Все кувырком

*** Глеб Самойлов не ждал от жизни ничего хорошего. Достаточно давно, возможно с самого детства. Это отражалось во внешнем облике, сквозило в каждом его слове и жесте: на интервью с журналюгами, на встречах с поклонниками. Общался он это с неохотой, как будто из-под палки; в этом случае палкой выступал его директор, который настойчиво уговаривал, что надо общаться, надо выдавать информацию, надо отсвечивать и светить. И фотографии получались соответственно с кисло — отрешенной физиономией, в лучшем случае перекошенной вымученной улыбкой. Иногда, в хорошем настроении он упоминал, что еще надеется на возможность Чуда, что оно есть, может случится, где-то, когда-то… Глядя на него, в эти слова верилось с трудом. Сам себе он бы ни за что не признался, но, почти задушенные жизнью и алкоголем, надежда и вера погнали его в путешествие домой, за той самой новогодней сказкой. К ма-ааме и одному однофамильцу, который все-таки был его братом. То есть, только к маме. Мыслей, что брат раскается, повинится, бросится к нему в объятия и снова будет его, только его братом, другом, коллегой, единомышленником, няней, любовником — не было… Пока что Вадика просто не было дома, и Глеб в гордом одиночестве радовал маму хорошим аппетитом, опустошая один из салатников со своей любимой селедкой под шубой. Под рюмку водки, отказаться от которой не хватило сил, потому что надо же проводить уходящий год! Глеб не решался расспрашивать, а мама молчала как партизан насчет того, куда подевался старший, и появится ли он вообще. Она даже уложила младшего поспать, отдохнуть с дороги, чтобы быть бодрячком к праздничному вечеру. Как не отнекивайся, но с мамой лучше не спорить, и он прилег — на удобную кровать со смешной подушкой-обнимашкой во весь рост и провалился в сон почти моментально. Может потому, что это была комната Вадика, наполненная его аурой, вещами и инструментами, но именно он и приснился Глебу. Во сне этот балбес вляпался в неприятности, и Глеб помчался его выручать. Ночные клубы, сомнительные квартиры, темные подворотни, сырые подвалы — все, скорее, из его собственного богатого опыта, перенесенное на Вадика. Беспокойство, совершенно иррациональное стремление защитить, отвести беду вылезли из закоулков подсознания вопреки всем установкам разума. Глеб проснулся, разозленный на себя и на брата, который возбудил ненужные мысли и эмоции. И где его носит до сих пор, интересно? Хотел спросить у мамы, не звонил ли, но шум в прихожей заставил досадливо поморщиться и облегченно выдохнуть. Ноги сами шагнули из комнаты туда, где зазвучал голос Вадика. Все такой же красивый, черт, и неуклюжий — запутался в его небрежно поставленных ботинках, уронил все и сам свалился. Зачем он еще кого-то притащил? Глеб переводил взгляд с одного на другого с досадой возрастающим недоумением. В глазах брата сквозила паника, а во внешности гостя было что-то такое странное, не понятное. Пока они вместе поднимали Вадика, разбирались с одеждой и пакетами, поглядывали друг на друга с мрачным недоверчивым любопытством. Чувства, наверное, были схожими: каждый видел в другом свое отражение в чуть искаженном, кривом зеркале. Самое непонятное, что мама, как ни в чем не бывало, очень спокойно принимала объятия и поцелуи незнакомца, беспорядочные и эмоциональные, называя своим мальчиком. Вадик в ответ на тычок и вопросительный взгляд пробурчал совершенно непонятное: — Только не спрашивай сейчас ничего. — Что за шоу двойников? Ты совсем умом тронулся? На шипение Глеба устало повел глазами. — Да. Тронулся. Он — это ты. Думай пока, что хочешь, только заткнись. — Затрахал командовать, — Глеб привычно вскипел, и даже открыл рот, чтобы высказать все, что он думает о старшем небрате-однофамильце и его глупых затеях. Но мама была в опасной близости, увлекая сыновей за собой, и он захлопнул рот — нельзя расстраивать маму, она может испугаться в этой странной ситуации. Странный незнакомец оказался очень шустрым, Глеб едва успевал следить за его перемещениями и действиями. Сначала он попытался помочь Вадику на кухне, но моментально переключился на хлопоты мамы по сервировке стола. Бесил жутко, везде успевал быстрее, всюду совал свой нос, и голос у него был противный, приторно-сладкий… Водянистые глаза за стеклами тонкой оправы жадно шарились по стенке и полкам с фотографиями. У Глеба были похожие очки, теоретически неубиваемые — подарил кто-то из поклонников, из титанового сплава, с облегченными небьющимися стеклами. Он потерял, забыл их в первую же неделю, хрен знает где… Двойник рассматривал картинки и только что слюнки не текли с удивленно приоткрытого рта. И губы у него тоже противные, сухие и тонкие… Что же так долго можно было рассматривать на дурацком старом плакате? Как будто почувствовав недобрый взгляд и сочащееся недовольство, чужак обернулся и встретился глазами со своим «оригиналом». Его явственно передернуло — не так просто видеть себя со стороны, это совсем не так, как в зеркале. Особенное если не привык смотреть многочисленные записи самого себя на разных выступлениях. Хотя, может быть, он сравнил молодого лопушка с плаката и его сегодняшний суровый образ? Глеб не строил иллюзий насчет своего облика — двойник выглядел получше. Постройнее, посвежее, порумяней и белее, бл… Однофамилец знал, чем уколоть… А Вадька с утра, наверное, не ел ничего — где он там мотался. Судя по некоторым замечаниям этого … гостя, они попали в снежные заносы по дороге. И выпить бы не мешало, все же надо проводить старый год. Глеб только думал, а его искаженная копия уже умотал на кухню, надо полагать, в попытке помочь. Наивный — Вадик в свою зону действий так просто не пустит. — Мамуль, мы перекусим немножко, ты с нами? — Давайте сами, я «Иронию судьбы» пока посмотрю. *** Вадим возился на кухне, в фартуке и с ножом, со смешной оттопыренной губой он воплощал собой отрешенную сосредоточенность. Наверное, его мысли были очень далеко, потому что он не увидел подошедшего и вздрогнул, когда Глеб положил руку на его плечо. Двойник возился с открывашкой над трехлитровой банкой с ассорти из огурцов, помидоров и перцев. Вадим поднял глаза — Глеб знал такой взгляд, из тех редких случаев, когда у старшего не было никаких вразумительных мыслей, и даже слов, которые сошли бы за умные на крайний случай.