Dance until your heart stops.

Как оказалось человек может растерять всю свою скромность при первом же удобном случае. И именно поэтому сейчас Достоевский стоял в коридоре у стены, в ожидании следующей пары, стараясь не обращать внимания на сверкающий взгляд Гончарова. Парень крутился вокруг него, стараясь расспросить, пока брюнет мужественно держался. -Ну расскажи, Федь! Не будь букой. Как оно, м? Как тебе Коля?- Достоевский закатывает глаза, измученно вздыхая, царапая облупившуюся краску на подоконнике. Наконец он кивнул и Ваня вскочил на окно, усаживаясь на холодном камне, в ожидании рассказа. -Интересный,- Иван явно ожидал чего-то большего, судя по его разочарованному вздоху. А музыкант лишь поджимает губы, продолжая царапать бедную краску, мыча. Ну не может он признать, что это было просто ахуенно. Что он уже мечтает о следующей встрече. Руки Гоголя такие обжигающе-теплые, его голос просто заставляет расслабиться. Эти глаза... Такие разные, такие красивые. В них плещется жизнь. Достоевский был готов всю жизнь смотреть в его глаза. Разглядывать в них другие вселенные, звёзды, поля, все, что только можно. Он чем-то очень напоминает ему ангела. Такого утончённого, такого светлого. Его белые, длинные волосы, ресницы... Эта бледная кожа, красивые руки и тело, разного цвета глаза... Казалось, что он правда светился во всей серости Питера. От такого сравнения в своей же голове Федор невольно покраснел. Славно богу, что его волосы обладали достаточной длиной и густатой, чтобы скрыть его лицо из виду. Все же он правда влюбился как последний дурак...

***

Телефон вибрировал на краю стола. Достоевский хмурился, но не брал его, кажеся, принципиально. От такого поведения своего друга Гончаров то и дело поднимал брови и хмурился, снова и снова начиная очередную композицию сначала. Наконец Иван раздражённо вздохнул, откладывая скрипку и поднимаясь с места, уставив руки в бока, строго смотря на старшего. -Что?- Федор остановился, тыкнув смычком в грудь длинноволосому, фыркнув. Ваня лишь аккуратно отвёл его ладонью в сторону, щёлкая брюнета по носу, указывая на телефон на столе. -Ответь уже наконец, что занят. Или просто ответь. Или отключи вибрацию. Заебало уже, честно,- Недовольно рычит Иван, наконец наблюдая, как брюнет нехотя тянется к мобильному на столе, подцепляя его пальцами и забирая в руки. Гончаров вздыхает, садясь на свою койку напротив кровати соседа, потирая пальцами бинты на голове, слыша тихое гудки с чужого телефона. Наконец трубку берут, но Федор не выглядит счастливым. Он угрюмо кивает, говорит что-то про то, что готов встретится завтра. И Вани не такой хороший слух, но даже он с такого расстояния слышал, что голос в трубке был каким-то сорванным, болезненным. Будто его обладатель бежал, кричал или же заболел. Но не смотря на это в голосе все же можно было узнать такого таинственного Николая Гоголя, который, судя по всему, успел покорить холодное сердце брюнета. Но он все ещё хмурится. Достоевский сбрасывает звонок и тяжело вздыхает. Длинноволосый удивлённо косится на него и молчит. Даже если он спросит - ему просто не ответят. И он поймет. По крайней мере у его мозга будет пища перед сном - размышлять о поведении своего "сокамерника". О да, это его любимое занятие. Потому что Федора не мог понять никто. Иногда казалось, что даже сам Достоевский в недоумении от собственных действий, слов и планов. Но все было куда проще. Он влюбился. Федор Михайлович Достоевский - обладатель ледяного сердца, что так тщетно пытались покорить множество людей, обладатель просто шикарный репутации на грани страха и уважения, этот парень, которого в особо узких кругам прозвали Демона - за устрашающий ум и хладнокровие, конечно. Он влюбился. Этот самый человек. И после этого он ведёт себя, как полный дурак. Наверное, такова сила любви - делать из людей идиотов и из идиотов - людей. И Федор боялся. Боялся своих чувств. Потому что для него чувствовать это буквально опасно. Федя живёт в России. И месиная политика его правда до ужаса пугает. Он часто сравнивает реальность с одной книжкой, в честь названия которой выступил год, чуть раньше прославленных девяностых. Суровая реальность, где людей могут убить, покалечить, посадить в тюрьму из-за мелочей. Просто из-за того, что они любят. Из-за того, что не боятся самовыражаться. Из-за своих особенностей. Жить становится буквально опасно. Ведь ты никогда не знаешь, когда из-за угла на тебя нападут просто потому, что ты чем-то отличаешься от других. Тебя могут убить за то, что ты просто любишь. И это пугает брюнета до ужаса. Санкт-Петербург это один из лучших городов для панков, готов, лгбткью+ персон и прочих. Если верить интернету, конечно. Но даже эта репутация не исключает опасности. Люди, что хоть чем-то отличаются от других, даже если это не несёт вреда - они просто не могут быть в полной безопасности. Это пугает. И Федор не хочет признавать, что правда влюбился. В таких условиях. В такой реальности. Он боится признаться. Боится, что его оттолкнут. Гоголь не кажется таким человеком, вовсе нет. Но инстинкт самосохранения, что просто подстраивается под суровые реали, нагоняет тревогу. Поэтому Достоевский предпочитает отстраняться сам. Пока он все не решит. Пока не придет к своим выводам. Может, он ошибся...

***

Николай нервно сжимает полупустую бутылку с водой, тут же морщась от противного треска пластика. Он глубоко вздыхает, вставая с пыльного и мокрого бордюра, отряхивая свои брюки, будто это как-то поможет избавиться от мокрого пятна. В итоге парень просто спускает рюкзак ниже, закрывая его и на ватных ногах направляясь в кофейню. В ту самую, где он впервые встретился с брюнетом. Ему нужно отдохнуть и все хорошенько обдумать. Блондин заходить, морщась от звенящих над головой колокольчиков. Голова болит жутко, хотя он, вроде как, не настолько сильно напивался вчера. Балерун вздыхает, проходя за - слава богу свободный - дальний столик, опускаясь за него и кладя рюкзак рядом. К нему тут же подходит официантка, приветливо улыбается, хотя, кажется, от вида Яновского ей становится неловко от собственной бодрости. Николай просит один кофе. Раф. Сегодня у него такое настроение. Девушка шустро уходит, оставляя его в одиночестве. А парень то правда выглядит неважно. К его обычному видуя при котором он встретился с Достоевским ещё тогда, на улице, можно добавить клетчатый шарф в коричневых тонах, что закрывал тонкую шею. И плюсом к этому синяки под глазами, которые не смогла перекрыть его тоналка, которая просто оказалась недостаточной плотности. Нужно купить новую. Глаза красные - от недосыпа, похмелья или слез Гоголь так и не понял. Да, он напился вчера. Не до потери сознания - всего две бутылки коньяка, которые шлифанул красным вином. У него высокая толерантность к алкоголю, так что это вполне уместно. Коля не пил давно. Он в целом был человеком, что старался не пить и не курить, хотя всегда имел дома пару бутылок алкоголя и две рызне пачки сигарет на всякий случай. На крайний случай. Когда уже совсем сдавали нервы, то астматик позволял себе скурить пару сигарет на балконе или выпить пару бокалов вина. Но в этот раз он правда перегнул. А все из-за работы. Он просто ужас как посрался со своей начальницей - Лисой. Они кричали друг на друга, выясняя отношения. И Яновский даже хотел ударить ее, прописать пощечину, но осекся. Именно из-за этого Гоголь сорвал себе голос, из-за этого сейчас носит шарф, будто это как-то поможет. Горло болело, было трудно даже глотать, но горячие напитки немного сглаживали ситуацию. Глаза болели, он не нашел капель дома. Нужно зайти в аптеку. Если так подумать, то все, что у него есть это пластыри и активированный уголь. Ну и сульбатомол с запасом, конечно, как без него. Николай вернулся домой весь побитый. Уставший. С севшим голосом, не сумев связать и пары слов без боли. Он помнит, как тогда вечером просто напился. Швырял тетради и документы со стола, плакал от собственной слабости и от боли. Кажется, соседи тогда были не в восторге, но только потому, что в остальное время Яновский отличается прилежностью и тишиной, они решили его пощадить. И сейчас Николай, любезно отпущенный домой раньше срока той самой Лисой, сидит в кафе. Он ждёт свой кофе, терпеливо, прогоняя события вчерашнего вечера с головы. По пути в кафе он звонил Федору. Гоголь ещё не слышал такого строго тона у него. Он честно старался говорить ровно и не подавать виду, что у него начинается паническая атака. Поэтому блондин оборвал разговор про первой же возможности, хотя сам долгое время названивал Достоевскому. Ему пришлось ещё какое-то время сидеть у края дороги, пытаясь успокоится и привести мысли в порядок. Может у музыканта просто плохой день. Если он так холодно отвечает, то это вовсе не значит, что Гоголь где-то провинился. Разве не так?

***

Достоевский стоит под дверью квартиры и уже начинает нервничать. Яновский звонил вчера, срывающимся голосом стараясь договорится о встрече с ним и попросил зайти к нему. И брюнет зашёл. Ну, как. Он уже около десяти минут стоит под дверью, бессмысленно звоня и стуча, печатая сообщения, но его просто игнорируют. Может, Гоголь забыл о встрече и куда-то смотался? Нет, он не такой. Может, что-то случилось? Кажется, стоя там, Федор продумал уже все исходы от забывчивости балеруна, вплоть до летального исхода. И когда он уже собирается выламывать дверь, по ту сторону неожиданно шуршит ключ, вставляется в замок и отпирает этот яертов ящик Пандоры. Но выдохнуть спокойно и с облегчением брюнет все равно не может. Яновский выглядит просто ужасно. -Извини, можешь проходить,- Блондин уходит в свою комнату, зная, что Достоевский вполне самостоятельный мальчик и сможет закрыть за собой дверь, снять верхнюю одежду и помыть руки без его сопровождения. Когда Федор стоит в ванной, вытирая руки о такое мягкое, мохровое полотенце, он улавливает шорохи из чужой спальни. Должно быть, приводит себя в порядок. Это правда было бы не лишним, выглядел Яновский так, словно только пришел после месячного запоя и все это время толком не спал. И голос у него был просто ужасно тихим и надрывистым. Это беспокоило. Наконец парень вздыхает, проходя в чужую спальню. Николай сидит на краю кровати, низко опустив голову и Федор садится рядом, чуть касаясь его пальцев ладонью. Он видит, что блондин поджал губы, изучая пушистый ковер, думая, с чего начать. -Помнишь нашу первую встречу в кафе?- Достоевский кивает. Он с трудом может понять, о чём идёт речь, ибо говорит балерун явно через силу, но все же слышит его слова. Для четкости Федор подвигается ближе и склоняется, чтобы лучше слышать Яновского. Исключительно по этому поводу, а не потому, что он жутко соскучился, хотел обнять его и одновременно надрать зад за то, что так пугает. -Мне тогда звонил Сигма. Он сообщил, что перед новым годом я уезжаю в Москву. Выступление, каждый год такое. Только обычно одних и тех же людей два года подряд не берут, а сейчас один из наших, кажется, сломал ногу и ещё долго не войдёт в строй,- Парень вздыхает и брюнет уже договаривает за него. -И тебе придется уехать примерно на неделю в другой город, вообще без какого-либо шанса выйти на связь из-за завала работы,- Гоголь кивает и от этого становится почти физически больно. Так глупо вышло. Они встречаются буквально третий раз за жизнь, они не так много общались в чате по ночам и в перерывах между работой и учебой, чтобы так сильно привязаться друг к другу. Но привязались. Это чувствуется. Достоевский вздыхает. Он несмело берет чужие руки в свои, положив себе на голову, пока сам ложится на чужие бедра, лицом к животу, обнимая руками и поджимая ноги, прижимаясь. И Николай улыбается - вымученно, но искреннее. Улыбается, поглаживая музыканта по голове, который сейчас так напоминал ему кота. Такого теплого, такого... Любимого. -Но сейчас мы здесь. Вместе. И у нас ещё есть около недели до твоего отъезда,- В горле повисают слова, которые вряд ли когда-то сойдут с его губ. Слова, те самые три слова, которые он не в силах произнести сейчас. Но, кажется, Яновский все понимает и так и тихо смеётся, продолжая гладить его по голове, расслабляясь. -Да, ты прав. Думаю, у нас ещё есть время для друг друга перед моим отъездом,- И Достоевский прячет лицо, прижимаясь к Николаю вплотную, когда тот целует его в уголок губ. Губы Гоголя мягкие, пухловатые, нежные. И Федор очень рад, что Коля не видет его красного лица, а Гоголь молчит, пока его щеки пылают точно также. И все его внимание приковано к чужим ушам, что отдают жаром и так предательски выдают смущение хозяина. У них есть ещё неделя. Этого вполне достаточно.