Все кувырком

*** Задумчивый хрупкий мальчик из далекого уральского городка обожал читать сказки, слушать музыку и верил в чудеса. В Новый год искал подарки от Деда Мороза под елкой и даже не разочаровывался, если не находил загаданного — ничего, быть может, все сбудется в следующий раз. Хотел стать Пинк Флоидом и выступать на сцене. Где-то очень глубоко, под слоями ироничности и сарказма, под маской видавшего виды прокуренного циника, был жив тот кудрявый мечтатель. Он читал историю и рассказывал истории своим ученикам, увлекался уфологией и подрабатывал лекциями. Напивался иногда и фантазировал, что однажды под елочкой он найдет, наконец, свой самый заветный подарок. *** Короткий зимний день грозил закончиться, становилось все темнее, снег валил так, что дороги видно не было — ехать было опасно, если не сказать невозможно. Это становилось проблемой, потому что… потому что рядом сидела еще большая проблема, с которой совершенно непонятно, что надо делать, как разговаривать, разговаривать ли вообще? Ехать можно без слов, а просто так сидеть молча — как-то неловко. А может эта ситуация как раз для того и случилась? В эфире радиостанции радостно щебетали ведущие, поддерживая праздничную атмосферу и Глеб вроде бы прислушивался с интересом. Что бы значило это его настроение? — Мы, похоже, застряли, придется переждать немного. — Да ладно, меня все равно никто не ждет, — Глеб откликнулся почти сразу, он все больше прислушивался к радио. — Ерунду не говори, — Вадим хотел разразиться целой тирадой по поводу того, как ждет и будет рада видеть его дома мама, и что ее дом, это и его дом тоже… бла-бла-бла. Уже набрал воздуха и рот открыл. — Что? Что это? — удивленно распахнувшиеся голубые глаза казались испуганными. Сегодня я печальна, как моя гитара, За черным бархатом укрыты зеркала. Сегодня, мальчик, ты со мною станешь старым… Из чертова радио звучало «Бесаме», Вадим выпустил воздух сквозь сжатые зубы и потянулся выключить, переключить. — Подожди, не трогай! — Глеб перехватил его руку. — Это мои стихи, моя песня. Кто это поет? Почему все это так звучит? — Твоя песня, твоя. Я не виноват, что они гоняют до сих пор песни несуществующей группы… Вадим бубнил, стараясь говорить ровно и сдержанно, но его не слушали. Сидящий рядом человек был похож сейчас одновременно на пьяного, обкуренного и сумасшедшего. Он был весь в звуках, губы шевелились, повторяя слова, на глазах выступили слезы. Вадим испугался не на шутку. — Глеб, тебе плохо? Может водички? — невразумительные жесты в ответ означали, скорее всего, отрицание. — Слышь, мужик, ты можешь мне объяснить это? — Глеб заговорил только после того, как закончилась песня, уставившись на Вадима отчаянным взглядом и тыкая пальцем в экран магнитолы. У Вадима мурашки побежали по коже. Для нарочитого спектакля это было уже слишком. — У тебя белочка? Или головой сильно треснулся? — но он уже понимал, что дело в чем-то другом. — Чего ты добиваешься? Собеседники буравили друг друга горящими взглядами — призрачно голубой против демонически-темного. Они не понимали друг друга совершенно. — Послушай Вадим, или как там тебя, — от такого обращения Вадима даже передернуло. — Я не знаю, что происходит. Возможно, это что-то неладно со мной, и я никак не проснусь, — он говорил теперь вполне миролюбиво. — Могу догадываться, откуда ты знаешь меня, но тебя я вижу в первый раз. И вот это вот, — он ткнул пальцем в панель, — слышу тоже впервые. Мурашки под рубашкой стали размером с кулак. Это был Глеб, но какой-то не правильный, незнакомый. Начиная со штанов и ботинок, совершенно обыкновенных аккуратных темно-синих джинсов и еще более обыкновенных зимних ботинок со шнуровкой и замком, как у всех людей. Без черепов, шипов и заклепок. Без толстенной негнущейся платформы. — Ээй, ты что? — теперь в голубых глазах было беспокойство, а Вадим ощутил нехватку воздуха в легких и легкое головокружение. У этого Глеба не было шрама на подбородке. Того самого, от микрофонной стойки, которая заехала ему по лицу, едва не выбив зубы. Ни намека на шрам на гладковыбритом подбородке… — Ты ктооо? — сил едва хватило на простой вопрос. Сидящий рядом смотрел на наго изучающе-насмешливо, чуть наклонив голову — может это все во сне? — Мы могли бы это сделать километров тридцать-сорок назад, — глаза из-под очков смотрели иронично. — Глеб Рудольфович, преподаватель Асбестовского колледжа искусств. А ты, наверное, родственник кого-то их учеников? — и он протянул руку. Вадим автоматически ответил на рукопожатие и задержал теплую, мягкую руку в своей. — Наверное, я схожу с ума, — это он пробормотал почти неслышно, для себя. И потом погромче, отчетливо, раздельно: —Вадим. Рудольфович. Самойлов. Рука Глеба дрогнула в его ладони. — Это шутка? Жестоко. — Преподаватель колледжа — вот это шутка. Зачет. Глеб выдернул свою руку, полез куда-то по внутренним карманам куртки. На свет появился бейдж — электронная карточка — пропуск, со всеми его данными и фото. — Я такую фигню на принтере напечатаю, заламинирую и готово, — Вадим щурился, вглядываясь в мелкий текст. В ответ точно так же пошарился по карманам и вытащил паспорт. — Разумеется, я просто однофамилец. На большее и не претендую. Вадим давно перестал доверять кому-либо, даже себе. А тут, рядом, был незнакомец с обликом его Глеба и руки у него дрожали, пока он листал странички паспорта. Может он так хорошо играет, может это розыгрыш в смысле «Розыгрыш», и сейчас появится смеющаяся толпа с шариками и букетами. — Мой брат погиб, — сидящий рядом ронял слова слишком ровным голосом, не поднимая глаза от документа и не глядя поднял ладонь в отрицающем жесте, когда Вадим открыл рот вставить слово. — Ему было всего двадцать. Ты не можешь быть им, он не мог бы так поступить со мной и мамой. Это было слишком, голова вскипала от нелепости и невероятности ситуации — Вадим распахнул дверь и вывалился наружу, в мутную снежную действительность. В носу предательски щипало и слезы выбивались то ли ветром, то ли отчаянием. Он зачерпнул горсть снега и растер по лицу, пытаясь вернуть способность думать и рассуждать. Помогло мало. Следующее, что зафиксировалось сознанием, это холод, проникающий под тонкую ткань рубашки и чьи-то руки, трясущие его за плечи. — Слышь, друг! Ну ты чего? Не надо так! Давай разберемся немного с нашими непонятностями.