Все кувырком

Глеб иного мира думал, что не заснет; возбуждение от событий дня было неимоверное и адреналин в крови, смешанный с алкоголем, не давал спокойно сидеть на месте. Гостеприимный, великодушный хозяин, его близнец в этом мире, неожиданной быстро смотавшийся в неизвестном направлении, предупредил не ждать его скоро и оставаться на хозяйстве и не стесняться. Этим он и занялся, лишь бы только движением сбросить эмоциональное напряжение. Грязная посуда, пыль, разбросанные вещи — для этой квартиры такое было нормой, но он старался соблюдать баланс между устоявшимся здесь беспорядком и своим ненавязчивым стремлением к аккуратности без фанатизма. Это было и практично, и согревало утешением, что он недаром пользуется гостеприимством своего как-никак родственника. Рокер, правда, ворчал изредка, но не слишком сопротивлялся новшествам. Глеб не мог рассчитывать на гонорары с концертов, хотя музыкант предложил было оплачивать его отработку на автограф-повинностях. Один раз предложил, получил решительный отказ и больше не приставал. Они без слов мерялись тогда взглядами, как в игре кто кого пересмотрит, обмениваясь потоками энергии глаза в глаза, устанавливая понимание или довершая его. Кто там чего до-понял, но много лишних вопросов между ними само собой поотпадало, кто отдавал, кто принимал — не мерялись. Глеб-преподаватель даже нашел себе нечаянную подработку: в интернете нашелся спрос на рефераты по истории, которых было в достатке в памяти его смартфона. Наделать закусок на скорую руку, заварить чай, плеснув туда коньяку, утащить все это с собой в комнату, включить записи и наслаждаться. Мычать мелодии с набитым ртом, дирижируя самому себе рукой с бутербродом, вспоминая и повторяя репетицию, было величайшим удовольствием. То ли усталость была велика, то ли коньяка в чае слишком много — прошел незамеченным тот момент, когда он оказался на мягкой поверхности то ли дивана, то ли кровати, чтобы провалиться в сон. *** — Глеееб! — Ммммм… — Глебушка! Я соскучилась. Голос жены доносился сквозь сон, но глаза упорно не открывались и язык настолько не слушался, что удавалось пока только мычать. А прохладные руки щекотали, гладили, настойчиво тормошили, требуя чего-то. — Танька, я такой сон видел… — он то ли подумал сказать, то ли промычал. — Ууу ты какой! Снова в одежде на постели валяешься! Женские руки с неженской силой настойчиво делали свое дело, стаскивая с него штаны. Прикосновения, даже не совсем нежные, производили свое действие — желание проснулось гораздо быстрее его самого и это не осталось незамеченным. — Ооо! Трусы улетели вслед за штанами, за ними последовала футболка. И вот уже всей обнаженной кожей он мог чувствовать, ощущать теплоту и ласку женского тела. Глаза почти открылись, их бы еще протереть, да проморгаться, но на это уже не было ни времени, ни особой нужды — все равно в комнате полумрак. Вслепую, в темноте обостряются все остальные чувства, уж ему-то это хорошо известно, и можно не стесняться несовершенств собственного облика. Руки на оставались без дела — поглаживали, пощипывали, сжимали, проникали… Становилось все жарче, и губы льнули к губам и путешествовали дальше, по хорошо знакомым маршрутам. Два дыхания сложились в одно, с хрипловатыми стонами и легкими вскриками в такт движения тел. И время было не важно — быть может все случилось слишком быстро? — Ты мой хорооооший… Еще немного, в блаженной истоме полежать, не отпуская друг друга, растягивая послевкусие наслаждения. И освободиться тихонько, целуя с благодарностью и ловя ответное движение сладких губ. И забыться сладким сном с чувством удовлетворения от завершенности дня, полного событий. *** С таким же чувством он проснулся. Свет пробивался сквозь задернутые шторы, и Глеб потянулся к тумбочке, пытаясь нащупать телефон и очки, чтобы подсмотреть время. Тумбочки на месте не оказалось, зато с грохотом и звоном свалилось что-то, чего здесь быть не должно. — Кто приволок сюда гитару? — слова сорвались быстрее мыслей, но после этого в голове что-то щелкнуло, как будто включилась лампочка, подсвечивая последние события. И от некоторых несоответствий внезапно стало жарко. Что было сном в его снах? Или не сон? В голове все спуталось, как будто он был в двух местах одновременно. Что-то такое хорошее, которого не могло быть на самом деле, но оно произошло. Но ведь это не только секс с женой, а еще что-то, большее? — Надо меньше пить… Глеб собрался с силами и сел. Протерев глаза и осмотревшись по сторонам, испугался, что сходит с ума. Или это белая горячка. Вокруг все было знакомое и чужое одновременно. Он дома? Но где? Где его дом и кто он сам? В глубине сознания была убежденность, что он преподаватель колледжа, но почему-то казалось, что и рок-музыкант… — Милый, ты проснулся? Скрипнула дверь, на кровать вскочила кошка, принялась ластиться. Но женщина, которая вошла следом, была незнакома. У Глеба все оборвалось внутри. Он автоматически прикрылся одеялом, пытаясь спрятаться хоть таким образом. Еще бы голову спрятать под подушку от стыда и отчаяния. Но не успел. Ничего не приснилось, все было на самом деле, но эта Татьяна — вовсе не его жена, а жена того, другого и уже ничего не изменить. А она щебетала, как ни в чем не бывало, что-то про посуду и порядок, присела на кровать, ткнулась губами куда-то в небритую щеку. — Котик, ты у меня молодец! Мимолетно погладила кошку и упорхнула дальше, к шкафу. Платья, сарафаны, купальники, шорты и все такое мелькали туда-сюда, отправляясь в недра чемодана или возвращаясь обратно. Из потока слов Глеб, сжавшийся под одеялом и кошкой, уловил, что она отправляется с сестрой куда-то в жаркие страны. — Милый, я полетела, — она больше не приставала с поцелуями, лишь почмокала губками издалека. — Не скучай, буду писать, как обычно! Покрытый холодным потом, хватаясь за стены и натыкаясь на мебель Глеб рванулся в сторону туалета. После пережитых волнений было кайфом забраться в горячую ванну и там в расслаблении поразмышлять над сложившейся ситуацией. Что случилось —то случилось, это ужасно и нет ему прощения. Оправдывает лишь то, что их маленькая тайна осталась нераскрытой, и даже такой близкий человек, как жена ни о чем не догадалась… А может она не так уж близка? Мысли уходили совсем в другую сторону, задерживаясь на приятных моментах этого происшествия и всего того, что казалось сном, но все же им не было. Беспокоило отсутствие хозяина, которому давно следовало бы вернуться домой, хотя кто их знает, этих звезд-легенд — может такое в порядке вещей? Раскаяние не слишком доставало и не мешало занятиям, ставших привычными в новой жизни. Легкий завтрак и кофе разогнали тяжесть в голове, а пальцы уже жаждали пройтись по струнам — он старательно совершенствовал свои навыки владения инструментом и голосом. Получалось все лучше и без особого труда. Все же он Глеб Самойлов! King of horror, блин. Хозяин вернулся ближе к вечеру, когда беспокойство гостя достигло предела. Можно было не спрашивать, почему он не отвечал — телефон оказался отключен, разряжен, впрочем, как и сам музыкант. Деревянной походкой, стеклянными глазами он походил на робота из старого мультика, у которого села батарейка или закончилась смазка. Но глаза смотрели, язык ворочался, и он старательно пытался сказать что-то. Вот только получалось плохо, из смеси звуков и жестов ничего не было понятно. Глебу стало страшно от узнавания образа самого себя, с ним случалось такое же и со стороны это выглядело ужасно. Он постарался помочь, чем возможно: раздеть провести, усадить, уложить. Одежда, обувь были основательно испачканы, как будто грязь собиралась со всех окрестных луж и помоек. Рокер рвался в ванную и проще было бы его туда проводить, чем отговорить. Проще — если бы объект не изображал недотрогу, не сопротивлялся, пытаясь все делать сам и по-своему. Его еще стошнило так некстати… Нельзя было оставлять нетрезвого одного, пришлось усесться на полу рядом с ванной, в которой он отмокал и пускал пузыри. — Зачем ты обидел Диму? — В смысле? — мысли Глеба были заняты совершенно другими проблемами, слова двойника прозвучали неожиданно внятно и вызвали замешательство. Но поговорить не удалось, музыканта как прорвало, причем на все темы сразу. Он перескакивал с музыкальных вопросов на политику, говорил о друзьях, которых так мало, о понимании, которого нет. Была некая логическая нить в его выступлении, но Глеб-педагог ее никак не мог уловить. Костя, Костя — это имя звучало чаще, с непонятной интонацией то ли нежности, то ли обиды. А потом снова, почти трезвым голосом и с ясными глазами: — Мне Костя всёёё сказал… Как ты с Димой чуть не подрался. С ним нельзяя так! — Ты не понимаешь? Или притворяешься? С ним только так нужно! Рокер смотрел с сомнением, но кажется, он и сам был близок к тому, чтобы согласиться. — Рассказывай! Пришлось перебраться из ванной в комнату, на диван. Глеб все все тянул время, в надежде, что его родственник забудет, или так расслабится, что заснет — не слишком хотелось вести неприятный разговор. Он заварил чай покрепче, наделал бутербродов и не смог уйти от вопросительного, требовательного взгляда. — Ну? — Зараза твой Дима, не даром что Змей. Переживет… — очень не хотелось возвращаться к барабанщику, покоя не давало более серьезное дело. — Костя видел, что ты тряс его... как грушу. Он потом весь красный был… — Ничего такого! Это преувеличение! — Глеб спокойно пожал плечами. — Сказал ему только, что если он еще раз позволит себе так высказываться о Вадиме, то… Музыкант при этих словах встрепенулся и буквально просверлил собеседника взглядом. Его губы уже шевелились, как будто проговаривая достойный ответ или жгучую отповедь. Но так и не произнес ни звука, опустил глаза и весь сник как-то, как будто погас. Неопределенно покрутил рукой: — Я полежу немножко, ладно? Устал что-то… Он ворочался и сопел, всхрапывал и постанывал. Глеб проверял его время от времени, пока сам не заснул — конечно же под музыку. Во сне сердитый Снейк грозил кулаком и размахивал барабанными палочками, симпатичный Костя сверкал очками, мило улыбался и наяривал на синтезаторе Черную Луну, превращающуюся в Каменное дно. Он придвигался все ближе и ближе, нависая всем своим ростом над невысоким солистом и Глеб в тревоге проснулся. Сон продолжился наяву — над ним все так же кто-то нависал. — Из-звини, — голос был глухой и невнятный. — Пр-рости, что разбудил, не могу больше спать. Родственник сидел на краю собственной кровати, на которой спал сейчас его двойник. Он сутулился и раскачивался, похожий на привидение, подсвечиваемый призрачными бликами включенного телефона. Глеб перевернулся на спину и закинул руки за голову. — С кем ты так накидался? — С ним… С Костей. Он хороший. Простой такой, но хороший… — Хм… — Да! Если бы не эта репетиции… Знаешь, я благодарен тебе, что так получилось. — За что именно? За Бекрева, что ли? Вы вроде поссорились? — Нет, то есть за него тоже, — музыкант растянулся на кровати рядом и точно так же закинул руки под голову. — Мы не общались долгое время, было здорово увидеться… — он проговаривал слова быстро и отрывочно, делая долгие паузы между отдельными фразами. — Не в этом суть… Вот Димыч… пускай себе злится, сколько хочет… — тут он хохотнул с явной долей злорадства. — Так ему и надо… Спасибо тебе за Вадика… Последние слова были совсем тихими, но он выговорил их очень четко, то ли для себя, то ли для собеседника, будто боясь этого признания и желая его одновременно. Глеб не решился перевести разговор на другую, волнующую его совесть тему, тем более что сон свалил их обоих, как будто отключил одновременно. А утром первым проснулся хозяин и, к удивлению своего гостя, приготовил завтрак и сварил приличный кофе. Ни словом не помянул ни вчерашние события, ни ночные разговоры. Только взгляд у него изменился. Если раньше он смотрел на новоявленного родственника с терпеливым снисхождением — так тому казалось, то теперь появилось нечто новенькое. Резкий переход, иначе это было бы заметно раньше: появилось нечто вроде веселого любопытства, и даже уважение. Может быть, это было мимолетно и долго не продержится, тем более что Глеб решился сразу броситься в омут, не теряя времени и остатков самоуважения. — Заходила твоя жена… — Ах да! Она вроде предупреждала, что за шмотками заедет… извини, забыл тебе сказать… Нууу, сам понимаешь — мне вчера не до того было… — Блииин… — это не было ни оправданием, ни утешением. — И как прошло? — в голосе хозяина появились нотки заинтересованности. Он пустил последнюю порцию дыма в форточку, загасил сигарету и отхлебнул кофе. — Спасибо, что поинтересовался, — Глеб-педагог тоже умел быть саркастичным. — Приняла меня за тебя. — Это хорошо! — Во всех смыслах… — Дааа... — И со всеми последствиями... Он понял то, что подразумевалось — постепенно, медленно вникая в суть услышанного… Они становились чем-то большим, чем близнецы, двойники, дубли друг друга; иногда казалось, что они одно целое, почти один организм с почти одинаковыми мыслями. С одними мыслями на двоих… Рокер, едва не промахнувшись по столу, отставил чашку с недопитым кофе, не глядя придвинул табуретку и сел. Он смотрел непонятно куда, как будто внутрь себя и только через некоторое время, показавшееся бесконечностью, голубые глаза кинжалами воткнулись в Глеба. — Я ничего не мог сделать, — это было оправданием больше для самого себя, чем для другого. — Я спал, а тут она, совсем как моя жена… Как сон все… Можешь меня убить! — Она осталась довольна? — По-моему, да… — это казалось очень важным, то ли увеличивая вину, то ли наоборот, уменьшая. — Котиком назвала… — Да? Это хорошо… — пауза была длинная и продолжение странное. — Ты помнишь фильм со Шварценеггером? Шестой день? Там их тоже двое было… — руки музыканта нервно двигались, сжимались и разжимались, не находя покоя. Глеб помнил фильм и понял намек — он и без этого был готов получить в морду, как и там в схожей ситуации. Но буря миновала, так и не разразившись, кулаки расслабились, синий огонь сердитых глаз потух. — Почему? — вопрос был задан самому себе, он не прозвучал, но прозвучал ответ. — Считай, экзамен сдан… — рокер смотрел с печальной насмешкой. Только над кем он смеялся? — На кого мне злиться? На самого себя? — он продолжал отвечать на незаданные вопросы. — Сам виноват, подставил ее и тебя. А ты — это же я? Чем дальше, тем больше. Мне изменили со мной самим... Слова падали, как капли дождя, тяжелые, холодные и непонятные для кого-то постороннего. Понятные только ему самому, одному, но в двух экземплярах.