Tedd Deireadh

— Ни одно торжество не должно обходиться без красивых дам! Это у тебя есть невеста, а я, например, никак не могу найти даже подругу! — Красивый эльф с длинными волосами цвета расплавленного золота театрально прижимает ладонь к груди и взывает к чужому милосердию. — Более того, я не имел честь целовать прекрасную даму уже так давно, что скоро забуду, как это делается. Сам-то наверняка одаряешь прекрасную Лару долгими лобзаньями! Креван в ответ только закатывает глаза, слегка смутившись, что вызвало у остальных молодых мужчин заливистый гогот. Ехали медленно, наслаждаясь прогулкой. Яркий солнечный свет слабо пробивался через плотно сплетенные ветви бука и вяза; певчие птицы радостной трелью сопровождали ватагу на протяжении всей дороги, и Креван, не удержавшись, стал свистеть в унисон. Эредин на это толкает его в плечо. — Не вздумай улизнуть от вопроса! Лара уже шлет тебе жаркие любовные послания, или же вы уже успели перейти к некоторой практике? Пряное вино слегка ударило в голову, развязало язык, делая разговор менее культурным и благозвучным. Слышались сдавленные ругательства в ответ на чью-то грубую шутку, жалобы на отсиженную пятую точку из-за долгой езды и слегка кривые куплеты, слагаемые в честь красивых дев, чьего расположения только предстояло добиться. Креван держался лучше всех, хотя легкий румянец так или иначе хлынул к щекам, а жар распространился по телу, заставляя расшнуровывать богато расшитые рубашки и снять вдруг кажущиеся тяжелыми камзолы. — Мне кажется, или кто-то завидует? — Со смешком говорит Креван. — Когда же ты порадуешь нас красавицей-невестой? — Не начинай. Жениться я всегда успею, а вот насладиться свободной жизнью хочу сейчас. — Верно. Ты же не dh'oine, чтобы не успеть в этой самой жизни все. К тому же семья это, как ни крути, определенные обязательства. — Кроме того, — задумчиво произносит Бреакк Глас, — не каждому везет найти столь понимающую партнершу, как твоя невеста. Креван слегка скривился. В его друге была одна крайне неприятная черта, которая проявлялась порой вопреки его воле. Он бил точно в больное место, убивал одним укусом, как ядовитая змея, и вот уже веселое настроение улетучивается, а на смену приходят неприятные образы, которые никак не удавалось прогнать из головы. Эредин заметил перемену чужого настроения и тотчас задал вопрос. — Она все еще бегает к этому Dh'oine? — Возможно. — Сдержанно отвечает Креван, плотно сжав губы. — Почему ты ничего с этим не делаешь? Твоя невеста фактически изменяет тебе с обезьяной, а ты… — Он любит ее. — Глухо отзывается молодой ведун. — Эта обезьяна питает к Ларе сильные чувства. — А она к нему? — А вот это уже очень хороший вопрос. Они подъезжают к вересковым пустошам, когда солнце уже клонилось к горизонту; уставшие и голодные, эльфы ласково похлопывали коней по шеям, понукая их идти быстрее к замку, который скрывался вдали, окруженный легким туманом, подобно вуали невесты, но благородные скакуны даже не думали переходить на рысцу, все тем же медленным темпом минуя заросшую равнину, благоухающую дивным, ни с чем не сравнимым ароматом. Вдруг вдали показалась одинокая фигура. Дева с пепельными волосами, отливающими чистым серебром, неторопливо ехала на своем белоснежном скакуне по узкой тропе близ утеса, а завидев молодых мужчин тотчас поспешила прикрыть лицо капюшоном серого плаща, надеясь, что те не успели ее узнать. Быть может, подобный трюк и сработал бы, не будь среди всадников Кревана, который был способен узнать возлюбленную из сотен тысяч и не столько по горделивой осанке, сколько по роскошным волосам, что буйным каскадом спускался вплоть до середины бедра наездницы. Вплетенные в них жемчужины и бусины разной величины мерцали в лучах заходящего солнца, а небольшие бубенцы в гриве ее жеребца позвенивали в такт каждому шагу животного, словно мотив какой-то таинственной песни, увлекающей за собой следом. И Креван был увлечен, но не перезвоном бубенцов, а причиной столь позднего отъезда невесты из отчего дома, потому как чувствовал — то была не простая прогулка. Она ехала к тому, кто завладел ее помыслами и чувствами, и ради кого она была готова рискнуть всем, в том числе собственной жизнью. — Может стоит позвать стражу? — Предлагает Эредин, глядя на беглянку. — И опозорить дочь Ауберона арестом? — Сухо произносит Креван, опустив взор. — Нет смысла. Тем более, Лару это не остановит. — Думаешь, Ауберон знает о подобных вылазках? Не удостоив друга ответом, молодой ведун молчал, провожая девушку взглядом, пока та не скрылась в другом, насланном ей самой тумане, спеша на свидание к своей любви и своей же погибели.

***

      Гордана сидела в своих покоях, не притрагиваясь к еде уже вторые сутки. Испив из кубка с вином и вкусив немного засахаренных фруктов, она вдруг обратила внимание на поднос с ужином, где красовались самые изысканные блюда, которые только можно было себе представить, и вдруг совершает абсолютно необдуманный поступок. Она не хотела привлечь чье-то внимание, дебоширить из принципа, будто то могло хоть что-то поменять в ее ситуации; злость требовала выхода, и, схватив поднос за край, девушка швынула его в дверь, разбив дорогую посуду на мелкие осколки. Содержимое разлетелось в разные стороны, и появившееся из ниоткуда служанки, словно поджидавшие за дверью денно и нощно, тотчас принимаются суетиться, собирая испорченную еду и убирая за той, которую было велено звать госпожой. — Подите прочь! — Грубо каркает Гордана из своего кресла. — Велено вам меня не тревожить! — Не стоит быть такой неблагодарной. — Раздается голос из-за дверей, и служанки тотчас удаляются, опустив взор, повинуясь одному лишь взгляду или жесту хозяина. — Они прибирают за тобой, хотя по-хорошему стоит заставить тебя совершать грязную работу за подобные эмоциональные всплески. Гордана знала, кому принадлежал этот бархатный голос. Он лился в ее уши, как медовая патока; глубокий, грудной и такой ласкающий, — когда девушка впервые услышала его, то сердце в ее груди забилось подстреленной птицей, а по телу пробежала странная, волнительная дрожь. Теперь же он не вызывал ничего, кроме злости, причем и на саму себя в том числе, ведь не будь Гордана столь падкой на сладкие речи и прекрасный облик таинственного незнакомца, то могла бы и не оказаться в той ситуации, которая сейчас не имеет выхода. — Решила морить себя голодом? — Эредин подходит ближе, в его глазах плещется недовольство и такая же, как у его пленницы, злость. — Не думаешь о себе, так подумай хотя бы о том ребенке, что носишь под сердцем! Голос выдавал молодого мужчину с головой, контрастируя с тем холодным и отстраненным выражением лица, которое тот демонстрировал девушке. Та же на это даже бровью не ведет, лишь плотнее кутается в теплую накидку, ежась от непонятного холода. — Посмотри на меня. Он присаживается на корточки перед ней, презрев всю формальность и присущую ему горделивость. Взяв тонкую девичью руку в свою, Эредин наконец сбрасывает маску безразличия и стремится завладеть чужим вниманием, если уж не получается вновь завладеть чужим сердцем. Одна часть его взывала к прежним привычкам и воспитанию, — как может он так унижаться перед какой-то dh`oine? — но другая, молодая, чувственная, жаждущая, хотела вызвать прежний трепет в той, что сумела завоевать определенное место в его сердце и теперь являлась не просто любовницей да временным увлечением. Она была будущей матерью его первого ребенка, его сиреной с дивным голосом, которая еще совсем недавно очаровывала в саду Эредина своим волшебным пением и мурылкала перед сном колыбельные, которые вскоре будет дарить и его, Эредина, сыну. Он очень хотел, чтобы это был сын. Впрочем, дочь он будет любить ничуть не меньше. — Подумай о ребенке. Ты вредишь не только себе, но и ему. — А тебя волнует только ребенок? — Глухо вопрошает Гордана, облизнув пересохшие губы. — Неужели какая-нибудь эльфийка не может тебе родить, раз ты держишь меня здесь против воли во имя этой цели? — Не говори глупостей. — Вмиг вспыхивает Эредин, некрасиво скривив губы. — Не какая-нибудь эльфийка, а ты носишь моего ребенка. — И безумно жалею об этом. Слова слетают с ее языка неосознанно, — то была только злость и страх, задетое самолюбие и непокорный нрав, — но Гордана даже не представляла, насколько превосходил ее Эредин и в плане горделивости, и в плане силы воли. Он тотчас отпускает ее руку, и по его взгляду девушка сразу же понимает, какой шторм она только что вызвала. Выпрямившись во весь рост, эльф смотрит едва ли не брезгливо на ту, которой еще совсем недавно был готов поднести целый мир, и, сжав кулаки, грубо рявкает. — Скажи спасибо ему, — указав на еще даже не начавший округляться живот, цедит он, — иначе ты ответила бы за все свои наглые речи! Не будешь есть сама, заставлю кормить силой. А как только ребенок подрастет, ты не увидишь его никогда, даже если будешь валяться у меня в ногах! Считаешь себя несчастной? Что же, я покажу тебе насколько несчастной ты действительно можешь стать.

***

… — Мама, а правда то, что говорит папа? Женщина с иссиня-черными волосами и ясными изумрудными глазами одаряет стоящего подле нее ребенка ласковой улыбкой, оторвавшись от ухода за своим любимым розарием — безупречным детищем и извечным пристанищем для многочисленных бабочек и маленьких птиц, в центре которого возвышался над пышными кустами фонтан из чистого мрамора, изображавший нагую наяду, протянувшую руки к неизвестному возлюбленному. — Что именно, дорогой? — Что колдуны из dh`oine прорвали магическую завесу возле замка Ауберона? Эльфка тотчас хмурнеет и сводит брови к переносице. — Отец так сказал? — Да. Ну, не мне, а когда говорил с лордами в зале и… — И ты подслушал, да? — Слегка укоризненно произносит женщина, тем не менее не сдержав улыбки, глядя на деловито подбоченившегося мальчика, старавшегося во всем копировать взрослых, дабы выглядеть старше своих лет. — Если отец так сказал, значит правда. Но тебе не стоит впредь подслушивать разговоры старших, Эредин. — Почему? — Дабы не уподобляться людям. Наши народы отличается в вопросах морали и отношению друг к другу. Ты ведь знаешь, что изначально Aen Elle, как и Aen Seidhe, избегали даже титулов, способных хоть как-то возвысить правителя над простым народом? — Да, мама. Но все же… Верховный вождь это же друг отца, так? — Не совсем. — Мягко улыбнувшись вновь говорит эльфка. — Твой отец служит ему верой и правдой, и заимел в ответ уважение и положение. — А когда я вырасту, я тоже буду служить Ауберону? — Возможно. Если ты сам выберешь этот путь. Ты свободен, Эредин. Свободен делать то, что ты хочешь и быть тем, кем хочешь. Никто не вправе отнять это у тебя. Только не у моего сына…       Эредин просыпается резко, весь в поту, а сердце в груди колотилось с бешеной скоростью. Воспоминание из детства тотчас всколыхнуло другие образы прошлого: войну, смерть, боль и крики, потерю близких и любимых. Крепко стиснув кулаки, командир Красных Всадников вышел на широкий балкон, позволив прохладному ветру ласкать его разгоряченную кожу, в надежде что тот также сможет выбить из его головы неприятный осадок, порожденный сном. Повернув голову вбок, он долго смотрит на дверцу, ведущую в соседние покои, но так и не идет на поводу у сиюминутного желания. Эредин был еще слишком молод, слишком горяч, но уже прекрасно понимал — не стоит возвышать тех, кому никогда не суждено быть ему ровней. Тем более, таких как эта девица, что решила, будто ее воля имеет большую силу, чем его собственная. Он возвращается обратно к себе, но в кровать не ложится, проследовав к небольшому столику возле трюмо, и открывает верхний ящик. Колье. На бархатной подушке лежало удивительной красоты колье из алмазов и рубинов, которое бесподобно смотрелось бы на белоснежной, лебяжьей шее Горданы, идеально подходя к тому платью, что Бреакк Глас подарил ей несколько дней назад. Как сказали служанки, платье продолжает висеть в шкафу нетронутое, и девушка даже не смотрит в его сторону. Как и в сторону нарядов в принципе. Кисло усмехнувшись, Эредин берет в руки колье и какое-то время смотрит на него, представляя себе, как чудесно выглядела бы Гордана с украшениями подобного класса, после чего возвращает драгоценность на место и ступает к спальному ложу. Он засыпает вновь и на этот раз видит совершенно иной, не похожий на предыдущий сон… …Перед ним стоит еще совсем маленькая девочка, в грязной шапке цвета пожухлой травы и с букетом полевых цветов в руках. У нее безумно милые черты лица, — пухленькие губы, маленький вздернутый носик и красивые зеленые глаза, на дне которых будто что-то двигалось, копошилось, как корни деревьев, опутывающих все вплоть до радужки. Округлые уши выдавали в ней человека. А радостная улыбка говорила о том, что возвышающегося над ней эльфа она не боялась ни на йоту. — С днем рожденья! — Беззаботно щебечет она, протягивая Эредину цветы, и тот понимает с особой четкостью, что улыбается ей в ответ, принимая скромный подарок. — А мы поедем сегодня кататься к водопаду? Она вдруг подрывается с места и убегает от него, а Эредин бежит следом, следуя за уже развивающимся на ветру платьем безупречно белого цвета, в котором подросшая девчушка выглядела точно хрупкий олеандр под сенью вековых деревьев. — Догони меня, Эредин! Он бежит за ней, только это больше никакая не малышка, а стройная девушка, чей радостный смех звенел в ушах подобно сотни маленьких колокольчиков. Она поджидает его на небольшом пригорке, кружась и не переставая улыбаться ни на мгновение, и вдруг Эредин уже стоит за ее спиной, обнимая незнакомку и притягивая к себе. — Он зовет меня. Мне пора к нему. Она поворачивается, и наконец Эредин может разглядеть то, что жило в чужих глазах, порабощая тело и разум. На него из ясных, зеленых озер смотрел сам лес. Глубокая чаща, могучие корни и шелестящая на ветру листва. Он видел там жизнь, но там же была и смерть. Корни, питающиеся кровью. Сотни черепов, погребенных под исполинскими дубами. Вдруг ладони, лежащие на талии девушки, что-то защекотало. Опустив взор, Эредин увидел ветки, опоясывающие тонкий стан, точно веревка. — Лес зовет меня. Я должна идти. Эредин не может вымолвить ни слова, и даже над собственным телом он не властен. Кровавое пятно расползается на груди девушки; хрупкие прутья искали дорогу через вывернутые наружу ребра. — Прощай и люби меня. — Шепчет она ему и наконец лес полностью поглощает красавицу, утащив за собой туда, где чернела сама ночь…