Dance until your heart stops.

Сегодня день отъезда Николая. Блять. Эта мысль крутится в темноволосой голове весь этот день. Когда Федор умывался, когда одевался в университет, когда шел на пары, когда сидел на парах. И все это время в голове крутится лишь одна мысль: "Николай уезжает". Конечно, не навсегда. Буквально на одну-две недели и обратно. Но все это время Гоголя просто не будет. Ни рядом с Достоевским, ни по переписке. Просто потому что весь его день будет забит тренировками и другими делами. Даже не смотря на то, сколько раз блондин проклял бедную Лису и сколько раз клал матом всех и вся - он будет выкладываться на полную, изнуряя себя, лишь бы достичь идеала. Федор знает. Он так и будет делать. Его страшит мысль о том, что он может потерять балерун: скорее всего он перестанет питаться снова из-за этих дурацких выступлений, у него астма, а вдруг он забудет лекарство? Конечно, этого не случится. Это просто глупая тревога. Мозгом музыкант это осознает, но сердце все равно в панике трепещет в груди. После пар он будет бежать на вокзал, чтобы постоять с Николаем полчаса и проводить его. Они знакомы так мало. Но уже так зависимы друг от друга. Наверное, люди, что связаны между собой самими звёздами, их осколками внутри прогнивших душ, так и живут. Встречаются в предначертанный момент и больше им не суждено расстаться. Даже, если они будут отдаляться на миллионы километров в секунду друг от друга, они все равно сделают круг и рано или поздно встретятся. Встретятся. Брюнет глубоко вздыхает, закрывая тетрадь и встаёт с места, накидывая сумку на плечо и выходя из аудитории. Обычно он выходит последним, но сейчас протискивается вперёд, топая ботинками по полу, быстро направляясь к выходу. Чем раньше он придет, тем больше времени сможет провести с балеруном перед отъездом. Во время дороги к вокзалу душу терзают мысли. Любовь... Такое глупое чувство. Но, судя по всему, оно самое сильное. Она может быть свойственна даже самым холодным и ужасным людям. Она может заставить изменится, умереть, жить. Любовь слишком могущественна для таких созданий, как люди. Поэтому она делает их влюблёнными дураками. Но это даже не плохо. Что плохого в такой глупости? Наверное, ничего. Всякая глупость опасна. Но запретный плод всегда сладок своим азартом. Гоголь всего лишь уезжает по работе. Он уезжает не навсегда. Даже не в чужую страну. Из Питера в Москву. Всего лишь. Он скоро приедет. Буквально через две недели. У Федора сессия. Он найдет, чем себя занять. Обязательно найдет. Ноги скользят по льду и парень практически падает, но его хватают за локоть и тянут на себя. И Достоевский очень хочет от души послать этого человека, что смел касаться его, но когда перед глазами скользят зауженные брюки, белый свитер, тонкое пальто и белая коса, он осекается. Это всего лишь Гоголь. Гоголь. -И тебе привет,- Хихикает балерун, кидая сумку с вещами прямо на снег, когда его обнимают. Так крепко, что хрустят кости, но он вовсе не против. Лишь обнимает в ответ, шмыгая замерзшим красным носом, прижимая младшего к себе, зарываясь лицом в его волосы. Он пытается впитать в себя этот запах сигарет и кофе с лавандой, пытается согреться о чужое тело. Да так, чтобы след не спадал до его приезда. До того момента, пока он снова не сможет прикоснутся к брюнету. Достоевский обнимает точно также - крепко, как будто даже отчаянно. Будто это и правда их последняя встреча. И он уже чувствует на себе косые взгляды, что сверлят спины и затылки парней, но только фыркает, слегка отпрянул, смотря на чужое лицо. -Ты сколько тут стоишь, придурок?- Достоевский слегка хмурится, но в его глазах плещется беспокойство. Холодные, покрасневшие ладони прикасаются к чужим щекам, таким же холодным, совсем фарфоровым. И музыкант уже не помнит, который раз сравнивает Николая со снегом. У него белоснежные волосы, фарфоровая кожа, он будто светится, сливается своей бледностью с окружением, со снегом, со снежинками, льдом. Он улыбается и шмыгает покрасневшим носом вновь, кладя руки на чужие, смотря в глаза младшего. Тепло разливается от лица по телу, они стоят вплотную друг к другу на вокзале. Федор держит чужое лицо в своих руках, но уже не хмурься. Разглядывает его, стараясь запомнить каждую веснушку. Наконец он достает из кармана телефон и включает фронтальную камеру, отдает телефон Яновскому и обнимает его, прижимаясь щекой к чужой груди. Гоголь лишь хихикает, отводя руку вверх и в сторону, широко улыбаясь и обнимает Достоевского одной рукой, второй фотографируя. Он подозревает, что брюнет будет слишком часто смотреть на фотографию. Но ведь сам блондин тоже будет слишком часто смотреть на свои обои, где стоит фотография со спящим на его диване Федором, что так мило и смешно хмурится во сне. Они оба будут скучать, отсчитывая минуты до следующей встречи на вокзале.

***

Брюнет сидит на крыльце общежития и курит, смотря на небо. Он опоздал со временем и теперь ему уже не откроют. Конечно, он вполне может забраться к Ивану через окно или пойти на квартиру к брату. Но он просто не хочет. Парень опускает взгляд на свою ладонь и сжимает брякающие ключи в кулаке. На ключах был глупых брелок с мемным котом, который выражал свое недовольство гримасой "poker face". Губы тронула улыбка и Достоевский вновь затянулся, поднимаясь с мокрых ступеней и забирая с собой сумку и чехол со скрипкой. Он выкидывает бычок в снег и прячет руку в карман, сжимая холодный металл и покачивая кейсом в пальцах, направляясь прямиком к квартире балеруна. Гоголь отдал ему ключи на вокзале, чтобы тот присмотрел за его квартирой и поливал растения, которых у него было не мало. И, конечно, брюнет не может не воспользоваться таким шансом. Парень идёт, задрав голову к небу, совсем не боясь споткнуться и упасть. Кажется, он знает эту дорогу наизусть. Ноги сами несут его туда, куда ему нужно. На улице холодно, музыкант зарывается красным носом в свой шарф, хотя он не сильно спасает ситуацию. Руки без перчаток покраснели, ноги, кажется, промокли и жуть как замёрзли. Но он совсем скоро будет там, где тепло. Где уютно и комфортно. Где пахнет приятными расслабляющими благовониями, кофе и корицей. Где вещи несут на себе отпечаток своего хозяина и его тепло и запах. Федор внезапно вспыхивает от таких мыслей и оглядывается, как будто поздно ночью он мог быть на улицах не один. -Снова снег пошел, - Тихо вздыхает музыкант, сам для себя озвучивая этот факт, даже не понимая, зачем. И правда - с неба срывались белые хлопья снежинок. Завтра снова сугробы будут... Белоснежный снег мерцал в тусклом жёлтом свете фонарей. С крыш свисали сосульки и отражали от себя свет, с каждым днём нарастая все больше и больше от тающего снега, холода и капающей воды. Дороги и тротуары посыпаны песком и солью, хотя это не сильно и помогает. Брюнет оглядывается вокруг. Тихо. И ни одной души вокруг. Многоэтажки спят, разве что пару жёлтых или разноцветных глаз-окон мерцают светом. Уже многие, должно быть, украсили свои дома, приготовили подарки для дорогих людей и ожидают нового года. Федор грустно улыбнулся. Он снова будет справлять его в одиночестве. Чуя и Дазай давно планировали отметить его вместе на даче родителей Накахары, Сигма уедет вместе с Николаем, Иван поедет к родственникам. Федор там просто не впишется. Никак. В целом, постоянство даже иногда хорошо, да? Сделает себе тарелку бутербродов, посидит до курантов с шампанским, покурит на балконе и ляжет спать. Или продолжит готовиться к зачётам. Потом что после нового года сессия продолжается. А сожалению. Ещё два экзамена ... Он точно сдаст их, но сам факт их наличия ему не нравился. Парень фыркает, заворачивая за угол и находит нужный подъезд, открывая его и проходит внутрь. Он идёт на мысках, сам не понимая, почему, бесшумно ступая ботинками по лестнице. Вот она. Федор стоит напротив квартиры на лестничной клетке третьего этажа и вынимает ключ из кармана, отпирая дверь и заглядывает внутрь. Темно... А ведь он впервые в чей-то квартире без самого хозяина. Не считая Михаила, конечно. Он никогда не забудет, как проснулся из-за того, что Николай и его брат ругаются на счёт того, какой лучше завтрак сделать музыканту. В итоге не сделали никакого, но по крайней мере старшие поладили и Яновский даже не получил по лбу за такие выходки, в отличие от Достоевского старшего. От такого воспоминания брюнет невольно улыбается, запирая за собой дверь и раздевается, проходя в спальню. Кровать Николая... Наверное, блондин не рассердиться, что Федор в его отсутствие будет нагло использовать возможность находиться к вартире, так же? Музыкант хмыкает, оставляя там вещи и проходит в ванную, сразу же залезая под горячий душ. Каеф. После стольких часов на ужасном дубаке горячий душ это просто благословение. Жаль только, что никто его не предупредил, что футболки балеруна ему будут как платья.

***

Музыкант сидит на диване в полусне, укутавшись в клетчатый плед, обнимая свои колени. У его ног на полу стоит бутылка белого вина, на телевизоре - первый канал. Не то чтобы парня сильно уж интересовала банальная речь президента, которую повторяют практически слово в слово каждый год, но нужно хоть как-то уважать традиции. Глаза мечутся к настенным часам. Через две минуты куранты. Брюнет страдальчески вздыхает, и тут же вскакивает на месте, чуть не задев бутылку ногой, когда относительную тишину квартиры разрезает звонок домофона. Достоевский сглатывает, медленно поднимаясь с дивана и тихо ступая, идёт в коридор, по стенке, смотря на дверь. Будет смешно, если это кто-то из знакомых или друзей Николая, которые в итоге в его квартире обнаружат какого-то мелкого брюнета. В дверь снова звонят и Федор морщиться, прислоняясь к дверному глазку. И ему хочется прокричать на весь подъезд не очень цензурное выражение. Руки быстро крутят замки, отпирая дверь и он пинает ее, открывая шире. На пороге стоит Николай, широко улыбаясь. На его волосах блестит снег, парень шмыгал красным носом, держа в руках букет черных роз и какой-то небольшой пакет. Музыкант заметил, что его сумка стоит у ног на полу, но она сейчас волновала меньше всего. -С новым годом, Федя,- Где-то из зала доносится бой курантов, а Достоевский все также стоит на месте, не зная: плакать ему или радоваться. Брюнет шмыгает носом, повисая на шее блондина, крепко обнимая его и прижимаясь, зарывается носом в мокрые волосы, сжимает одежду меж пальцев до скрипа, зажмурившись. -Придурок,- Шепчет, чувствуя, как Яновский опускает букет и пакетик на пол, а после также крепко обнимает его, даже поднимает с пола, кружась вокруг своей оси, смеясь. Наконец музыканта поставили на место и блондин улыбается, смотря в его глаза. Достоевский явно держится на грани слез. Слез чертового счастья. Николай касается его щек холодными ладонями, наблюдая, как Федор к ним прижимается, не скрывая того, что он до ужаса скучал. Как и сам балерун, будем честны. Старший нагибается, поглаживает его по щеке, смотря в самые глаза. Он готов утонуть в этом фиолетовом космосе... -Я тоже скучал, я тоже скучал, очень сильно, -Шепчет Гоголь и мычит, колеблется, прежде чем накрыть чужие губы, мягко сминая их и целуя. Брюнет от такого лишь широко распахнул глаза, чувствуя, как слезы все же потекли по щекам и Николай начинает отстраняться, но он обнимает его за шею быстрее, притягивая к себе, целуя в ответ. Мягко и нежно, так, будто они оба сделаны из самого тонкого фарфора. Но даже не смотря на это в этом поцелуе читается вся тревога, все беспокойство, вся нежность и любовь. Брюнет отстраняется, смотря на чужое лицо, зарывается руками в мокрые от снега волосы, чувствует, как ледяные ладони стирают слезы с его лица. Гоголь красный от холода или смущения? Хотя, наверное, Федор сейчас сам выглядит не лучше, пусть ему и совсем не холодно. -Люблю тебя, придурок. Как ты вообще вернулся, если должен был там ещё до января торчать?- Достоевский мычит и отстраняется, наконец давая Николаю пройти хотя бы на порог собственной квартиры и привести себя в порядок. Он наблюдает, как тот заходит и ставит у входя свои сумки и вещи, протягивает брюнету букет и тот фыркает, но все же принимает его. Но больше взгляд притягивает пакетик, что отдают ему позже. -Что там? -Я тебя тоже люблю, душа моя. А ты разве не рад? Кажется, Лина меня возненавидела, ведь я ежедневно капал ей на мозги о том, что мне нужно вернутся как можно раньше к моему мальчику,- Кажется, музыкант говорит явно не лесные вещи себе под нос, краснея ещё сильнее и ходя за блондином по пятам, пока тот проходит в ванную и моет руки, расплетая косу и выжимая ее от лишней влаги. -Давай я схожу в душ, а потом вместе посмотрим, мм? Брюнет мычит, но кивает и спокойно уходит в спальню, сжимая в руках подарки. Глаза мечутся к своей сумке, где лежит небольшая коробочка для Гоголя. Федор поджимает губы, наконец находя вазу и ставит туда розы, предварительно подлив туда воды. Ждёт, сидя на краю кровати и крутя пакет в руках, пока в ванной журчит вода с душа.

***

Яновский, с мокрыми волосами и прилипающей к телу футболкой, садится рядом, продолжая глупо - но как же красиво блять - улыбаться. Достоевский невольно засматривается на него, прежде чем протянуть свою коробочку, смотря в сторону. Его тревожит то, как блондин может отреагировать на этот подарок. А вдруг не понравится? -Открывай ты первый, - Федор кивает на него и Николай заинтересованно оглядывает обёртку со снеговиками, прежде чем начать аккуратно развязывать ленту. И чем ближе он был к открытию коробки, тем сильнее нервничал Федор. Наконец Гоголь поднимает крышку... И просто замирает, тупо смотря на то, что там находится. Там были новые дорогие пуанты и чокер с гравировкой его имени. Явно работа под заказ. Николай медленно поворачивается к Федору, смотря на то, как младшего уже просто трясет от стресса. -Ты, блять, серьезно? -Тебе не нравится?- Голос понижается до шёпота и блондин спешит быстро помотать головой, начав глупо улыбается. -Я просто слегка так в культурном ахуе. Боже, Федь, это охрененно,- Яновский затаил дыхание, аккуратно доставая из коробки чокер, разглядывая, как в свете настольной лампы переливается металлическая бляшка. "Николай Гоголь⁠♡", мило. Блондин сглатывает и вновь поворачивается к брюнету, протягивая ему этот чокер, убирая коробку с пуантами со своих колен. -Помоги застегнуть,- Федор кивает, наблюдая, как Яновский поворачивается к нему спиной, убирая волосы вперёд и придерживает из рукой, чтобы освободить шею от белых прядей. Достоевский подсаживается ближе, и Гоголь чувствует, как тот горячо дышит ему в шею, покрывается весь мурашками и уже чувствует то, как Федор пялится на его покрасневшие уши. Ловкие пальцы быстро застегивают украшение на шее и прежде чем отстраниться, музыкант невесомо целует балеруна в шею, заставляя его совсем вспыхнуть и невольно вздрогнуть. -Так, теперь твоя очередь, - Шепчет блондин, ощупывая металл пряжки, смущенно смотря на младшего. И от такой картины Федор не замечает, как начинает улыбаться. Его внимание переходит на пакет в своих руках и он открывает его, доставая содержимое. Теперь понятно, почему Яновский был в таком замешательстве сначала. Потому что в пакете лежала бархатная длинная коробочка с таким же чокером, только надпись была: "Федор Достоевский ฅ⁠^⁠•⁠ﻌ⁠•⁠^⁠ฅ". Как же Гоголь и без смайликов? Музыкант глупо улыбается, протягивая чокер Яновскому, чтобы тот позже помог его надеть, пока его глаза не падают на ещё что-то, гремящее в пакете. На бледную ладонь падают серебряные титановые украшения. Среди них была штанга на язык, "банан" на бровь и сережки-клипсы со звёздами. Федор хлопает глазами, а после переводит взгляд на хихикающешо блондина. -Нравится? Я подумал, что тебе на самом деле бы очень пошел пирсинг, так что решил, что это хорошая идея,- Он потирает затылок и Достоевский мычит, разворачиваясь к нему спиной и поднимая волосы. Николай тут же спохватился, помогая застегнуть и его чокер, целуя за ухом. - Можем вместе пойти прям завтра, если хочешь. -Хочу,- Решительно отвечает брюнет и Гоголь смеётся, притягивая его к себе и обнимает со спины, целуя в макушку. Достоевский лишь глупо улыбается, наблюдая за этим ребенком. Да, он счастлив. И он не один в этот новый год.