Все кувырком

*** Вадим давно не чувствовал себя так умиротворенно, уже который день, не считая мелких происшествий. Точнее — простуда и общее недомогание еще давали о себе знать то слабостью, то ознобом, но на сердце воцарилось забытое ощущение равновесия. Температура спала, горло не беспокоило, и голова была очень легкой. Рядом с Глебом было так хорошо, что думать о чем-либо другом не хотелось. Бесконечно приятны были его прикосновения, несущие потоки энергии, пронзающие как током, особенно тогда, в ванной, до искр из глаз. И не кончается пытка, сладкая пытка его близости… Напиться не получалось, как будто весь хмель доставался другому. Алкоголь в этот раз действовал как-то по-особому, просветляя мысли и вводя в состояние возвышенной эйфории. Временами казалось, что сознание покидало тело и наблюдало за всем происходящим со стороны. Болтать обо всем, и ни о чем, без напряжения и задних мыслей, как можно только с ним, родным маленьким умником. Следить за полетом мысли и гордиться, что это его брат. Мимолетно накатывало ощущение дежавю — он точно уже слышал все это, только очень давно, когда Глеб в очередной раз выпускал на волю демонов своих безумных фантазий. Сам пугался и расстраивался. И искал помощи у самого близкого человека и безотказного защитника. Вот бы все проблемы можно было решить обнимашками и шутливым обещанием жениться, когда вырастет… И снова Глеб в его объятиях, жмется так доверчиво, бурчит неразборчиво, вздыхает тяжело и затихает. Он такой взрослый, что уже почти старый — но все равно его маленький, любимый брат. Как и тогда, всегда. *** Глеб чувствовал что-то неладное, неправильное, как во сне, когда бежишь, и не успеваешь, вязнешь и не можешь выбраться из липкой паутины видений. Голова такая тяжелая, до гула в ушах, не поднять, не оторвать… Глаза едва удалось открыть, но яснее не стало, лишь мутные тени от не выключенного телека по стенам. Заныло ухо, как будто он лежал на нем целую вечность и казалась онемевшей неудачно подвернутая рука. Органы чувств включались чуть быстрее, чем мозг — нос щекотало блядской смесью ароматов: коньяка с чем-то сладким, влажной ткани с парфюмом на теплой коже разгоряченного тела. Удалось приподняться чуть-чуть, и сразу побежали жгучие мурашки; похоже, вместо подушки у него была чья-то рука, точнее подмышка, укромное место между плечом и грудью, наполовину прикрытое махровым халатом. В поле зрения ненароком попал темный пятачок соска — не было сил удержаться, чтобы не достать, лизнуть, засосать его, как сладкую конфету. А потом уже потянуться выше, к губам, пытаясь вспомнить, как и к какой бабе его занесло на этот раз… *** За много верст от одного Глеба очень похожий, но другой, завис в глубокой прострации над своим планшетом. Гаджеты давно и незаметно стали для него друзьями, заменившими не только реальные, физические музыкальные инструменты, но и живых людей. А чо? Всегда рядом, есть не просят, не напиваются в зюзю, как некоторые, и не нудят, если он сам выпьет лишнего. Можно поругаться и наорать, ведь устройство в ответ не даст пинка, не будет упрямо убеждать, лишь вежливо и согласно промолчит, делая свое дело. Главное — не забыть вовремя заряжать и не потерять проводки, переходники и адаптеры, а то беда-беда. Только что он записал свое очередное, свежесочиненное произведение, послушал пару раз и поморщился. Но рука не поднялась стереть это создание, представлявшееся ему почти живым существом из удивительного племени москвариков. Мелодии в голове рождались роем, но электронные инструменты и программы плохо подчинялись, вызывая досаду. Невольно вспоминалось, как у некоторых получалось изобразить любой звук, от скрипа двери до мяуканья кошки, запросто, на гитаре… Картинка музыкальной программки на экране айпада поплыла перед глазами и вместо ее замысловатых линий виделись совсем другие, плавные и гармоничные, складывающиеся в знакомое до мельчайшей черточки лицо. Без возраста, потому что это не важно. Чувственные губы часто улыбались, но могли кривиться презрительно, когда с них слетали гневные тирады. Наклон головы мог обозначать вопрос и приглашение к спору, а мог быть проявлением кокетства или упрямства. Темные глаза под четкими дугами бровей загорались жгучими угольками увлечения— иногда женщиной, чаще музыкой; лучились теплым светом любви и нежности, прятались за тяжелыми веками и гривой волос. Когда-то Глеб знал наизусть значение каждого взгляда, изгиба брови, поворота головы, вплоть до степени надутости капризных губ. Но не теперь, когда родной и любимый, ненавидимый неродственник был наконец, по-настоящему далеким и не близким. Глеб недовольно нахмурился, скидывая с себя благодушие воспоминаний, сердито свел губы в ниточку, сгоняя распустившуюся так некстати улыбку. Он даже оглянулся украдкой, убеждаясь, что никто не видел его таким. И тут же саркастически хмыкнул, ибо некому было подсматривать… Из прищурившихся глаз уходило сияние, как будто его забрал с собой тот, кто только что стоял перед мысленным взором. — Бля… — раздражение на самого себя росло, и дальше пошли уже совсем непечатные ругательства. Глеб чувствовал себя дураком, подлецом и предателем. Старым свихнувшимся алкашом. Год начался так хорошо, можно считать, что волшебно, а он все испортил своими звонками, сомнениями и глупыми придирками. Старший, скорее всего, распсиховался… Было все равно, что подумала Вадикова бывшая на его просьбу отправить дочку навестить бабушку. Сложилось удачно, что с Яной поехал Глеб-младший — получились результаты общих впечатлений. — Надеюсь, ты доволен? — в голосе Татьяны сквозило нескрываемое осуждение. — Дети сами собирались зайти, мог бы не истерить… — Спасибо, что не отказала, — оставалось радоваться, что эта умная женщина не задавала лишних вопросов. Глеб очень надеялся, что выглядел в том разговоре в роли самого себя, эксцентричного циника с заумными мыслями, в силу чего от него привычно не ждут объяснений. Не рассказывать же, что тот, который дома у мамы и тот, который говорит странные слова невнятно в трубку — это разные люди. И вся канитель с визитом внуков к бабушке нужна лишь для того, чтобы убедиться в наличии двойника, в его реальности. Мало ли что могло привидеться невменяемому алкашу, но того, другого, видели дети и признали за отца и дядю. Так что все в порядке, по крайней мере никто не свихнулся окончательно. Фантасмагорическая сказка продолжается… Глеб устало провел рукой по лицу и от этого простого движения внезапно закружилась голова, как будто он внезапно оказался в невесомости, как в скоростном лифте, до темноты в глазах. Замелькали даже не искры —скорее блики на стене, как от включенного телевизора. Он попытался проморгаться и уставился на руки — они казались чужими, из-за неправильных ощущений: как будто под пальцами оказалась не собственная небритая, колючая и шершавая физиономия, а нечто более гладкое и приятное, теплое… От ладоней перед самым носом пахнуло ароматом разогретой кожи и влажной ткани, а еще легким парфюмом, чужим, но ужасно знакомым. Наваждение длилось недолго и пропало, как только Глеб машинально вытер руки о штаны. Спохватившись, вновь поднес ладонь к носу, но сразу же чихнул от ворсинок кошачьей шерсти на ней. *** Теплые губы шевельнулись, отвечая на настойчивые поцелуи, чуть кольнули и защекотали и это произвело отрезвляющее впечатление своей неправильностью. Глеб настороженно замер, а в голове ворох мыслей постепенно принимал осмысленные формы. С нарастающим ужасом он вспомнил, что вовсе не дома и не совсем в гостях, и рядом с ним вообще не случайная подруга на вечер. Все оказалось гораздо хуже, или лучше — но это не точно, потому что иначе, и все смешалось в голове. Мысли, спутанные не выветрившимся коньяком, никак не хотели выстраиваться в правильном порядке. В попытках собрать их в кучу, Глеб подобрался и осторожно, миллиметр за миллиметром принялся отползать, чтобы не дай Бог не потревожить того, кто чуть не стал жертвой случайного изнасилования. Замер, когда Вадик вздохнул, зачмокав губами, и продолжил свое тихое бегство, когда тот перевернулся на бок, заворачиваясь в одеяло. Давясь от истерического смеха: — «А ведь он, возможно, был не против», — Глеб влетел в ванную комнату, едва успев придержать дверь, чтобы она не хлопнула громко. Еще больше развеселился чуть позже, над толчком, обнаружив, что на нем трусы и нет штанов, а вместо них повязан фартук. Едва вспомнил, что разделся перед тем, как забраться в постель к Вадиму. Шальными глазами он рассматривал свое отражение в зеркале над раковиной и видел лохматую, полупьяную особу, больше похожую на пошлую привокзальную буфетчицу, чем на похмельного преподавателя истории. — Уфф… — Глеб плеснул холодной водой в лицо, провел ладонями, шурша отросшей щетиной. — А ведь чуть не кончил… — чувства юмора еще хватало, чтобы поиронизировать над собой. Он еще долго сидел на кухне, глотал безвкусный растворимый кофе и курил сигарету за сигаретой. Невидящим взглядом смотрел в окно, пока глаза не начали слезиться от усталости или от невеселых размышлений. Исчеркал нашедшейся ручкой с десяток салфеток — они сминались и рвались, слова не складывались и казались пустыми и неубедительными. Он скомкал все, растер в клочья и закинул в мусорку. Оставил лишь одну. Потом тихонько пробрался в комнату — штаны удачно нашлись на полу у кровати. Вадим спал, обняв соседнюю подушку и закинув ногу поверх одеяла — Глеб подумал, что на месте этих спальных предметов мог бы оказаться он сам, если бы не сбежал. Очень хотелось забраться туда, в тепло постели, под тяжелую надежную руку; прижаться потеснее, свернуться калачиком и не думать больше ни о чем… Он даже зажмурился от решительности и ушел. Из комнаты, в прихожую, натягивая поспешно штаны, свитер, ботинки, куртку и скорее, скорее прочь, не давая себе расслабиться, раскиснуть и передумать. *** Проснуться с рассветом, по всем правилам, которым так хотелось следовать —роскошь, которую очень редко удавалось себе позволить. Когда никуда не надо было бежать, спешить, звонить, договариваться и согласовывать. И телефон не распухает от пропущенных звонков и непрочитанных сообщений. Поваляться, полениться, сладко потянуться… Кольнула мысль, что рядом должен быть Глеб. Не важно какой, который из двоих, важно, что рядом. Они оба смешались в полусонном сознании в один обобщенный образ, соединяющий несовместимое. Этой ночью было так душевно; они вместе надрались в зюзю, как раньше, летали на крыльях фантазий и заснули вместе. Вадим потер плечо — как будто там только что кто-то лежал… Путаясь в халате и одеяле, выбрался с кровати. Глеба не было нигде — ни в ванной, ни на кухне и остро зацарапало чувство потери. Казалось бы, что давно привык, смирился с отсутствием брата в своей жизни, но стоило только чуть расслабится, подпустить его так близко, что стало вновь тепло, светло и все вернулось — как можно так долго быть без него? И досада — куда смотался и не предупредил? Привычный ритм утренних процедур отодвинул все размышления на второй план. И только когда свежеумытый, побритый и причесанный Вадим сварил кофе и присел за стол, чтобы спокойно его выпить, он заметил записку. — «Ушел домой» — тщательно обведенные несколько раз буквы и сердечно внизу на продырявленной местами салфетке. Успокоенность продлилась до конца неспешного кофепития и даже некоторое время спустя. Потом зародилось сомнение, переходящее в подозрение и легкую панику. Телефон Глеба оказался вне сети, зато мама ответила сразу. Вадим не спрашивал у нее ничего, просто предупредил, что скоро придет и с ним все в порядке. — Мам, а он давно ушел? — дома Вадим старался не показать свое беспокойство. — Полчаса, может час назад. Скажи, сынок, вы точно не поссорились? — Нет, мама, я просто спал, и он не стал меня будить. Тебе что-нибудь говорил? — Сказал, что опаздывает, задержался слишком. Обнимался долго, не отпускал никак. Потом быстро-быстро оделся и умчался. — Черт… — Мамины слова мало что прояснили. — Он еще с ноутбуком твоим сидел, смотрел что-то… Вадим моментально сорвался, помчался в свою комнату. Перерыл в компе всю историю в надежде, что хоть что-то прояснится. Не нашел ничего интересного, кроме сплошных запросов информации про Агату Кристи и собственную персону. Вообще ничего за последние сутки, кроме сохраненного видео. Щелкнул посмотреть. — Вадим, я тебя очень люблю, — с экрана смотрели печальные голубые глаза. — Прости, что так получилось, прости, что не попрощался лично. Я не смог бы уйти тогда. Спасибо, что ты есть, и есть мама. Я был самый счастливый эти несколько дней… — Глеб говорил короткими, отрывистыми фразами, водил глазами то в сторону, то на потолок, иногда возвращая взгляд в самую камеру. — Ты же сам понимаешь, что это не может продолжаться. Я не должен вмешиваться в течение вашей жизни, меня здесь не должно быть, как бы не хотелось… Вадим матюкнулся и опять попытался дозвониться, но безуспешно, абонент был по-прежнему не абонент и не доступен. — Вадик, только не хватайся за телефон, — Глеб как будто предвидел все возможные действия. — Я буду на связи, но не сейчас. Не сердись, пожалуйста. Тот развратный мир странно проявляется здесь во мне и боюсь, что мои чувства к тебе принимают слишком извращенный характер. Да, да, не удивляйся — все так смешно и пошло, как в ваших фанфиках… — он улыбнулся, а Вадим схватился за голову. — За меня не волнуйся, я постараюсь вернуться в свой мир. А если нет — посмотрю на этот и как-нибудь устроюсь. Извини — потрачу немножко денег с твоей карточки, но потом обязательно верну… Ну что такое я говорю, блин! Не могу ведь обещать это наверняка… Глеб на экране смотрел в потолок, ерошил волосы и тер лицо, а Вадим снова уткнулся в смартфон. Чертыхаясь на заминки и собственную неуклюжесть, тыкался в банковское приложение. Когда удалось перекинуть на ту карту деньги с разных счетов, посмотрел, в каком месте была последняя операция: это было снятие налички в банкомате возле вокзала. Значит Глеб скорее всего уехал. Вадим вскочил, не в силах сидеть спокойно перед экраном. Бежать, искать, найти, вернуть… Но он все же уселся обратно, потому что Глеб говорил еще что-то. — Пожалуйста, не ищи меня. Знаю, что ты можешь, со всей своей энергией. Но не надо. Я свяжусь с тобой сам, когда определюсь со своей жизнью. Ладно? — Ладно, — Вадим ответил застывшему изображению. Он уже не пытался предпринять что-либо, хотя очень хотелось. Откинулся в кресле и закрыл глаза, пережидая приступ слабости — навалилась усталость и забытое на время недомогание. Глеб — он такой, все сделает по-своему и это понятно уже давно. Ничего не изменилось, в любой из Вселенных, и с этим надо жить дальше.