Dance until your heart stops.

Федор сидел за кухонным столом, подперев голову щекой, недовольно смотря на Николая. Он хмурился, прищурившись, наблюдая за неловкими действиями парня напротив. Уже был поздний вечер, но Гоголь ни в какую не хотел отпускать Достоевского по холоду, так ещё и голодным. Поэтому выбор пал на доставку и, конечно, суши. Только вот блондин не продумал, что его тоже заставят есть. Это его напрягал больше всего. Блондин сглотнул, поджимая губы, стараясь спрятать трясущиеся руки под столом, во все глаза смотря на соевый соус, не решаясь взять хотя бы одну сушину. Он чувствует, как его прожигают взглядом и это только больше заставляет нервничать. -Я ел сегодня утром,- Яновский слышит обречённый вздох на грани раздражения, слышит скрип стула по плитке. Достоевский подсаживается на его сторону и блондин не хочет поднимать глаз. -Утро это утро. А сейчас уже за девять вечера,- Федор говорит строго и прямо. И это пугает. Николай видит, как он поднимает руку краем глаза и непроизвольно дёргается, закрывая руками лицо. Брюнет в ту же секунду замирает, хлопая глазами, а после, осознав свою ошибку, вновь вздыхает, стараясь успокоится. Он кладет руку на чужую голову, поглаживая непослушные белые кудри со всей нежностью, с которой только может. От его зорких, лилового оттенка глаз не ускользает, как плечи балерина постепенно, но расслабленно опускаются и он уже не трясется, как стиральная машина на отжиме. Николай тяжело и протяжно вздыхает, успокаиваясь, и убирает руки от лица, вновь смотря на стол. Обречённо, царапая запястья, понимая, что поесть ему придется. Карьера артиста далась ему тяжело. Когда ты работаешь в сфере танцев или гимнастики, когда хочешь зарабатывать на этом, то ты должен подходить под все стандарты красоты. И Гоголь подходил. Он по жизни был худощавым, с хорошей и стройной фигурой. Только вот его прошлый начальник - начальница, была весьма скверной женщиной. Многие не выносили ее натиска и уходили, а те, кто оставались - ломались навсегда. Она очень любила пугать его, что он рано или поздно наберёт. Сопьется или ещё что-то и ему придется бросить балет. Любила пререкать, что: "у нас скоро концерт. Если ты не влезешь в костюм, то придется искать тебе замену. Не смей подвести меня". Это оказывало очень сильное давление. И Сигма ненавидил эту женщину всей душой именно из-за Гоголя. Сам парень не был так восприимчив к маразму старой, но видя, как его друг находится на грани голодного обморока, утром съедая лишь кубик льда с кофе без сахара, у него разрывалось сердце. Он был первым, кто предложил подписать петицию на увольнение этой корги. Жаль только, что психолога Гоголю он оформить не сумел, как и многим другим людям. И поэтому сейчас, смотря на эти дурацкие суши, что он сам и заказал, ему хотелось просто уйти в ванную и избавится от всего, что находилось в его желудке. И ему плевать, что там был только чай, который он пил пару часов назад. Видя перемену в чужом лице Федор поджимает губы. Он неловко берет слишком теплые руки в своих поглаживая краснеющие следы от ногтей, что остались после того, как Николай со всеми нервами царапал свои запястья. Достоевский смотрит на чужие руки, на слишком тонкие запястья, аккуратные чистые ногти с белыми пятнышками от нехватки витаминов. Растирает тонкие белые пальцы с выпирающими костяшками, аккуратно поглаживает чернеющие под тонкой кожей веной. И Коля очень рад, что он не поднимает глаз, потому что румянец на фоне такой бледной кожи и белых волос слишком сильно выделяется. Почему-то вся атмосфера кажется слишком интимной, а нежные прикосновения холодных рук к своим - слишком обжигающими. -Давай ты съешь хотя бы две сушины и я от тебя отстану, хорошо? Какие ты больше любишь?- Федор шептал в темноте кухни, будто кто-то из мог услышать. Но никто, кроме маленького суккулента на подоконнике кухни не мог подслушивать их разговор. Николай тяжело вздыхает и неловко кивает, поджимая губы. И на бледных губах брюнета расцветает легка улыбка. Брюнет нехотя отпускает чужие руки, потянувшись за палочками, что лежали в комплекте с суши. Он открыл их, взяв одну сушину с плавленным сыром сверху, на которую указал блондин, кивком спросил, нужен ли соевый соус. Гоголь отрицательно покачал головой и Федор заботливо подставил руку, поднося сушину к чужому рту, забавно склонив голову в сторону, смотря в чужие глаза. Николай невольно хихикнул с этого его жеста, но после перевёл взгляд на еду на палочках, что навязчиво держали у его рта. Сглотнув, пересилив себя, он поддался вперёд, все же забирая эту несчастную сушину в рот. Парень зажмурился, опустив голову, стараясь переживать как можно скорее, чтобы тошнотворный вкус еды прошел. Достоевский терпеливо ждёт, пока блондин не выпремится и не вытрет рот тыльной стороной руки. Балерун смотрит в сторону, недовольно облизывая губы, пока брюнет все ещё держит палочки на весу. И в один момент он резко приближается, целуя его в щеку, также быстро отстраняясь. Гоголь сначала правда не понял, что произошло. Но потом положил ладонь на свою щеку, на которой все ещё ощущались чужие сухие губы и резко повернулся, вспыхнув румянцем, увидя перед собой такого же смущённого Достоевского, что слегка отвернулся, стараясь спрятаться за своим отросшим каре. -Это что было?!- Блондин невольно повысил тон от удивления, потирая свою щеку. Достоевский лишь смущённо надул щеки, подцепляя палочками очередную сушину, разворачиваясь обратно к нему. -Если против, так бы и сказал,-Парень вздохнул, но блондин лишь отрицател но покачал головой, послушно принимая очередную сушину, в ожидании, пока его поцелую снова. Они, смущённые и раскрасневшиеся, так и просидели до полуночи, пока Федор целовал в щеку Николай каждый раз, как он послушно проглатывал пищу с его рук. И брюнет потрудился потом сразу отвести его в спальню и уложить спать, чтобы блондин ни в коем случае не пошел в ванную. И Достоевского закрадывалась мысли по поводу его нездорового отношения к еде ещё со встречи в кафе, но он молчал, пока не убедился точно. И сейчас парень ещё долго сидит у чужой кровати, прежде чем пойти в зал и лечь на заботливо растеленный для него диван, отходя ко сну. Конечно, он не выспится, вечно прислушиваясь к каждому шороху, лишь бы Гоголь ничего не удумал. Но ближе к утру его все же смарило и он уснул, совершенно не слыша, как Николай встал ранним утром, заваривая себе кофе. И блондин очень рад, что тот не видел и не слышал, как он сидел напротив него на корточках, разглядывая чужое лицо, держа в руках кружку с чаем и считая его "изюминки", которые успел заметить Николай за слоями одежды за все его нахождение тут. "Раз - родинка под левым глазом, совсем маленькая, сливающаяся с синяками под глазами. Два - густые ресницы, загнутые вверх, пушистые и должно быть очень приятные на ощупь. Три - Федор смешно хмурится и иногда фыркает во сне. Четыре - у него чуть выпирающие клычки, мило выделяющиеся небольшими выступами меж губами, когда он улыбается. Пять - маленький белый шрамик возле большого пальца на левой руке. Сложно предположить, от чего. Шесть - на правой брови есть небольшая редь - должно быть, когда-то сбривал ее часть. Интересно, как бы он смотрелся с этой выбритой бровью, с пирсингом, цветными волосами, крашенными ногтями?... Конечно, Достоевский - взрослый молодой человек, учащиеся в пристижном музыкальном институте города. Но и посмотреть на него более вульгарного тоже хотелось. Семь - маленькие шрамики на мочках ушей, должно быть, от старых проколов. Он носил сережки? Интересно. На правой ладони были небольшие мозоли от смычка, узкие ногти были слегка сгрызаны, как и губы. Нервничает много, бедный. " Николай вздохнул, медленно поднимаясь, не издавая и шороха, не решаясь будить гостя до тех пор, пока ему не нужно будет спешить в институт. А пока у балеруна есть вполне законное право любоваться беззащитно спящим человеком на его диване в зале. Весьма увлекательное занятие. И очень приятное глазу, теплящее душу.