Все кувырком

Ощущение нереальности происходящего накатывало снежным комом, вместе с метелью за тонкой оболочкой автомобиля. Может быть, он еще не проснулся после вчерашнего? Алкоголь в сочетании с травкой часто приводил к странным результатам, последний косячок явно был лишним. Глеб всегда был резко против закона о легализации легких наркотиков, еще много чего против, но обсуждать с единомышленниками все это было так удобно под рюмочку и разрешенную, мать ее, сигаретку. Холодный воздух и небольшая разминка с расчисткой снега проветрили сознание и запустили соображалку. Лучше бы это был розыгрыш. Жестокий — у него было полно друзей — доброжелателей с извращенным чувством юмора. Сначала возникла мысль, что его разводят на мужчину определенного типа, со внешностью, на которую у него была непреодолимая, сентиментальная слабость. О чем хорошо было известно, но очень мало кто знал причину. Этот подходил идеально, вот только играл свою роль настолько плохо, что Глеб засомневался в своих догадках. И все же этот странно — угрюмый, молчаливый мужик вызывал непреодолимую симпатию. Вот только когда он подсунул документы на имя Вадика, Глеб едва не сломался. Это нечестная игра, вот так бить по самому больному. Ведь он давно смирился, загнал воспоминания, мечты и надежды глубоко в тайники души. А тут так грубо и беспощадно… Еще эта гребанная иллюминация и сирены… Когда вместо хохочущей толпы, радующейся результатам шутки, выглянул только лихой водитель снегоуборщика, в голове снова что-то щелкнуло. Прятать эмоции, которые мешают делу он научился давно, когда остался единственным сыном, старшим мужчиной в семье. Молчать, когда надо, думать и не горячиться. Быстрый на слова, острый язык пускать в дело можно позже и тогда, когда нужно произвести впечатление и расслабиться. Этот Вадим был слишком похож на его старшего брата. Был слишком напряжен и переживал слишком натурально. Краснел, бледнел и руки у него нервно подрагивали на руле. Что-то он говорил о своем брате? С такой горечью… И паспорт странный, все такие, старого образца, заменили давно. Вот только там вся информация совпадала до мелочей. Глеб даже затряс головой. Не мог ЕГО Вадик имитировать свою смерть и уйти от них вот так запросто, чтобы объявиться теперь так неожиданно. Росло смутное ощущение неправильности — он узнавал хорошо знакомые улицы Екатеринбурга. И не узнавал. Слишком аккуратно, слишком чисто. И куда подевались многочисленные щиты и растяжки с рекламой? Немногочисленные билборды — переростки, и все… А Вадим ехал точно к его дому, точнее, к дому его дочери, куда планировала отправиться жена и куда стремился в итоге попасть Глеб. Подчиняясь течению непредвиденных событий, он почти не возражал и не вмешивался в уверенные действия своего спутника. Они поднялись на тот этаж, где дай Бог памяти, была квартира Яны, вот только откуда у этого Вадима ключи?! В темноватой прихожей Глеб не сразу увидел зеркало и свое отражение в нем. Его спутник сказал что-то в недра квартиры, а потом вдруг выпустил пакеты из рук и осел по стеночке на пол, как большая плюшевая игрушка, у которой закончился заряд в батарейках. А потом появилась мама и время остановилось, остатки реальности рассыпались осколками зеркала, которое и зеркалом-то не было. Глеб перестал понимать вообще все происходящее. Во-первых потому, что отражение было не отражением вовсе, а мужиком его лет и с его внешностью, только сильно помятой. Глеб бывал примерно таким, когда болел, или приходил в себя после нескольких дней пьянки, не стригся давно и не брился соответственно. Это его второе я смотрело теперь такими же ошарашенными глазами на него самого, как на привидение. А во-вторых, была мама. Она назвала их всех своими мальчиками и все остальное стало не важно. Мама была настоящая. Почти такая, какой он ее запомнил в последние годы ее жизни, более пятнадцати лет назад. Старенькая, худенькая, седая. С подслеповатыми, бесконечно добрыми глазами. Мама долго болела после смерти Вадика, до конца так и не оправилась и отдавала всю свою любовь сыну, ставшему единственным и его детям, своим внукам — Яночке и Глебушке-младшему. И вот она тут, мама этих двух, еще предстоит разобраться, кто это такие и почему им так повезло. Глеб действовал по наитию, не раздумывая, не засоряя голову ничем лишним в такой ответственный момент. Самое главное — не расстраивать маму. Вадиму хватило нескольких легеньких оплеух и стакана воды от … ээээ… того, другого неприятного типа, наверное, тоже Глеба, чтобы прийти в себя. Более — менее, конечно. Понятно, что не каждый день он видит двух почти одинаковых младших братиков одновременно. Вадим оказался сообразительным и деловитым, быстро вышел из ступора, не стал заморачиваться разборками. Дела закрутились вокруг того, что все же надо достойно проводить Старый и встретить Новый год за приличным семейным столом. Разгрузили пакеты: мама радовалась солениям, вареньям, маринадам и прочим привезенным вкусностям. Глеб не стал излишне сдерживаться, обнимал и прижимался к ней при каждом удобном случае. По некоторым деталям становилось понятно, что Вадим здесь за хозяина, а вот его брат, похоже, приехал в гости и бывает нечасто. Между этими двумя чувствовалась такая напряженность, что прямо гудело в воздухе — с этим предстояло разобраться позже. Вадим хорошо справлялся на кухне, и Глеб увлек своего двойника в комнату — поставить стол. Они меряли друг друга одинаково голубыми глазами, обменивались по делу короткими репликами почти одинаковыми голосами. Мама показала, где найти скатерть и откуда достать праздничный сервиз. Один принялся выполнять, зато второй зачарованно застыл при виде фотографий — они были на стене, на книжных полках, за стеклами серванта. На себя Глеб почти не смотрел — ну что там может быть нового, зато жадно рассматривал Вадика. Поэтому недоуменно замер перед большущим красочным плакатом с раскрашенными физиономиями четырех парней над именем английской писательницы. Одного из них он знал точно: Саша Козлов — друг Вадика со времен школьной музыкальной группы, в которой они играли вместе. Парня с короткой стрижкой опознать не удалось. Длинноволосый брюнет с порочно-демоническим взглядом мог быть только Вадиком, его прекрасным, повзрослевшим братом. Еще одного, кудрявого и лохматого Глеб узнал не сразу, а приглядевшись и признав в нем возможного себя, не знал, смеяться или плакать. Это все же был не он, а тот другой, мрачновато водивший глазами за ним с дальнего конца комнаты. Значит у Вадика, у другого, но все-таки его Вадика, все получилось.