Все кувырком

Вадим проснулся с ощущением давно забытого, потерянного в суете и заботах настроения Нового Года. Как будто под наряженной елкой ожидают тщательно запакованные в шуршащую нарядную бумагу Радость и Надежда, Счастье и Любовь, Детский смех и Мамина улыбка. Чудо просто так, для всех. Открывать глаза было страшновато, не хотелось отпускать сны и впускать реальность. Он выглянул по-хитрому, их-под ресниц — и ничего не случилось, Новый год вроде бы не улетучился. Вполне материальное Чудо дрыхло перед компьютером, задрав ноги на стол; вихры торчали в разные стороны из-под оголовья наушников, кресло чуть покачивалось, экран мерцал, как огоньки елочной гирлянды. Вадим матюкнулся тихонько сам на себя — как же так он вырубился, оставив гостя одного. Хотя, он вроде бы брат, выглядит как брат и уже воспринимается, как брат. И пьет тоже, как брат — на полу обнаружились две пустые бутылки, хорошо, что не валялись под ногами. От печенья и винограда тоже ничего не осталось, кроме крошек и веточки на тарелке. Для настоящего брата все было неправдоподобно аккуратно, ничего не разбросано и стаканы стояли рядом в сторонке. Вадим не удержался от довольной улыбки — один из стаканов был наполовину полон, заботливо прикрыт квадратиком печенья и приглашающе украшен сверху тремя виноградинами… *** Глебу снились беспокойные сны, в которых он снова летал — небо, звезды, огромный диск Луны, который надвигался, приближаясь так, что становились видны все оспины кратеров. Потом все закружилось, превращаясь в сверкающий шар над головой, переливающийся яркими огнями, музыка била басами по ушам, и веселая толпа танцевала, скакала и подпевала группе на сцене. Сам он орал со всеми и радовался, как мальчишка, потому что имел возможность проникнуть за кулисы после концерта, чтобы увидеть музыкантов вблизи и даже попросить расписаться на плакате — для себя, жены и детей. Пробуждение сопровождалось противоречивыми чувствами — гордостью за себя, что он пообщался с настоящей рок-группой, которая приехала с концертом в родной Асбест. Вот только ни жена, ни дети не разделяли его любовь к такой музыке — для кого он так старался с автографами? И какая же была группа: Пинк Флойд, Наутилус Помпилиус или Агата Кристи? Какая такая Агата? При чем здесь автор детективов? Глеб протирал глаза в полном раздрае, пытаясь сосредоточиться и собраться с мыслями. Вроде бы он напился и поссорился с женой? Или наоборот, поссорился и напился? Путались причинно-следственные связи, но было что-то еще, странно-волшебное, сказочно-страшное. Взгляд пробежал по потолку, спустился вдоль полузадернутых штор к подоконнику и виду из окна. Он должен быть у дочки в Ебурге — память услужливо подсовывала факты не совсем проснувшемуся сознанию. Фотография дочери в рамочке на стене, попавшаяся на глаза, вписывалась в эту теорию. Вот только мужчина рядом с Яной не был похож на ее мужа. Глеб рывком сел — в вертикальном положении голова заработала, мозги зашевелились, включая память. Ночные грезы отодвинулись в сторону воспоминанием о другом сне, в котором есть еще один Глеб и живой Вадик, его старший брат. Если он не спит, если был не сон про сон, то он может быть только в двух местах — все-таки у дочки или… или у мамы. Глеб слетел с дивана со всей возможной скоростью и с грацией слона, нашел очки на столе рядом с ноутбуком — все сразу стало очень четким. И все же поплыло перед глазами, так, что он вынужден был плюхнуться в кресло. Он действительно в том мире, где есть мама, Вадик жив-здоров и кроме всего прочего — он звезда, а точнее, звезды они… А со старшим братом они вчера пили портвейн. С запоздалым раскаянием Глеб вспомнил, что выпил почти все один и оглядел стол — там не осталось никаких следов, оставленных ночью: ни бутылок, ни стаканов. Вместо этого он обнаружил термокружку с прилепленной бумажкой. «Выпей это» — к надписи внизу был пририсован смешной человечек. Там оказался кофе, крепкий и сладкий, совсем такой, как он любил. — Глебушка, сынок, уже проснулся? — мамин голос из-за приоткрывшейся двери заставил быстрее шевелиться. Он выбрался из кресла, захватил с собой кофе и вышел из комнаты. — Доброе утро, мама, — голос дрогнул от этих простых, давно забытых слов. — Какое там утро, день уже. Ко мне подруга пришла, сейчас обед тебе разогреем. Глеб вежливо раскланялся с пожилой женщиной, рассматривающей его с любопытством и осуждением. Если их не остановить, то закормят до невозможности. — Не надо, спасибо, я не хочу ничего, только бутерброд себе сделаю. Мама посмотрела на него, как на ребенка, почти совсем, как в детстве, когда он капризничал, привередничал и не хотел есть то, что дают. Поэтому надоооо было побыстрее перевести разговор. — А где Вадик? — Он тебя не дождался, умчался по своим делам, — мама деловито прошагала к серванту и достала оттуда телефон. — Просил позвонить, если захочешь, когда проснешься. — Да, мама. Спасибо, мама. Конечно позвоню, прямо сейчас. — Глеб почти не запутался, забирая телефон и кофе с собой на кухню, разворачиваясь и усиленно кивая напутствиям вдогонку, чтобы не забыл покушать. *** Вадим ответил почти сразу: — Привет, добрый день. Уже проснулся? Как самочувствие? — Все хорошо. Спасибо за кофе. Извини, я один выпил почти все… — Ты выпил, я захмелел, — и такой знакомый смешок на другом конце. — Что делать планируешь? Снова на фан-сайтах сидеть? — Нуу… — Глеб именно этим и собирался заниматься — Понятно. Хочешь со мной в студию? Посмотришь, послушаешь… — Спрашиваешь?! Конечно! — Сколько тебе на сборы надо? Полчаса хватит? Спустишься вниз, я закажу такси. Хотелось сказать, что готов мчаться прямо сейчас, только штаны подтянуть. Но все же надо хотя бы умыться. — Хватит, я быстро. Он успел и умыться, и побриться, и даже дожевать бутерброд. Поцеловал маму, которой не потребовалось особых объяснений — она выглядела даже довольной, и Глеб примерно понимал, почему. Из окна машины дневной город показался еще более чужим и незнакомым. Слишком нарядным, слишком чистым и пустым. Доехали быстро, только таксист подозрительно часто посматривал на своего пассажира в зеркало заднего вида. У Глеба возникло странное чувство, что все вокруг видят и знают, что он пришелец из другого мира, чужак. И сейчас этот здоровенный мужик за рулем заблокирует все двери и не выпустит его, сдаст куда надо для проведения опытов, в лучшем случае ограбит и побьет… Даже если отбросить мрачные фантазии, то он точно его не выпустит без оплаты; а налички нет, и вообще, хрен его знает, деньги здесь такие же или нет. Машина притормозила у какого-то здания, и в подтверждение всех опасений водитель развернулся и что-то спросил. Из всего набора слов Глеб услышал как через вату лишь слово «можно», как будто тот говорил на иностранном языке или жевал жвачку. — Подождите, сейчас, только позвоню… — он бормотал что-то еще, тыкаясь в свой телефон в безуспешных попытках найти нужный номер. Но гаджет также был из другого мира, в котором не было ни Вадика, ни его контактов. До паники было далеко, не в его правилах паниковать, но нарастало досадное, почти детское чувство страха от потерянности в незнакомом месте. Глеб поднял голову оглядеться в надежде на любую постороннюю помощь. К авто как раз приближался одинокий прохожий, оскальзываясь на обледенелом тротуаре. Зловещая улыбка таксиста стала еще шире и захотелось зажмуриться… Дверь распахнулась. Вадик в толстой вязаной шапке, замотанный шарфом, в куртке нараспашку был едва узнаваем и до смешного похож на армянина с рынка. — Спать здесь собрался? — шутливый голос прозвучал музыкой, гимном освобождения. — Мне расплатиться нечем, — Глеб с облегчением ухватился за протянутую руку, выбираясь наружу. — Не волнуйся, уже все оплачено, — Вадик помахал телефоном. — Пошли, я тебе потом расскажу. — Да понял я, понял. Приложение, карточка… — Бессонная ночь, похмельный синдром… Братья переглянулись, обменялись шутливыми пинками. — Эй, мужики! — оклик таксиста заставил их обернуться. — Че? — откликнулись в один голос, и Вадик уточнил уже отдельно — Проблемы? Оплата не прошла? — Да неее! — тот замахал обеими руками. — Автограф все-таки можно? — К-какой автограф? — Глеб в замешательстве застыл на одном месте, зато Вадим сразу развернулся. Обрадованный водила подсунул ему ручку с блокнотом просияв счастливой, и вовсе не зловещей улыбкой. — Глеб! — они улыбались оба, но Вадик с каким-то напряженным сомнением приглашающе мотнул головой. — Распишись… От удовлетворенного таксиста они удалялись почти бегом, скользя и хватаясь при этом друг за друга. До незаметной двери в торце здания добрались быстро. — У меня никогда не просили автограф. Может, не надо было расписываться за… не за себя? — они шли по коридорам и лестницам, спускаясь куда-то в цоколь здания. — А ты бы хотел в красках расписывать историю своего появления здесь? Не бери в голову, расписался, так расписался. Кстати похоже… За дверью с кодовым замком скрывался таинственный, волшебный, фантастический мир студии звукозаписи. С фотографий и плакатов на стенах смотрели знаменитые музыканты, легенды рока: Пантыкин и Белкин, Настя Полева, Бутусов и Нау в полном составе, Пикник, Чайфы, Алиса… Глеб знал не всех, но мурашки побежали по спине, когда в этих рядах он увидел портреты братьев Самойловых. Вадик, топавший вперед как ни в чем не бывало, скрылся из виду, то ли за углом, то ли за одной из дверей. В повисшей пустой тишине глаза со стен смотрели осуждающе на чужака, зачем-то вторгшегося в их особый мир. — Глебсон, ну где ты застрял? Иди сюда. Голос брата должен был развеять высокопарную торжественность этого места, но получалось наоборот. Вадик был частью этого мира, более того, он его создавал. Вместе с чувством братской гордости у Глеба росло чисто фанатское восхищение. В комнате, где они оказались, было тесновато. Небольшой диванчик, несколько стульев, горшок с фикусом на маленьком столике, панель телека с приставкой и стандартный рабочий стол с ручками, фломастерами и всякими бумажками в наборе. И со смешной табличкой: «Мой стол — мои правила» — Это твой кабинет? — Даа, — у Вадика так и осталась манера наклонять голову, чуть важничая. — Здесь можно иногда спрятаться, — в его шутливом тоне слышалась нотка печали. — Давай куртку, — свою он уже пристроил на вешалку в углу. Еще и переобулся, надев кроссовки вместо ботинок. Все это походило на ритуал перед каким-то таинственным действом, и Глеб немного засмущался, чувствуя себя не в своей тарелке. Вадик, как будто ощущая его нерешительность, посмотрел испытующе и подтолкнул к двери. — Пойдем. За следующей дверью пряталось все самое интересное. Столько гитар сразу он видел разве что в музыкальном магазине. Но здесь у каждой была своя история, длинная или не очень. Фендер Стратокастер, Гибсон Тандерберд, Лес Пол, Ямаха; разной формы и цвета, одна даже с двумя грифами — ровными рядами, каждая на своей подставке. Для концертов и для работы в студии, для студийных записей — для разных песен разные. У Глеба пальцы шевелились попробовать, но были еще и синтезаторы — один за другим, в несколько рядов, на разных уровнях. Он осторожно двигался среди всей этой красоты, не решаясь прикоснуться, уже не слыша, что говорит брат. А Вадик стоял, прислонившись к дверному косяку и улыбался. Как будто не было этих лет без него, и оба снова в начале пути и еще можно мечтать. — Чтоо? — Хочешь попробовать? — А можно? Широкий приглашающий жест рукой был ответом.