And no birds sing

Елена не знает, присуще это всем скоя’таэлям или это Иорвет особенный, но после идиотского пьяного перепихона он обходится с ней так, словно они едва знакомы и ничего не произошло. Возможно, так и должно быть: чародейки, между прочим, тоже не славятся высокими принципами и хранением непорочности до брака — но Елена как-то не учитывала этот факт в тот злополучный вечер. Ей казалось, что это если и не начало, то хоть какой-то привал на середине пути, что-то, что хоть немного их сблизит — а теперь Иорвет голодным волком пялится на Саскию, особенно в очень функциональный в бою разрез для сисек, и Елена чувствует себя совершенно паршиво. Унижение словно хлещет ее плетьми: смотрите, маленькая влюбленная дурочка, у которой шрамов больше, чем ей лет, которая не придумала ничего лучше перепихона по пьяной лавочке, хоть не на сеновале, и то хорошо; Филиппа сверлит Елену ощутимым ледяным взглядом, и ей ужасно хочется повернуться и посмотреть на Филиппу в упор, узнать, может, у совы взыграет какое-то подобие совести и женской солидарности, и она опустит глаза наконец? Размечталась, мрачно думает Елена. Она не должна ревновать или огорчаться — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что та ночь была просто влиянием алкоголя и смутных воспоминаний о юности, когда трава была гораздо зеленее, а у Иорвета еще были оба глаза на месте; в конце концов, это просто смешно и глупо. Такова любая безответная любовь, такова сейчас и сама Елена — забавная и жалкая — и это знание застывает на ее языке горьким привкусом филиппиной настойки. И все-таки она, кажется, ревнует. И определенно огорчается. — Елена займется духами, выходящими из мглы, — говорит Филиппа, и Елена лишь усилием воли заставляет себя не вздрогнуть от неожиданности. — Пока мы с ведьмаком занимаемся поисками ритуала для снятия мглы, необходим еще кто-то, чтобы защищать Верген от нее. Второго ведьмака у нас тут нет, поэтому… «А у тебя есть Цинтия, которую ты, видно, никак не хочешь из койки начать выпускать», вертится у Елены на языке, но она сглатывает все ехидные слова: не время и не место. Саския тепло улыбается: — Елена, ты ведь справишься? Если тебе что-то будет нужно… — Я обязательно скажу, — она невольно улыбается в ответ. — Спасибо. Одна из главных составляющих проблемы — Саския как она есть; будь она знатной сукой, думающей только о троне почти под своим седалищем или напыщенной дурой, грезящей о балах и интригах, было бы просто ненавидеть или презирать ее — но Елена не может. Елена верит и в цель Саскии, и в нее саму, и не это ли имела в виду Филиппа, когда звала ее в долину Понтара? Что может быть лучше государства равных, что может быть лучше чем помощь всем и равная кара для всех? Елена так много времени провела, пытаясь уцепиться за неверный хвост перемен, так долго и отчаянно пыталась, по выражению Филиппы, затыкать дыры в плотине пальцами, что не может не желать помочь Саскии всем, чем только сможет. Но Иорвет… Иорвет — это слишком далекое и близкое, по-дурацки личное, словно у них за плечами так много общих историй; увы, они всего-то были знакомы добрую сотню лет назад, и он был к ней добр в своей собственной манере, не более того. Благодаря ему она добралась до Аретузы целой и невредимой, благодаря ему не умерла от голода, благодаря ему поверила в кого-то кроме себя и много что еще благодаря. Именно об Иорвете Елена когда-то со стыдом грезила, будучи подростком, и именно перед ним хотела появиться в блеске и яркости знаний и могущества спустя года обучения, чтобы показать ему, насколько она изменилась и насколько осталась прежней. В тех радужных мечтах дурной девчонки они с Иорветом женились и жили долго и счастливо, но, конечно, не на одном месте, а путешествуя там и тут. Как-то она рисовала карту странствий, как-то прикидывала, пошли бы ей эльфийские платья или лучше быть на свадьбе в человеческом. Дурочка, думает Елена с грустью от потери последней невинности, утраченной за долгие годы плена и пыток, печалью невозвратимого и далекого. Дурочка, но какая же мечтательная. Что от нее вообще осталось после того времени, как?.. Она запрещает себе думать об этом. Если посмотреть на это с другой точки зрения — что осталось от Иорвета после всех этих лет? Озлобленный, обглоданный временем и жизнью зверя, он сам стал почти зверем, готовым ударить в любой момент; жадным до крови убийцей, нашедшим единственный дом в бесконечной войне против всего мира, когда не осталось ни малейшего шанса на победу. Елена невольно думает, могла ли она сама стать такой, могло ли хоть что-то сложится иначе — и тут же отбрасывает эту мысль, как гнилую картошку. Бессмысленно бесконечно перебирать эти проклятые «а если бы». Что совершенно не бессмысленно, так это следить за кубком Саскии, чтобы ее не отравили; увы, их там было две чародейки, но ни одна не смотрела за этим с должным вниманием. Если уж быть до конца справедливой, Иорвет тоже был занят не разглядыванием кубка. *** — Мне нужна твоя помощь, — говорит Иорвет, появляясь на ее пороге. Елена вскидывает брови, мрачно думая, что в прошлый раз, как он ступил за ее дверь и попросил о помощи, они, начав с почти врагов, закончили состоявшимися любовниками. Интересно, что может произойти в этот раз? Они действительно поженятся? Умрут в один день? Последнее даже не звучит так уж нереалистично, если учитывать стоящую прямо за мглой каэдвенскую армию. — Я слушаю, — отзывается она, стараясь выглядеть равнодушной или хотя бы просто спокойной. — Мне нужно знать, кто стоял за нападением на Саскию. — Так иди к ведьмаку или к Филиппе, — сужает глаза Елена. — Я имею мало отношения к расследованию; моя задача — призраки мглы, если ты успел забыть. — Ведьмак, кажется, занят всем на свете, — фыркает Иорвет. — А Филиппе я совершенно не доверяю: ее амбиции всем известны, и если она тратит время на долину Понтара, то определенно не из огромной любви к идеям равенства и свободы. Ей что-то здесь нужно, и помогать я ей не собираюсь. — Но собираешься помогать мне? — она вскидывает голову. — Что, у меня, по-твоему, нет никаких собственных целей? Или ты мне доверяешь? Или дело просто в принципе меньшего зла? — Я тебя знал, — Иорвет слегка наклоняется, но по позвоночнику Елены пробегает холодок: слишком часто она видела склонившегося над ее телом эльфа, слишком много смотрела снизу вверх; сила, кажется, сама собирается в ее пальцах заклятием и слегка отдает звоном в уши. — Я знаю, что ты выходила Морвенн, когда нашла ее на болотах. И знаю, что защитила низушков от погрома, когда деревенские под эгидой проверки на помощь скоя’таэлям собирались их обобрать. — У тебя осведомители на каждом шагу, я смотрю? — огрызается она, хотя хочет лишь попросить его не нависать над ней — но не может придумать никакого оправдания, которое не раздерет в пух и прах те клочки, что остались от ее гордости. — Я могу доверять тебе до некоторой степени, — глаз Иорвета нехорошо вспыхивает. Он выпрямляется и складывает руки на груди, и Елене кажется, что она снова может дышать. — Хотя, конечно, ты всегда можешь оказаться не лучше любого иного. — Я все еще просто d'hoine, — говорит она почти шепотом. — Я помню, — отзывается он едва ли громче. Между ними повисает буря, ураган длиной в сто с лишним лет, полный непроизнесенного, непрожитого и далекого, полный всего того, что отделяет эльфского охотника и человеческую девочку от скоя’таэля и чародейки; возможно, думает Елена, пора бы этой грозе разразиться, пора бы им обоим сдвинуться с мертвой точки — но к чему, если их пути разошлись так давно? Иорвет приспособился к жизни в этом новом мире после гибели Лары Доррен и двух северных войн, а она чувствует себя в нем совершенно чужой. Он возненавидел людей, она начала шарахаться от эльфов, и вот они: два кривых отражения, два барана, сцепившихся рогами на узкой горной тропе и не умеющих останавливаться, потому что иначе мысли о неизбежном поражении догонят и уничтожат их обоих. И, разумеется, Елена соглашается помочь. В конце концов, старые ростки веры и надежды сгнивают самыми последними.