And no birds sing

Нон приводит ее в таверну где-то раз в неделю — как для того, чтобы расслабиться самой, так и для того, чтобы Елена постепенно привыкала к людскому шуму. Большую часть времени, правда, Елена сидит, вцепившись в кружку и стараясь не закрывать глаз, желая спрятаться от всего большого мира, гудящего, как пчелиный улей. В этой таверне едва ли наберется тридцать человек, но для нее и этого чересчур много. — Попроси еще эля, — тепло улыбается Нон, и Елена неуверенно поднимается на ноги. После первого такого визита в таверну у нее отказала речь, и пришлось изъясняться старым мычанием и полумертвым набором звуков, однако Нон не отложила следующий поход; «твоя голова просто напугана», объясняла она тем же мягким голосом, что и прежде, «любой шок выбивает тебя из колеи, потому что ты пока слишком чувствительна, но иного способа нет, Рыбка». Пришлось проглотить и стерпеть — и с каждым разом ей все меньше хочется спрятаться в уголок и плакать оттого, как много людей говорит одновременно. Но само чувство не исчезает. — Еще две кружки, — говорит Елена, стараясь, чтобы речь текла легко, как вода из кувшина, а не рвалась на части паузами; пожалуй, ее манеру разговора можно назвать только игрой в блинчики: слово, слово, слово, и все это перемежается тишиной. — Пожалуйста. Она получает кружки и разворачивается к столам, стараясь отогнать подступающую к горлу тошноту. Людей много, и они шевелятся, говорят, орут и пьют, и все это кажется Елене огромной движущейся картиной, от одного вида которой ее охватывает страх, словно смотришь на огромную тварь, собирающуюся тебя сожрать. Она заставляет себя сделать шаг, второй, влиться в эту картину, почувствовать себя ее частью, но если первое еще получается, то второе выходит отвратительно. Слишком, слишком много, Елена не понимает даже, что она делает здесь, да и стоят ли крохи спокойствия, которые она получает потом, этих испытаний? Нон смотрит на нее с сочувствием: — Ну, как оно? — Хорошо, — говорит Елена, спеша вцепиться в свою кружку не из любви к алкоголю, а лишь из желания, чтобы ее никто больше не трогал в этот вечер. Она уже приучилась понимать, сколько времени осталось до того момента, когда Нон скажет, что пора возвращаться в их дом — однако к чему она до сих пор не готова, так это спросить у своей невольной целительницы, сколько еще времени она может пожить у нее; бесплатного не бывает ничего, так чем Елена должна будет расплачиваться за такую работу? Будет ли у нее вообще возможность расплатиться? Она старается пока не думать об этом — если даже со своим языком пока разобраться не можешь и неспособна пройти через толпу, не уговаривая себя не паниковать, нечего лезть в серьезные вопросы, только напортачишь. Разобраться с этим можно будет уже по мере необходимости. — Я пойду, — вдруг говорит Нон, но, как только Елена пытается отставить кружку, качает головой. — Нет-нет. Я пойду. Ты оставайся. — Я не хочу, — говорит Елена тоном явно далеким от спокойного — но хотя бы просто тревожным, а не тоном напуганного до близкой истерики ребенка, какой у нее был еще месяц назад. — Тебе нужно, — пресекает Нон все ее попытки возразить, зная, что на этот аргумент у нее не найдется ответа; «тебе нужно» перекрывает и бьет все карты, за какие ни возьмись, оправдывает то, что Елену нужно оставить в таверне одну и то, что ее нужно вообще в эту таверну привести, уничтожает все контраргументы и заканчивает разговор. Елена ненавидит фразу «тебе нужно» чистой детской ненавистью и ничего не может поделать с этим. Когда Нон уходит, она чувствует такой острый страх, что ей приходится дышать, чтобы убедить себя в том, что она не задохнется через несколько мгновений и не упадет в обморок, а огромная многоголовая гидра человеческой толпы не сожрет ее заживо. Лучше Елене не становится, но она хотя бы может молча пить и спокойно дышать, не закрывая глаз и не испытывая приступов тошноты. — Глянь-ка, какая фифа. Она поначалу даже не думает, что эта фраза относится к ней — настолько чужой она чувствует себя здесь — но когда какой-то мужик плюхается рядом с ней и ухмыляется, обнажая прореженную в драках челюсть, до нее уже доходит. К такому Нон не готовила ее. Приходится действовать самой. — Ты ведь та лесная девчонка? — кмет продолжает улыбаться, а Елена смотрит на него растерянно и вдумчиво, понимая слова, но не уверенная, что понимает их смысл. Есть в этом что-то… Будто бы слишком человеческое, то, что она, проведшая множество лет в эльфском плену, просто не может осознать как не укладывающееся в картину мира; однако что осталось с ней не от эльфов, так это старое ощущение беспомощности и потерянности, что-то темное и гниющее в самой ее сердцевине, что-то, от чего не избавишься и не убежишь. Поэтому как только кмет тянется рукой к ее волосам она кривится и отвечает: — Нет. Однако для эльфов тогда ничего ее слова не значили — для этого человека ее слова тоже не значат ничего особенного; он все-таки касается хоть не ее волос, но ее запястья, и это вызывает в ней старую злобу, вылезающую изнутри огненной змеей и готовую спалить здесь все точно так же, как и там, в эльфском городе, полном изящных конструкций, эльфских мелодий и разговоров и неторопливого журчания ручьев. Возможно, кто-то другой нашел бы парочку острых режущих слов или убедительных угроз, но Елена все еще не доверяет своей речи и своему языку, поэтому остается только огреть кмета кружкой по голове и смотреть на него сверху вниз, гадая, выглядит ли она достаточно сумасшедшей, чтобы к ней больше никто не лез. — Я сказала. Нет. Таверна наблюдает за ней снисходительно и насмешливо, не прерывая ни ссор, ни пьянства, ни разговоров — и все-таки Елена чувствует, как ее спина и лицо горят от жара чужих взглядов; она не знает, довольна ли будет Нон временем, которое она выдержала провести среди людей одна, но не может оставаться тут — выскальзывает в ночь, раскинувшуюся за дверью таверны, стараясь не бежать. Но порой одно испытание следует за предыдущим. Она вдыхает приятный морозный воздух, прикидывает, не стоит ли погулять еще немного около таверны, чтобы обмануть Нон и убедить ее в том, что она выдержала больше времени, чем на самом деле. Прошло ведь около пятнадцати минут с ее ухода, верно? Или все-таки меньше? Елена размышляет, вспоминает, насколько оплавились свечи и остыли остатки еды, сколько человек успело заказать лишнюю кружку и сколько успели выпить, но все ее старательные подсчеты прерывает короткий женский крик неподалеку. Он слишком резок и слишком быстр — так, словно кричащей мгновенно зажали рот, чтобы не выдала ничего; Елена, чувствуя, как ветер в спину подгоняет ее, идет на звук, даже не стараясь таиться — снег новый и хрустит под ее ногами приятным звуком. — Не трепыхайся, — слышит она прежде, чем увидеть двоих кметов, зажавших одну эльфку в углу полутемного сарая. — Мы и деньжат тебе подкинем потом, коль понравится. — Друзей позовем, — беззвучно гогочет второй. Елена смотрит на них оцепенело, бездумно покачиваясь из стороны в сторону. Девушка всхлипывает, сжавшись в углу в жалкий комок и отбиваясь почти бессмысленными размахиваниями рук и ног; Елена должна бы сделать что-то, но сам вид острых ушей парализует ее, напоминает обо всем том, от чего она просыпается в холодном поту и беззвучных рыданиях, о сотне потерянных лет, о тонких ровных шрамах по всему телу, о голосе Аваллак’ха, бесстрастном и задумчивом, но пугающем сильнее любого крика. Она знает: надо либо вмешаться, либо уйти. Но стоит, словно примерзнув к одному месту. — Нет! — кричит эльфка отчаянно, наконец-то собрав воедино рассыпающийся от всхлипов и спазмов голос, и Елена наконец-то отмирает. Она чувствует, как что-то давнее просыпается в ней, что-то, что не было искалечено, не было отнято, не было уничтожено эльфами как многое другое. Старые знания восстают в ее памяти, складываются в правильную мозаику, непобедимые и полные, и Елена рявкает непривычно повелительным тоном: — Отошли от нее. Оба. — Э? — один из кметов кривится. — Так и знал, одна сучка другую тащит. Слышь, припадочная, мы тебя не трогаем, так и ты нас не трожь. Елене хватает пары произнесенных шепотом давно заученных слов и сложенных пальцев, чтобы зажечь в ладонях шарик огня. Не настолько опасный, как кажется, но убеждающий в намерениях и возможностях достаточно, чтобы заставить задуматься кого угодно. — Отойти, — произносит она тихо и шипяще. — Быстро. Кметы делают по шагу назад, а эльфка вылетает из сарая и прячется за ее спиной, цепляясь за ее плечо ногтями. По руке Елены мгновенно пробегает нервная дрожь, и рука эльфки падает словно сама собой; скорее всего, это и некрасиво, и отвратительно, но она не может даже подумать о том, чтобы терпеть на себе эльфские прикосновения. Возражений, впрочем, не следует. — Не обессудьте, мазелька чародейка, — кметы смотрят на нее с суеверным страхом. — Мы ж не со зла. — Вон, — говорит она, чувствуя, как неожиданная волна давней уверенности и силы начинает медленно спадать и боясь потерять контроль раньше, чем ситуация разрешится. Снег хрустит под ногами убегающих, и Елена швыряет огонек в один из сугробов, не в силах вспомнить заклинания или формулы, которая потушила бы его. Ночь словно смыкает над ней темные волны, забирает давние воспоминания, полные всего того, что она так не хочет отпускать, и оставляет после себя лишь напуганного ребенка во взрослом теле, потерянного где-то на дорогах времени, искалеченного и измученного, глупо ищущего и никогда не найдущего своего места. — Спасибо, — говорит эльфка неожиданно, и Елена вздрагивает, разворачиваясь к ней всем телом. Мысли и чувства ее далеки от сочувственных, все, о чем она может думать, это о том, что она повернулась к остроухому спиной. — Вы меня спасли. Если… Эльфка в приступе благодарности делает шаг вперед, но Елена, напуганная, невольно отступает и смотрит на нее во все глаза; именно сейчас, мечется в ее голове совершенно безумная мысль, появится Аваллак’х, именно сейчас небеса разверзнутся и исторгнут из себя Дикую Охоту как множество лет назад. Именно сейчас закончится ее свобода, толком и не начавшись; и за пожар в своем городе эльфы спросят с нее сполна обвинениями на языке стали и магии. — Если вам что-то понадобится, найдите меня в таверне, — говорит эльфка гораздо тише. — Меня зовут Вираль. — Хорошо, — говорит Елена, уже не понимая даже смысла этого разговора. Скоро она разучится говорить, скоро ее свяжут и перед тем, как убить, будут долго пытать, по одному мучению на каждого сожженного ею эльфа; она так уверена в этом, что даже когда Вираль растворяется в снегопаде, все еще стоит на месте и бездумно пялится в небо. Нет никакого смысла бежать от Охоты, она пыталась тогда, сто с лишним лет назад. Когда ноги совсем замерзают, она неожиданно понимает, что ничего из этого не произойдет. Она свободна. И, оглушенная пониманием, идет домой. Той ночью она просыпается от душащих ее слез, трясется, стараясь не разбудить спящую рядом Нон. Елене в грудь кривыми когтями впивается отвращение, почти брезгливость — зачем она спасла ту эльфку? Все они одинаковы, все они будут пытать людей, если дать им в руки силу и власть; может, она сегодня помогла будущей маньячке вроде Аваллак’ха, может, она своими руками все равно что подписала смертный приговор бессчетному множеству следующих человеческих поколений? Что она натворила? Она поспешно садится на кровати, почти готовая бежать убивать Вираль, чтобы накормить собственную паранойю, затолкнуть в ее черную глотку куски эльфской плоти, но ее останавливают: — Рыбка? — голос у Нон полусонный, но тревожный. — Что случилось? Кошмары? Елена не может рассказать ей всего, как потому, что это вызовет слишком много тяжелых вопросов и придется рассказывать все то, что она знает об Охоте, трясясь от воспоминаний, так и потому, что у нее попросту не хватит слов описать все то, что произошло и происходит. Легче отделаться объяснением, которое уже придумали до нее, тем, которое не нужно будет даже говорить вслух — и Елена поспешно кивает, не сопротивляясь, когда Нон осторожно обнимает ее со спины и притягивает обратно в кровать. Они спят вместе с самого момента, как ее привели к Нон, и в этом никогда не было ничего предосудительного; на первых порах Елена была слишком неконтролируема, слишком сильно низведена до животного и могла бы без присмотра навредить себе, а сейчас она хоть и доросла до приемлемого уровня рассудка, чувствами она все еще ребенок, которому отчаянно нужна мать или хотя бы тепло. Нон же слишком хорошо понимает многие вещи, чтобы отказать ей в этом и выгнать на другую кровать. — Это просто сон, милая, — говорит она мягко. — Все хорошо. Ты здесь, со мной, в безопасности. Спи. Елена беззвучно плачет, утыкаясь в ее плечо. Привычная Нон мурлычет мотив колыбельной, перебирая ее волосы, и она медленно засыпает, надеясь, что ей ничего не приснится.