. В итоге Федор ходил из комнаты в комнату, откуда постоянно выскакивал Николай в противоположном направлении. И брюнет всякий раз закатывал глаза, когда наконец его провели в спальню и усадили за стол, поставив рядом чашку с чаем. Сам же Николай, неловко улыбаясь, сел напротив него на край кровати, спрятав ладони меж бедер. -Извини, я не успевал раньше прибраться. Работа, все дела, — Гоголь неловко засмеялся, пока Федор оглядывал комнату. Светло-серые обои, белый потолок и плинтуса. Серый ламинат на полу и пушистый белый ковер под ногами. Большая двуспальная кровать с серым пледом и красными пушистыми подушками на ней. Над кроватью висит гирлянда с прищепками и фотографиями на них. По обе стороны от кровати стоят два книжных шкафа. Помимо книг, среди которых Достоевский заметил классику, стояли духи, пара фотографий в рамках и декоративное деревце, на котором висели кольца, а на блюдечке под ним лежали цепочки и другие украшения. На нижней полке лежала коробка из-под обуви, рядом гимнастические булавы, эластичные бинты, небольшая аптечка и прочие штуки, явно связанные с его работой. На подоконнике стоял кактус, на горшке которого были приклеены черные глазки. Белый рабочий стол с ноутбуком, парой блокнотов, ручек и прочего мусора. А у стены стоял балетный станок. В голове невольно проскочили не самые приличные мысли о блондине, его растяжке и кровати, от чего Достоевский поспешил спрятать взгляд за кружкой чая. -Все в порядке, — Он качнул головой и хозяин жилища немного расслабился. Блондин вздохнул и оттянул пальцами ворот свитера, продолжая глупо улыбаться. В доме Николая было тепло и пока Федор лишь довольно грелся, он буквально изнывал от жары. Из-за чего музыкант лишь понимающе кивнул, указывая кивком на шкаф и блондин тут же подскочил к нему, быстро находя домашнюю футболку. -Прости, я не сильно восприимчив к холоду, но от жары просто изнываю, — Пролепетал он, стягивая свитер через голову и хватая футболку. И Достоевский невольно задержал взгляд на чужом, стройном, красивом и слегка накаченном теле. На белесых шрамах, вероятно, очень старых. На россыпи светлых-светлых веснушек и родинок на плечах. Он сглотнул, снова переводя взгляд на чай в кружке, пока хозяин дома натягивал на себя домашнюю красную футболку с глупым солнышком. Думая обо всем этом, наблюдая за чужим телом, Федор невольно в очередной раз признал, что парень красив. Наверное, его бы приняли даже в самое строгое и знаменитое модельное агентство, если бы сам блондин того захотел. У него был высокий рост, стройное спортивное тело, ровная красивая походка. И, наверное, тот даже задумывался о смене места работы, но все равно оставался в просторном балетном зале, где он часами стоит у станка и отрабатывает свои номера под тихую музыку. -Бывает, — Наконец вытянул из себя брюнет, а после перевел взгляд на Гоголя. Тот продолжал улыбаться ему и Достоевский вспомнил, что тот говорил еще в переписке. Он может спрашивать о чем угодно, да? — Почему ты замазываешь шрам? Улыбка вдруг сошла с чужого лица и сначала парень вопросительно уставился на Федора, а потом вздохнул и прошел к столу, забирая с него салфетки и встал у зеркала на стене рядом, стирая тоналку со шрама на глазу. Музыкант наблюдал за этим действием, смотря, как после каждого движения из-под косметики выглядывает все больше белесо-красноватый аккуратный шрамик. -На работе просят его замазывать, потому что это портит внешность, — Блондин покачал головой, и кинув салфетку в урну под столом, снова сел на край кровати. -Нет, — Брюнет покачал головой, словив удивленный и полный непонимания взгляд артиста.- Почему ты сейчас замазываешь его? Я прекрасно знаю, что работая в сфере артистизма и прочей мишуры вид у актера должен быть безупречным. Но сейчас у тебя выходной. Ты не на работе. Почему? -Это портит внешность , — Упрямо повторил блондин и опустил голову. Ему не нравилось говорить на эту тему. Ему не нравилось вспоминать те школьные годы, когда над ним чуть ли не ежедневно издевались из-за его внешности. Из-за отросших волос, из-за разного цвета глаз. Однажды одна группа местных мальчишек зажала его в подворотне. «У тебя разные глаза, это странно. Я думаю, можно вырезать один. А что думаешь ты?» Гоголю тогда не удалось убежать. И он улыбался, говорил, что просто споткнулся, а сам каждый вечер часами сидел у зеркала, разглядывая свое лицо. Он просто пытался понять, что с ним не так. И после переезда в город у него открылся простор для самовыражения. Первое время он правда пытался соответствовать чужим стандартам: подстригся, купил самые обычные голубые линзы, стал пользоваться косметикой, лишь бы скрыть изъяны внешности. Но, к сожалению, ему многое пришлось оставить после поступления в балетное училище. Это активная работа и линзы носить было очень не желательно. Пришлось отказаться от них и тогда Николай впервые услышал возгласы восторга от его глаз. Когда он не успел сходить в парикмахерскую после карантина, то Сигма неожиданно выдал, что ему идут длинные волосы. Что он, как прежде. И блондин улыбался, улыбался потому, что его приняли в обществе столь творческих людей. Только вот сам себя он принять не смог. Николай поджал губы, смотря на свои ноги. Это портит внешность. Этот гребанный шрам, что с ним навсегда. Он портит внешность. -Он вовсе не портит тебя, Коль, — Достоевский мягко улыбнулся, присаживаясь напротив него на корточки, беря чужое лицо в свои ладони. Он еле коснулся пальцами шрама, проводя по нему со всей нежностью во взгляде, с которой он только мог на него смотреть. -Мне он нравится. Это добавляет изюминки внешности. И вовсе не портит ее. И тогда Гоголь лишь поджал губы, не решаясь поднять взгляда в чужие глаза.