Отличная выдалась ночь

Кампус был захвачен разжиревшими многоглазыми мухами и громадной сколопендрой, которая метала огненные шары, но в остальном была совершенно безобидным созданием. Не знаю, что отвратило посетителей от Бирмингема: как по мне, это одно из самых приятных мест во всей ярнамской округе. С этой мыслью я повернул за дерево, чтобы обобрать виднеющийся за ним труп, и на меня набросился мини-ктулха. С настоящими щупальцами! У него из лица росли щупальца! И на нем даже не было шляпы! Я позабыл про мародерство и помчался назад: я привык к шерстяным ликанам, но испытывать судьбу со щупальцами не хотел. Примерно через пару шагов что-то толкнуло меня в спину и парализовало на месте. Чертов ктулха оказался волшебником. И тогда ублюдок резво подбежал ко мне, высунул огромное щупальце и засунул мне его… в затылок. Этот жест межвидовой дружбы чуть не отправил меня обратно к фонарику, но, клянусь, в этот момент мне даже как-то полегчало. Затылок был не худшим вариантом из всех. Ктулха выпустил меня из объятий, и, отшатываясь прочь, я осознал кое-что еще. Я забыл стишок про дровосека. Пока я пытался постичь глубину своей утраты, ктулха накинулся на меня снова и все-таки отправил меня к фонарику. Я не мог вспомнить неземную мудрость, как ни старался. Жестом межвидовой дружбы ктулхи похищали у людей великие тайны. Мне все-таки удалось позлорадствовать над негодяем с безопасного расстояния: ктулха тряс головой и нервно шевелил щупальцами, как будто рассчитывал на тайные познания иного рода и был несколько потрясен полученным откровением. Надеюсь, стишок про дровосека будет крутиться в его голове до конца его ктулхьей жизни. В здании университета, почему-то очень маленьком, я нашел леди Юри из санитарной службы — она травила разжиревших мух. Я спросил ее, как пройти в библиотеку. Леди Юри ответствовала, что библиотека переехала в космос, но можно пройти в планетарий, и помогла мне достать ключ из гнезда глазастых насекомых на верхнем этаже. Поблагодарив, на прощание я робко заикнулся про ктулху во дворе, на что леди раздраженно вздохнула и сказала, что это студент по обмену из верхнего соборного округа. Не уверен, что мы говорили об одном и том же, но уточнять я не стал. Черт с ним, со студентом, я все равно здесь проездом. Планетарий оказался площадкой под открытым небом на свежем воздухе. Под ней мирно бродили мухи и сколопендра-переросток, с которыми я уже встречался, а на площадке так же мирно качался в кресле поросший грибами пенсионер. — Здравствуйте, — вежливо поздоровался я, — вы заведуете планетарием? — Нет, — ответил мне мастер Виллем, — мне просто пейзаж нравится. Больше он никогда не проронил при мне ни единого слова, и мне до сих пор кажется, что хитрый дед тогда наврал. На самом деле он заведовал планетарием, просто поленился вести лекцию ради одного посетителя. Я поглядел на пейзаж. По пейзажу, прямо по соленым морским волнам, безобидно бродил мохнатый паукообразный Ром размером чуть поменьше викария Амелии. Ром моргал на меня глазами и безмолвно приглашал погулять с ним по воде. И в момент, когда мы встретились взглядами, мой разум озарила новая великая истина: сила тока в участке цепи прямо пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна электрическому сопротивлению данного участка цепи. Я не собирался призывать молнии, стоя на соленой воде. Возможно, молнии в самом деле были опасны для Рома, но куда опаснее они были для меня. Решение было, но как к нему подступиться, я не имел ни малейшего представления — и, потоптавшись в Бирмингеме, вернулся за советом в Старый Ярнам. — Джура, — проникновенно сказал я, вложив в это обращение всю душу, — мне очень надо подружиться с Паарлом. Джура смотрел на меня так, будто не видел в этом никаких трудностей. — Но он скелет, — продолжил я развивать мысль, — и колбаски на него не действуют. Что делать? Джура удачно срифмовал. Я загрустил. Для одноглазого пулеметчика абсолютно все собачки делились на хороших и очень хороших, а различий на скелетных, шерстяных, электрических и так далее не существовало. — Главное — не подарок, — наставительно сказал после этого Джура, — а внимание. Ему же там скучно, наверное, у ворот сидеть. Одноглазый пулеметчик наотрез отказывался понимать проблему, но совета получше никто не мог мне дать. Я храбро убедил себя, что он, наверное, знает, о чем говорит, хотя это не придало мне особенной уверенности. Итак, я пришел к Паарлу снова. Он был по-прежнему улыбчив, пушист и заряжен электричеством так, что трещал воздух. С любопытством склонив голову, Паарл смотрел на меня, как будто слабо понимал, зачем я приперся к нему во второй раз. Я полностью разделял его сомнения, но деваться было некуда. И я выудил из кармана здоровенную электрическую трещотку с иностранным названием «тонитрус» и затрещал. Трещотку я нашел прямо здесь же, в Яаар’гуле, когда обнес в качестве мести все окрестности. На вид она была в точности как булава, только не из стали, а из жестянки, и гнулась от любого нажатия, зато трещала на славу — и по навершию бегали маленькие молнии. Найти ей применение я не мог, как ни старался, и решил оставить как сувенир. До этого момента. Паарл был очарован трещоткой. Одноглазый Джура был прав. Мы с Паарлом стали лучшими друзьями, и я провел его от ворот в Старый Ярнам через весь город и захваченный змеями лес, кое-как уговорил пролезть в узкие университетские двери и гордо показал ему великолепный лунный пейзаж. Паарл, скелетный шерстяной красавец, бесстрашно сиганул с площадки планетария прямо в море и восторженно запрыгал по водной глади. Ром его восторга не разделял: моргал глазами и сыпал с неба маленьких пауков. Один из них шмякнул Паарла по черепушке, отчего тот отскочил и обиженно заголосил, чем до боли напомнил того лохматого ярнамца, которому я нечаянно отдавил лапу. — Смертельная ошибка, Ром, — сказал я с мрачным удовлетворением, оперевшись о парапет, — смертельная ошибка. Паарл сжался в комок, взорвался молниями и поджарил любителей ходить по воде согласно закону Ома.

***

Очнулся я в чаше непонятного предназначения в темном зале. Чашу я рассмотрел из любопытства, но так и не понял, в чем ее смысл: не то это был банный таз с заниженными бортиками, не то просто декоративный предмет интерьера. Неземное озарение не спешило давать ответ, и я махнул рукой и выбрался из таза. И замер. Над моей головой висела, прилепившись к стене, огромная — нет, ОГРОМНАЯ — паукообразная хреновина со сморщенным орехом вместо головы. Глаз у нее я не заметил, но, клянусь, она смотрела прямо на меня. Не знаю, как мои штаны остались сухими. Если судьба великого охотника и предрекала мне идти прямо под этой штукой, в приветливо распахнутый темный проем — я не собирался этого делать, нет уж, спасибо. Я развернулся и исчез в противоположном направлении, и охранявшие зал с Амигдалой палачи и стрелки с ружьями даже не успели опомниться, как я уже оказался у Главного Собора. В Главном Соборе мирно отдыхала викарий Амелия, лениво махнувшая мне пушистым хвостом. У выхода стояла Эйлин и молодой человек в похожем наряде с устрашающей окровавленной катаной — молодой человек назвался Кровавым Вороном Кейнхерста, что показалось мне немного странным, но довольно подходящим именем. Ворон жаловался Эйлин, что загнал лошадей, чтобы приехать из Кейнхерста в Ярнам и покарать захватчиков его родного замка, а нашел только викария-собаку. Эйлин понимающе кивала и время от времени вставляла осуждающее «хм». Им явно было не до меня, так что я подошел к фонарю с бледными чертями и отправился искать Паарла в Бирмингеме. Паарл все так же радостно прыгал по воде, изредка пуская молнии, и вроде бы даже не заметил моего отсутствия. Я отвел его на попечение к Хенрику: модная хенрикова униформа оказалась импортной и была пропитана чем-то, что позволяло ему без опаски гладить электрических скелетных собак. Гаскойн скептически хмыкал, но я заверил джентльменов, что Паарл добрый и не кусается, на прощание потрещал тонитрусом и телепортировался к фонарику моего любимого городского района. Розмариновая отрава леди Юри неплохо справлялась с мухами, но для Амигдалы требовалось более радикальное средство. — Ну, — выслушав меня, задумчиво протянул Джура, — это, конечно, можно, но кто же будет охранять собачек? Он явно не хотел тащиться за мной на другой конец города. Башня в Старом Ярнаме вполне его устраивала даже с минимумом удобств. В полном отчаянии я выложил на ящик рядом с пулеметом свой последний козырь. — Староярнамский самогон! — ахнул Джура. Вид невзрачной бутылки произвел на него не меньшее впечатление, чем трещотка на Паарла. — Последняя партия! Последняя — это, видимо, потому, что предыдущие они с парнями добили уже давно. Волшебным образом проблема решилась сама собой: одноглазый достал откуда-то переносной ручной пулемет, кликнул своего друга, чтобы тот пока подежурил, ловко спрятал куда-то бутылку и, лихо поправив шляпу, спросил, чего мы ждем. Я потащил его к фонарику Старого Ярнама и предупредил чертей, что со мной пассажир. Черти претензий не имели и споро телепортировали нас в Главный Собор. Там мне пришлось оторвать Джуру от викария Амелии, которую он постоянно пытался почесать за ухом, и вспомнить дорогу к залу с тазом. Я надеялся, что не ошибся: палачи и стрелки не представляли большой угрозы, но Амигдала… Джура был настроен немного скептически до самого входа в зал, но когда мы зашли внутрь, его скептицизм испарился, а я узнал несколько новых ярнамских изречений. Кажется, удивилась даже Амигдала, хотя по сморщенному ореху трудно было сказать наверняка. Она повернулась к нам, растопырила длинные руки — и пулемет застрекотал, засверкал, пережевывая бесконечную ленту патронов. Джура влупил очередь прямо в сморщенную ореховую голову неземного чудища. Они, наверное, думали, что мы всегда будем сражаться садовыми инструментами, а огнестрельное оружие не продвинется дальше ртутных пукалок. Наверное, они посмотрели на Германа, Первого Охотника, на поросшего грибами Виллема, на собаку-Лоуренса, и решили, что их космическая ктулхомагия справится со всей этой ерундой. Но ручной гатлинг выплевывал сотни пуль в минуту, и количество глаз больше не помогало. Амигдала с грохотом рухнула на пол, по-паучьи съежив лапы. Джура вынес ее на чистой силе прогресса. Ревущий стрекот пулемета сменился затихающим свистом: это по инерции вращались пустые стволы гатлинга, знаменуя смену эпохи. — Ладно, — в наступившей гробовой тишине сказал радикальный зоозащитник, — давай зачистим тут всё. И мы зачистили Яаар’гул под ноль. Амигдалы сыпались с башен, как перезревшие орехи. Неумирающие местные жители воскресали и падали снова под бесконечными очередями. Я выискивал дам с колокольчиками и давал наводку пулеметчику: я был джентльменом из прогрессивной страны и верил в равенство полов, а моральный компас Джуры указывал только в сторону радикальной зоозащиты. По счастью, собачек в Яаар’гуле не водилось: Джура остановил стрельбу разочек, подозрительно разглядывая нечто вроде ликана, но ликан был, во-первых, сложен из частей чьих-то тел, а во-вторых, у него торчала нога из задницы. Этот факт окончательно перевесил чашу сомнений, и дальше мы уже не останавливались ни перед чем. Мы дошли до места проведения ритуала, где прежде раздавалось ангельское пение, из луны выпала ожившая груда мертвецов, и джурин гатлинг разнес ее в клочья. — Вроде последний, — сказал Джура и осуждающе оглядел единственным глазом кровавую бойню перед собой. — Ну и райончик. А говорили — новостройки, школа, удобное расположение… — Так себе место, — согласился я и слегка подрагивающими руками зажег фонарик на месте гибели груды мертвецов. — А этот ключ, не знаешь, от чего? — От верхнего соборного округа, — едва глянув на ключ, сообщил одноглазый, — там церковный хор когда-то концерты давал в сиротском приюте. Что-то тускло забрезжило в моей памяти. Я крепко стиснул ключ в ладони и рассказал Джуре о студенте из верхнего соборного округа, который засунул в меня щупальце. Ярнам в опасности, сказал я Джуре. Ктулхи могут подкараулить любого. От парализующей магии нет спасения. Радикальный зоозащитник поднял гатлинг, и бледные черти перенесли нас в верхний соборный округ. Верхний соборный округ был населен ктулхами и породистыми голубоглазыми ликанами, качавшимися на люстре. Ликаны с удовольствием приняли в дар колбаски, а ктулх мы напичкали свинцом и ртутью по самые щупальца. Ругаясь на шерстяных, разбивших люстру, я приоткрыл дверь наружу, чтобы впустить в темный собор хоть немного света. Там, подняв руку в инопланетном приветственном салюте, стояла статуя. Джура зачем-то расхерачил ее из пулемета, пояснив свои действия словами «а чего она тут стоит». Думаю, у мужика шалили нервы, все-таки он не пропустил ни одной ктулхи в этой темени, а это была непростая задача. Потом мы убили пришельцев из желтой прессы в саду сиротского приюта. Джура вынес окно и заявил, что оно просто случайно попало под очередь, хотя окно находилось в противоположной от пришельцев стороне. Я начинал подумывать, что в Старом Ярнаме он просто помирал со скуки и теперь отводил душу, громя всё подряд. За выбитым окном мы нашли потерявшегося морского конька, еще парочку пришельцев и лифт в подвал, который привез нас прямо к ктулховой матери. Буквально. Там нам пришлось применить стратегию, поскольку Эбриетас мастерски умела крутиться, а жировая прослойка чуть выше ласт неплохо защищала ее от пуль: я в ужасе прыгал от щупалец, а Джура пытался навестись в глазастую голову. — Пять часов! — внезапно заорал Джура. Нашел когда время сверять, успел подумать я, и мне тут же любезно прилетело щупальцем откуда-то с правой стороны. Перед глазами засверкали звезды не хуже магии ктулх. Я только и успел увидеть, как Эбриетас победно привстает на ластах, чтобы расплющить меня в лепешку, и как под пулеметной очередью мотаются перебитые щупальца — не то чтобы они были ей особенно нужны. Мать ктулх шлепнулась прямо туда, где мгновением раньше был я, до того, как резво отполз на заднице так далеко, как только сумел. Что-то лязгнуло, грохнуло, взорвалось, я зажмурился и, кажется, наполовину оглох, а Эбриетас… Эбриетас встретила пороховой гарпун Джуры и свой бесславный конец. — Так ведь сейчас и двенадцати нет, — кашлянув, сказал я и еле услышал свой голос. Грохнул этот гарпун, конечно, знатно — и прямо у меня над ухом. — Луна на дворе, каких пять часов? Джура посмотрел на меня с отчетливой безнадежностью и перезарядил свою пушку. Гораздо больше меня его сейчас занимала туша Эбриетас на полу. — Это, конечно, не дюгоний жир, — с нездоровым блеском в глазу пробормотал Джура, — но… Я не очень понял, к чему он это, но отвлекать его не стал — отряхнув свою многострадальную одежду, взамен которой мне никто так и не выдал никакой униформы, я прогулялся по подвалу. Зажег фонарик, поглазел на каменную статую недавно почившего Рома. Ром — женского пола, сказало мне неземное Озарение. Хотел бы я спросить, какая разница, но жалко было разбивать ценную черепушку, чтобы услышать закономерный ответ: абсолютно никакой. Часовня Идона встретила меня привычным гомоном посетителей. Джура так и остался возиться с Эбриетас, пообещав, что отыщет меня для победного распития бутылки в честь победы над ктулхами, а я отправился в часовню на заслуженный отдых. Здесь все было по-прежнему, разве что Гилберт стал немного более лохматым, чем раньше. Но насчет этого я не переживал — если уж ему вздумается превратиться в ликана, в Старом Ярнаме все собачки живут припеваючи и к тому же на колбасных харчах. От ладана у меня уже начинала трещать голова, поэтому я выбрался на улицу через боковую дверь, подышать свежим воздухом. Парни, которые все время норовили огреть меня тростью, куда-то делись, и я смог наконец-то вздохнуть спокойно. Неплохой, в принципе, город, растроганно подумал я, если привыкнуть к местным порядкам. И вдруг я увидел сокровище, которое пропустил раньше. Сокровище с большой буквы. Я всегда пробегал это место, спасаясь от эскулапов в белых плащах, поэтому ни разу его не замечал. Буквально в паре шагов от меня, за деревом, мирно сидел мертвый охотник с великолепной шляпой, которая была ему уже совсем ни к чему. Стрелка моего морального компаса со скрежетом провернулась от «мародерство — это вынужденная мера» до «мародерство — это ярнамская традиция». Негоже было нарушать местные порядки. Я заслужил эту шляпу, бледные черти меня побери, я заслужил ее каждой намотанной по этому городу милей. И я подошел к мертвому охотнику, даже не задумавшись, что стало причиной его гибели, я наклонился, чтобы забрать свой трофей, и за всё это время я ни разу не оглянулся на часовню Идона. Я слишком привык путешествовать через фонари, выбирая кратчайший путь, и я расплатился за это в полной мере. Мои пальцы сомкнулись на краешке шляпы в тот момент, когда пальцы последней Амигдалы в Ярнаме сомкнулись на мне.