Все кувырком

*** Глеб застыл, оглушенный концентрацией эмоций внезапного признания. Он сам не решился, просто постеснялся высказать все то же самое, почти такими же словами. Младший ребенок, в недобрый час ставший единственным, давно запрятал свои чувства за ширму ироничного спокойствия с налетом цинизма. Вместе с братом давным-давно он потерял мечты и надежды на то, что так волшебно осуществилось в этот день. Смущенное молчание Вадим понял по-своему; наверняка у него были причины видеть все далеко не в светлых тонах. Он как-то потух и сник, отступил и отвернулся, слишком сосредоточенно закуривая. Старался не смотреть, но нет-нет, да и бросал мимолетные взгляды в сторону своего спутника. — Вад-диксон, т-ты не понимаешь! — Глеб даже заикался от наплыва чувств. Он упрямо задрал подбородок и покрутил головой, скидывая оцепенение. — Ты никогда не был один. Что бы там между вами ни произошло. У тебя есть брат, и у него есть ты. И мама. А я..., — комок в горле не проходил и фразы получались рублеными. — Я третьи сутки, как в сказке, и не могу проснуться. И не хочу, и боюсь. Вадим теперь смотрел, не отрываясь и огонек сигареты дрожал в его руке. — Не знаю, что будет дальше, но сегодня — это было нечто! Я так благодарен тебе за этот день! — Глеб захлопал себя по карманам, но в вытащенной пачке Мальборо нашлась только одинокая зажигалка. — Дай … э-ээ, — он постучал пальцем о палец сигаретно-хватательным жестом, больше похожим на изображение ножниц. Как в замедленной съемке один поднял руку, а другой перехватил тлеющую палочку сигареты, жадно затянулся несколько раз и вернул обратно. Вадим как ни в чем не бывало сунул ее себе в рот и так же нервно вдохнул ароматный дым. От этих простых действий у Глеба внутри что-то щелкнуло, как будто выключая все напряжение момента. Он шагнул к брату, сокращая все оставшиеся дистанции и молча уткнулся лбом в его плечо. Спустя мгновение почувствовал надежную тяжесть его руки на себе, взволнованное дыхание и теплые губы где-то между ухом и шапкой. — Пойдем домой, малыш. Хватит тут мерзнуть. *** Эту ночь они почти не спали. Стараясь преодолеть возникшую между ними неловкость, оба настолько увлеклись, что все прошло само собой. Сначала Вадим сыпал инструкциями, где что лежит, от лекарств до запасов пельменей. Наговорил на столько, что хватило бы на год, как будто уезжал не на двое суток, а на неделю минимум. Глеб старательно изображал внимание, но явно переиграл, потому что брат внезапно рассмеялся и махнул рукой. — Да ладно, что я тебе, как маленькому… Если что — позвонишь. А вообще, мама сама все знает. Он сделал еще одну попытку оставить гостя одного в своей комнате, а самому уйти спать на диване, но это снова не удалось — Глеб очень постарался. В продолжение разговоров о музыке начал задавать вопросы о концертах, турах по стране, технических тонкостях — о чем угодно, лишь бы отвлечь Вадика от подушки и одеяла, который он намеривался прихватить с собой. Тема оказалась благодатная, оставалось чуть поддакивать с умным видом. На самом деле, там столько нюансов, о которых большинство людей не знает. Слова брата звучали романтикой путешествий и гастрольных приключений, отголосками оваций огромных залов, бременем звездности и грустью мимолетных романов — всего того, о чем они когда-то мечтали. В реальности — это большая работа и как здорово, когда в нее влюблены так, как Вадим. Про звук и все, что связано с ним и его обработкой он мог говорить бесконечно. Тот, другой младший брат и коллега по общему делу, наверное, тоже в этом неплохо разбирался. Но не этот Глеб — для него полузабытые за ненадобностью и вовсе незнакомые технические термины и понятия были как волшебные заклинания. Зато старший брат остался по прежнему самым продвинутым, самым искусным властелином и повелителем инструментов, звуков и всяких связанных с этим железок. Ночь сменилась днем незаметно, просто пролетев как один миг. Глебу казалось, что он только-только закрыл глаза, буквально на минутку — и вот уже дневной свет пробивается сквозь легкие шторы на окне. И Вадик, как будто и не ложился, тенью сновал по комнате. — Извини, я тебя побеспокоил? — он спросил чуть виновато, заметив побуждение своего гостя. Глеб отрицательно замотал головой в ответ, принимая вертикальное положение и усиленно протирая глаза. — Так бы каждый день просыпаться… Наверное, он сказал вслух то, что было первой вразумительно мыслью, потому что Вадик заулыбался. Он сразу преобразился, расцвел, как солнышко, с лучиками из уголков глаз; не хватало разве что неистребимого румянца на щеках как раньше, когда-то давно. — Надо собраться, складываю вещи, это всегда проблема… — О да! Тебе помочь? — Разве что морально… — Вадим снова развернулся к шкафу. — Столько лет, всегда одно и то же… С полок извлекались штаны и джинсы, рубашки, толстовки, футболки. Придирчиво рассматривались, примерялись прикладыванием к разным частям тела, возвращались обратно на место или отправлялись поближе к дорожной сумке. — Каждый раз клянусь не брать ничего лишнего и каждый раз набираю кучу ненужных вещей, — Вадик комментировал со смехом. — А вдруг штаны порвутся? Это мой кошмар. Где я буду там искать? — Кажется, ему просто не с кем было поделиться своими опасениями. Этот Вадик остался таким же шмоточником и модником. Глеб устроился поудобнее, чтобы не мешать и наблюдать. — Трусы, носки собрал? — Да. — Мыльно-рыльные принадлежности сложил? — Угу. Дежавю: старший брат собирается в свой институт после каникул. А младший изо всех сил не мешается и уже скучает. — Презервативы не забыл? Косой взгляд со смешком в ответ — Вадим едва ли помнил маленькие эпизоды столетней давности. Сколько таких сборов было в этой его жизни вместе с братом… В зазевавшегося Глеба прилетел скомканный свитер, прямо в голову, теплый и мягкий. Его было приятно прижать к лицу, скрывая сентиментальные чувства, наворачивающие от воспоминаний слезы, и медленно, театрально завалиться. — Ей, там, на корабле! — Вадик тихонько похлопал по ноге, оставалось лишь словить его за руку и потянуть. Пыхтение, сопение и смех — взрослые солидные мужчины возились, как мальчишки. Вадик позволили уложить себя на лопатки, поддаваясь. На какое-то время Глеб оказался сверху, нависая над ним, глаза в глаза. Серо-голубые против бархатно-карих. Вадик жмурился расслабленно, как большой кот, но словил взгляд и стал серьезным. — Сдаюсь! — он освободился и перекатился к краю, дотянулся до сумки. — Держи, — протянул конверт. — Здесь симка для тебя, наличка, карточка. Запиши код, или запомни. Где твой телефон? Давай сразу поставим, проверим… Глеб не успевал даже слово вставить, послушно выполняя быстро сыплющиеся команды. Все заработало, все номера и коды были забиты и записаны — Вадик еще добавлял пояснения, а сам утрамбовывал вещи и одевался. Все закрутилось еще быстрее после телефонного звонка, он был как вихрь: дособирался, распрощался и умчался. Глеб только хлопал глазами и крутил головой, стараясь не попадаться на пути, а мама, наверное, привыкла к такому. — Глебушка, ты за меня не волнуйся, занимайся своими делами. А если что-нибудь захочешь, только скажи, — в ее голосе было полнейшее спокойствие. — Мамочка… — не зная, как выразить всю свою тоску и любовь, боясь испугать, Глеб обнял ее, прижался осторожно и зажмурился. — Можно, я буду тебе помогать? Договорились, что будут делать все вместе. Для начала позавтракали и провели ревизию в холодильнике — пришли к согласию, что на сегодня всего хватит. Эта мама казалась чуть другой, более сильной, уверенной, самостоятельной, но все такой же заботливой и любящей. Глеб устроился так, чтобы не терять ее из виду с ноутбуком, наушниками и большой чашкой кофе. Он предпочел бы к этому набору что-нибудь покрепче, но … Но следовало бы попытаться запихнуть в себя побольше информации — кто знает, сколько времени отведено ему в этом интересном мире. Может быть, он не зря столько занимался и ему наконец-то пригодиться его скорочтение и умение концентрировать внимание. А для этого желательно иметь трезвую голову. На воспоминания Петра Мая хватило половины «Второго фронта» — показался интересным взгляд на знакомые события и факты со стороны другого человека. Книга Карасюка оставила смутное впечатление вторичности, как дайджест всего того, что он уже успел прочитать. Последние страницы пролистывались под «Декаданс» и контрастировали своей мрачностью с красотой музыки. Или наоборот — Глеб запутался в ощущениях. — Сынок, может мы пообедаем? — мамино прикосновение вернуло его на землю из полета по фантастическим облакам чужой жизни. Она смотрела своими ласковыми глазами и не возражала против того, что он почти все делал сам — доставал, разогревал, позволив ей лишь расставить тарелки. — Мамуль, у тебя ведь есть старые фотографии? — Конечно. Как раз с Вадиком не так давно разложили все по альбомам. — А можно…? Следующие несколько часов были восхитительны. Мамино тепло, ее негромкий, воркующий голос действовали гипнотически, погружая в воспоминания, которые уже не казались чужими. Семейные фото были знакомы до самого дальнего родственника, как будто вытащенные с антресолей его квартиры в Асбесте — он давно хотел разобрать их, да, к своему стыду, так и не собрался. И вот они теперь плывут перед глазами, старательно рассортированные по годам, подписанные кое-где рукой старшего брата. Следующий альбом был посвящен только братьям, от детсада до школы и Вадикова института. Снимки на разворотах, вместе и по отдельности, так же разложенные по годам, рассказывали об истории их взросления. И снова часть из них была хорошо знакома — до определенного момента. Такого не найдешь в альбомах выпускников, слишком официальных и серьезных. Не всегда четкие, любительские черно-белые, фото подростков и юношей, которые не прочь иногда подурачится, любивших жизнь, обожавших музыку. Со школьных дискотек и вечеринок, со стройотрядовских будней и шефских концертов институтской группы Вадика. Даже с КВН — о чем этот Глеб ничего не знал. Вадик — серьезный и отрешенный, занятый своими инструментами и техникой, вдохновенный и сосредоточенный на выступлениях. На большинстве общих фото все где-то внизу, или за спинами товарищей, видно, что не любитель позировать. Глеб любовался братом, почти не обращая внимание на свои фото, не ожидая найти там ничего интересного. Тот, другой, только резал глаз, напоминая, что ему досталась совершенно иная жизнь. Вот только почему на многих фото рядом с улыбающимся Вадимом соседствует недовольно-снисходительно лицо его брата? — Мама, а каким я был в детстве? Когда Вадик учиться уехал? — Ты был тихим мальчиком, весь в своих книжках… Вряд ли мама помнит подробности, едва ли знает, что творилось в душе подростка. Она просто любит... Он и сам помнит только остроту одиночества, чувство потери брата, друга, единомышленника, с которым можно было поделиться фантазиями и надеждами. И радость нечастых встреч на праздники и каникулы. До того самого момента, когда все изменилось необратимо… Но в этом мире было же все иначе?! От маминых альбомов снова к компьютеру, снова просмотр многочисленных фото, интервью, концертов. Целая жизнь перед глазами в ускоренном формате. Чужая жизнь — Глеб поймал себя на мысли, что смотрит, как посторонний, на людей, которых он совершенно не знает. Двое странных лохматых чудиков с потрясающими песнями, множество слов из которых можно найти в его старых, запылившихся тетрадках. Конечно, не все, не так, но родом оттуда, из детства, записанные наспех ночью, в смутных чувствах тоски, грезах любви, мечтах о невозможном… Глеб открывал для себя магический, волшебный Мир группы Агата Кристи.