Tedd Deireadh

Мастер Олав прибыл на рассвете туда, Где танцевал маленький народец. Танец был так весел, Так весел в зеленом лесу. А на следующее утро, когда рассвело, Нашли в доме Олава три тела. Танец был так весел, Так весел в зеленом лесу. То были мастер Олав, а рядом с ним его молодая невеста, А третьей была его мать — умерла она от горя. Танец был так весел, Так весел в зеленом лесу

      Предания про эльфов всегда изобилировали различными описаниями красоты Дивного Народа, чьи правильные черты лица и грациозность каждого движени казались почти божественными, поражающими воображение простых смертных, привыкших ко всему простому, слегка грубоватому, и на первых порах лишенному изящности. Порой бывали среди людей и искусные мастера, способные создавать великие творения руками своими, и великие менестрели, чьи голоса очаровывали подобно дивным трелям птиц в лесу, и красавцы обоего пола; такие исключения из общего правила сразу подмечались Дивным Народом, а потому то здесь, то там слыли рассказы о том, как был похищен тот или иной человек во время Праздника Костров, когда выходили эльфы праздновать Коло Года к простым смертным и там выбирали себе того, кто будет отрадой глазу да жаждущей новых ощущений душе. Эредин помнил тот Праздник Урожая, — последний, когда эльфы да люди мирно сидели за одним костром и черпали вино рогом изобилия, провозглашая тосты за дружное сосуществование, — когда он впервые увидел зарождение чувства между человеком и эльфкой, и на тот момент их поцелуй, их слияние тел показалось ему чем-то не только постыдным, но и странным. Отец Эредина никогда бы не одобрил подобного союза, хотя были в окруженных плотным туманом дворцах гости, которые пополняли ряды своеобразных гаремов, где опьяненные волшебными винами женщины услаждали взор знатных лордов красивыми танцами, а их слух — пением и долгим музыцированием. То были времена, когда эльфы магией могли защитить свои замки, не позволяя поднять волшебную вуаль простому смертному, увозя с собой за мглистые стены лишь избранных, и эти времена прошли когда появились среди людей первые чародеи, знающие как лишить Дивный Народ их последней защиты. И вот сейчас он лежит на берегу полноводной реки, размороенный и уставший, а на его плечо доверчиво положила голову самая обычная dh`oine, которая должна была бы служить ему как своему господину, а он рядит ее в наряжные шелка да парчу и дарит самые красивые драгоценные камни, украшающие ее лебединую шею и тонкие запястья. — Хочешь расскажу тебе историю? — Историю? — Не открывая глаз, спрашивает Эредин. — Да. Если ты не против детских сказок. — Ну, давай. — Дело было очень давно, в пору начала открытия людьми новых земель. Жила такая женщина в деревне, и поговаривали, будто имела она когда-то давно роман с одним эльфом… Эредин тихонько фыркнул, быстро спрятав улыбку под маской прежней бесмятежности и абсолютного спокойствия. — Родился у это женщины ребенок, но не исполнилось малышу и нескольких месяцев, как эльфы похитили дитя у матери из колыбели. А на его место они положили подменыша, который был похож на младенца как две капли воды. Но заподозрила мать неладное и пошла в горе к ведуну в селенье за советом. Велел ей мудрый муж принести подменыша на кухню, поставить его на очаг, развести огонь и вскипятить воду в двух яичных скорлупках. — Зачем? — Спрашивает уже более заинтересованный диковинным повествованием Эредин. — Это заставило бы подменыша рассмеяться, и тогда к женщине вернется ее настоящее дитя. Ну ладно тебе, так правда говорилось в легенде! — Легонько толкнув эльфа в плечо, наигранно обиженно произнесла Гордана. — Рассказывать что было дальше? — Конечно. Я уже предвкушаю занимательный финал. — Женщина сделала все в точности так, как сказал ведун. Когда она поставила на огонь яичные скорлупки, наполненные водой, подменыш действительно стал смеяться над этим и вмиг исчез, будто его и не было. А в люльке на прежнем месте… — Подожди. Позволь угадать. А в люльке на прежнем месте безмятежно спал настоящий ребенок, которого мать тотчас прижала к собственной груди и, дабы защититься от эльфов, прибила к стенам железные гвозди, потому что мы, будто бы, боимся железа. — Эредин приоткрыл один глаз и лукаво усмехнулся. — Ну, я угадал? Гордана на это только цокнула языком, но улыбки не сдержала. Тем не менее, ее лицо вмиг стало серьезным, когда она поразмыслила над содержанием легенды, что тотчас заметил внимательно смотрящий на ее в этот момент Эредин. Он почувствовал, как напряглась девушка, как слегка отстранилась от него, закусив в задумчивости губу, и как в ее глазах мелькнуло что-то похожее на отчаянную попытку ухватить исчезающие обрывки неясных воспоминаний или образов, которые с момента ее нахождения в этом мире никогда прежде не будоражили девичье сознание. — Откуда я помню эту сказку? Мне ее кто-то рассказывал… У меня ведь тоже должны быть родители. Мама, папа… — Гордана прикрыла глаза, силясь вспомнить то, что напрочь покинуло ее память, но вместо этого только заимела головную боль. — Все хорошо? Голос Эредина стал вкрадчивым, фальшиво елейным, в то время как внимательные глаза хищно вцепились в девушку взглядом. Гордана не отвечала. Ее губы беззвучно двигались, перебирая будто на вкус какие-то имена, названия мест, прозвища, пока наконец она не наткнулась в своем подсознании на нужный конец нити, ведущий к тому, чтобы наконец все вспомнить. — Всадники скачут от Нок-на-Рей, Мчат над могилою Клот-на-Бар, Кайлте пылает, словно пожар, И Ниав кличет: Скорей, скорей! — Что? О чем ты? — Нок-на-Рей… Место захоронения королевы Медб, эльфийской владычицы. — Тихо шепчет девушка, сжав в ладони тоненькие травинки, покуда ее пальцы все глубже увязали в мягкой почве, словно пытаясь достать правду из самых недр земли. — Там скачет Дикая Охота, которой правят эльфы, и они похищают тех, кто встает на их пути, увозя с собой в их мир… Папа так говорил. Папа. У меня есть папа… Эредин дотрагивается до плеча Горданы, но та резко сбрасывает его руку, смерив странным взглядом. Прежде в ее глазах читалась лишь любовь и нежность, но теперь появилось еще что-то, что точно не нравилось Бреакк Гласу. — Призрачной скачки неистов пыл, Кто нас увидел, навек пропал: Он позабудет, о чем мечтал, Все позабудет, чем прежде жил. Точно одурманенная, с пылающим взором, девушка поднимается на слегка дрожащие от волнения ноги и обвиняюще, как на самом настоящем суде, указывает пальцем на привставшего на локтях эльфа. — Ты обещал, что я вернусь обратно! Ты сказал, что я здесь на несколько дней, а потом… — Запнувшись, Гордана в отчаянии запускает испачканные в земле пальцы в волосы, сокрушительно закачав головой. — Я же здесь столько времени… А там наверняка уже никого нет! Так ведь? Там все мертвы, мне не к кому возвращаться? — Будь добра, прекрати истерику. Ты не маленький ребенок, чтобы делать поспешные выводы абсолютно необоснованно. Обманчиво спокойный голос Эредина не убедил девушку. Она подобрала юбки и побежала к пасущимся неподалеку лошадям, даже не представляя, куда будет держать путь потом. Но может все же есть способ вырваться? Может есть дорога домой, просто она скрыта от простого человеческого глаза? — Гордана! — Слышится позади нее голос, но девушка не оборачивается. — Гордана! Вскочив в седло и пришпорив коня, девушке на какое-то время улыбается удача, и вот вдали уже виднеется лес, где можно было бы скрыться от преследователя, но в одночасье даже столь крохотная надежда на побег рушится, когда раздается пронзительный свист и лошадь резко встает на дыбы, сбросив всадницу. Больно ударившись всем телом, а в особенности головой, о землю, Гордана не в силах подняться и бежать дальше сама; последнее, что она видит перед тем, как потерять сознание, был красный мундир, расшитый золотой нитью, что блестела на солнце, и хищное выражение лица того мужчины, в которого она успела влюбиться…

***

Как-то раз, в давние времена, к жене одного лорда обратилась женщина-эльфийка с просьбой одолжить свадебное платье на пару дней. После недолгих раздумий, дама все же дала свое платье, уже не надеясь увидеть его вновь, однако уже через пару дней получила его обратно, обшитое золотом, серебром да жемчугом. Благодарная эльфийка исчезла буквально на глазах женщины, а платье с тех пор передается из поколения в поколение в этой семье, как и сама легенда.

      Эриния шагает в покои Эредина медленно, словно преисполненная странного наваждения. Легкая дымка, окутавшая ее разум, мешала трезво соображать, как и противиться воле хозяина поместья, повелевшего девушке явиться к нему в покои; ради чего — неизвестно, но с самого начала Эриния подозревала неладное, хотя и не могла ничего поделать с собственным положением. Она стучит, перед тем как войти, и ей долго не отвечают, заставляя нервно переступать с ноги на ногу, — Эредин любил подобные игры, хотя они уже давно не приносили ему той же радости, что когда-то в юности. Теперь же это скорее элемент дрессировки, воспитания тех, кто должен знать свое место; он наконец подает голос и Эриния заходит, низко опустив голову перед своим хозяином. Он смотрит пристально и внимательно, хищное выражение лица, как у ястреба или коршуна, заставляло чувствовать себя более чем некомфортно. — Мне стало ясно, что Креван в тебе нашел, как только я тебя увидел. — Наконец говорит он, закинув ногу на ногу. Широкое кресло, на котором он восседал, уместило бы и двоих, но Эредин вальяжно умостился там единолично, точно какой-нибудь богатый князь или герцог. Но он был знатнее и могущественнее, а потому, по меркам людей, скорее походил бы на короля, прекрасно осозновавшего свою власть над теми, кто лишний раз боялся посмотреть ему в глаза. — Только вот мне не совсем понятно, в чем ты умудрилась провиниться, раз он решил избавиться от тебя. Трудолюбивая, не имеешь столь присущей женщинам твоей расы глупой назойливости и склонности к истерии. Неужели не смогла удовлетворить всех интересов нашего ученого мужа? — Я опостылила ему по причине мне неизвестной. И не во всем я могла разделить его пристрастий. Эредин слушал да диву давался — Аваллак`х и так возвысить служанку, что та еще и пристрастия разделять могла! Чтобы она вообще помыслить смела о таком! Обычно мельтешащие туда-сюда рабыни никак не интересовали ведуна даже на краткий срок, если, конечно, он не планировал потом использовать их во благо науки, как Креван сам называл свои эксперименты. Эксперименты, от которых сам Эредин брезгливо кривил губы, предпочитая резать кого бы то ни было на поле боя, а не в лабараториях. — Смешная сказка. Даже очень. — Милорд, я… — Ты не крестьянка. — Сразу подмечает эльф, сощурив мерцающие в полумраке глаза. — Но работу выполняешь умело, а значит уже давно прислуживаешь нам. Помнишь имена отца и матери? — Да, господин. — И помнишь, как мы пришли в этот мир? Эриния, ничего не ответив, молча кивнула. — И при всем при этом, ты умудрилась влюбиться в эльфа. Не стоит краснеть, это лишнее. К тому же, твоя тоска по прежнему хозяину слишком очевидна. — Видя, как девушка еще больше заливается краской, Эредин тихо хмыкнул. — Кто научил тебя нашему языку? Креван? — Да, господин… — Интересно. Эриния чувствовала себя фактически голой перед наблюдающим за ней мужчиной, который явно пытался увязать свои подозрения некой невидимой нитью и, найдя один конец, силился отыскать и другой. Держи друзей близко, а врагов еще ближе, так говорят люди? Что ж, пускай Аваллак`х считает, что его трюк удался. Каким бы он не был этот самый трюк. — Меня обучали вашему языку, чтобы я лучше понимала приказы. Милорд Креван не любит говорить на языке нашего мира. Эта жалкая попытка обелить ведуна вызвала у Эредина лишь кривую усмешку. Однако порыв он оценил, хотя формулировка не слишком пришлась по вкусу. — Вашего мира? Уж не эти ли земли ты считаешь своими? — Поднявшись с кресла, командир Всадников подошел к небольшому столику возле большого трюмо, на котором стоял небольшой графин с пряным вином, и налил себе едва ли половину хрустального фужера. Вновь вернулся к креслу, медленно опустился, приняв прежнюю непринужденную позу. — Я тебя огорчу, но вы, странный продукт эволюции, не владеете ничем по праву рождения. Земля не принимает вас, отвергает, перестает плодоносить, отнимает здоровье и порождает больных детей, которых с каждым поколением человеческие самки рождают все чаще и чаще. Другой вопрос, что здесь, возможно, была отправная точка в другой мир, который я когда-то желал звать домом, иначе невозможно объяснить сходство языков, на котором говорит твое племя. Легкая разница не в счет, ибо даже ваше примитивное карканье претерпевает изменения. Ты наверное жалеешь, что оказалась в таком положении? Тебя угнетает роль рабыни. Пожалуй, среди свои сородичей ты воистину выделяешься — определенные зачатки интеллекта успели развиться и принести определенные плоды. Эредин делает паузу, отпив немного из фужера, а Эриния совсем съеживается, опустив голову почти на грудь и уже больше не смеет даже взглянуть на сидящего перед ней молодого мужину. Он же рассматривает ее, не выражая искреннего интереса ни взглядом, ни уж тем более мимикой, и когда он отдает девушке свой приказ, его голос звучит безэмоционально, сухо и безразлично. — Разденься. — Ч-что… — Разденься. Трижды повторять не стану даже если у тебя проблемы со слухом. Или же я ошибся насчет зачатков интеллекта в твоей голове? Пальцы Эринии дрожали, когда она коснулась своего передника, первым делом расшнуровывая бант на спине. Медленно, через силу, она стянула чапец с головы и так и застыла, держа оба атрибута одежды в руках и едва не захлебываясь льющимися, точно две полноводные реки, слезами. Эредин закатил глаза, устало потерев переносицу. Он не терпел женских слез, особенно тех, которые льются по пустякам. — Не будь дурой. Сними одежду и встань ровно. Эриния подчинилась. — Повернись. Страх парализовал горло, мешая нормально двигаться; оно было понятно без лишних слов, зачем новый хозяин жаждет рассмотреть новую служанку во всей красе абсолютно нагой, и это осознание давило на грудь, унижая и пугая пуще любого физического наказания. Но Бреакк Глас просто смотрел, упиваясь чужим стыдом и слабостью, потому как подозрения касательно чужого не слишком разработанного плана давно закрались в его голову, и теперь мужчина желал проучить глупую, самоуверенную девчонку, по собственной наивности и глупости решившую поучаствовать в интригах совершенно ее не касавшихся. — Нравится быть униженной? Нравится, когда на тебя смотрят, точно на товар, коим ты, по сути дела, и являешься? Точно также, униженно и оскорбленно, чувствую себя и я, прекрасно понимая, какой карнавал ты и твой прежний хозяин решили устроить в слабой надежде обдурить меня. — Эредин медленно встает с места, подходит к Эринии вплотную, грубо схватив за подбородок и вздернув его, заставив тем самым посмотреть себе в глаза. — Думаешь, я не знаю, что ты шпионила за мной? Думаешь, не видел тебя и не разгадал твоих намерений? Каким же дураком меня считает Креван, если решил, будто я куплюсь на такое! Грубо схватив девушку за локоть, эльф потащил ее из покоев, абсолютно не реагируя на чужие жалкие попытки сопротивляться. Упирающаяся Эриния была для него точно пушинка, легкое невесомое перышко, а ее слезы да стенания, плавно переходящие в истерику, только усиливали кипящие внутри гнев и раздражение. — Пойдем, я хочу преподать тебе урок. Выгонять тебя из поместья я не стану, можешь не благодарить, но научу тебя вести себя как подобает, дабы более в твою очаровательную головку не закрадывалось глупых идей. Он вытаскивает ее во двор, на глазах у всех слуг привязывает голую к одной из статуй возле парадной лестницы и абсолютно равнодушным взглядом окидывает с ног до головы. Недовольно цокает языком, увидев кровь на коленках девушки, — видимо, проехалась по ступеням, пока он ее тащил. Но это было неважно, для него, Эредина, совершенно не важно. Чужие стоны и громкий рев он прерывает одним движением, схватив Эринию за волосы и запрокинув ей голову назад. В изумрудных глазах эльфа более не плескалось ни злости, ни гнева — лишь легкая насмешка над чужим положением, не более. — Сегодня ко мне приедут гости. Будешь каждого встречать поклоном и милым словом, как подобает знатных господ. Станешь противиться, заставлю выпороть и снова привяжу, на этот раз надолго. Если все пройдет как надо, то я, так и быть, забуду то милое недоразумение, о котором мне стало известно, и, возможно, мы даже сумеем найти общий язык. Поняла? Эриния молча кивнула, ослепленная собственными слезами и стыдом, а когда мужчина наконец ее отпустил, то просто уткнулась лицом в изгиб локтя и беззвучно заплакала. А Эредин, швырнув девушке ее одежду под ноги, поспешил обратно в дом, нисколько не проникшись чужими страданиями. Он остановился лишь раз, бросив несколько резких фраз через плечо, а потом исчез внутри особняка, оставляя несчастную один на один со всепоглощающим стыдом и отчаянием. — Скажешь своему любимому спасибо. Будь ты хотя бы немного разумнее, не попала бы в такую нелепую ситуацию. Хотя, о чем это я? Люди и разум вещи редко совместимые. Эриния в ответ только слабо всхлипнула, уже не надеясь воззвать к чужой жалости и сердечности. Она знала, что этот эльф ничего ей не простит, и что дальше ее ждет еще более ужасное наказание, чем она только могла представить.

***

      Аваллак`х не любил, когда его отрывали от дел, а таковых находилось более чем достаточно в лаборатории, где совсем недавно с трудом удалось подавить вспыхнувшую среди новоприбывших людей оспу, покосившую как минимум половину из имеющихся — причем, весьма ценных — экземпляров добротной работы генетики. Крепкие физически мужчины и женщины оказались слабы перед заболеванием, от которого эльфы были уже давно привиты или имели свой собственный иммунитет, а на вакцину реагировали весьма посредственно. Эредин привез их из какого-то весьма отдаленного мира, который, по его собственным словам, располагал к изучению тамошней фауны, под коей подразумевались разумеется простые смертные, обладавшие исключительно развитой мускулатурой и полным, как уже успел понять Аваллак`х, отсутствием инстинкта самосохранения. Около десятка мужчин и трое женщин умерли при сопротивлении в самой лаборатории; более полусотни — при нападении Всадников на их поселение. Долго задерживаться в другом мире Эредин не мог, а потому нахватал столько, сколько сумел унести, предварительно убедившись, что искомой Ласточки там нет и быть не может. Странную магическую аномалию выдавал некий артефакт, который хранился в большой башне близ селения. Сил на то, чтобы пробить защиту и проникнуть внутрь, у эльфа не было, а потому он ограничился поиском новой рабочей силы. Зачем ему пришло в голову тревожить Кревана в столь поздний час, последний искренне не представлял, но все же решил ответить благосклонно на просьбу о личной аудиенции и вышел к командиру Красных Всадников в том, в чем был: покрытом каплями крови халате, пропахшим насквозь какими-то алхимическими субстанциями. — Это никак не могло подождать до утра? — Нет, если ты хочешь отыскать Ласточку. Эредин уже сидел на мягкой софе, методично начищая свой любимый меч. Креван знал, что подобная суетливость была свойственна эльфу лишь в тех случаях, когда тот нервничал, но не хотел этого показать. Ему было нужно чем-то занять руки, и даже острый взгляд ястребиных глаз он прятал, специально не глядя на Ведуна. — Мы отыскали след. Сильный, ведущий в наш мир. Наш прежний мир. — Ты уверен? Может это какие-то аномалии… — Нет, это не аномалии. С нами связались. Сам знаешь кто. Она сказала, что Aen Seidhe могут помочь нам изловить ее, так что я поспешил согласиться на столь соблазнительное предложение. — Могут помочь взамен на что? — Пытливо сощурил лисьи глаза Аваллак`х. — Если мы поможем спасти их от Хлада, когда придет время. Эта девчонка уже обладает большим потенциалом, так что я уверен, что именно этот Исток то, что мы ищем. — О какой девчонке идет речь, Эредин? — Ты знаешь, о какой. — Наконец подняв взгляд и растянув губы в ухмылке тянет Эредин. Изумрудные глаза победоносно сверкнули. — Ведь ты уже давно наведываешься в старый эльфийский некрополь ради весьма продуктивных встреч, а значит слышал про ту, в ком точно течет кровь Лары. — На тот момент, — ледяным, но безумно спокойным тоном отрезает ведун, — ни о какой уверенности в том не шло и речи. — Зато идет сейчас. Аваллак`х на секунду прикрыл глаза от усталости и сделал небольшой круг по залу. Внимательный, цепкий как у коршуна взгляд Бреакк Гласа следовал за ним по пятам. — Если нам окажут содействие, то я не вижу причин откладывать. — Все не так просто. На Континенте свои проблемы, политические распри и вероятность новой войны, которую dh`oine так любят вести по поводу и без. Но дело не за горами. Единственное, что тревожит меня, — понизив голос, говорит командир Всадников, все еще не спуская взора с Кревана, — вдруг это все одна большая ошибка? — Что ты имеешь в виду? — Легенда о Ласточке. О спасительном потомке, о сильном Истоке. — Продолжишь думать в таком русле, начнешь сомневаться, что девчонка, которую мы ищем, вообще является той, кто нам нужен. Тогда всякий смысл предприятия отпадает сразу же. Эредин молча кивнул и медленно, почти грациозно поднялся на ноги; задумчивость все еще не сходила с его лица, являя на поверхность обычной маски легкого безразличия и самодовольства переживания и сомнения. — Маргаритка хитра, Эредин. Мы не должны оказаться пешками на ее шахматной доске. — Не стоит напоминать мне об этом, Креван. Я и сам неплохо умею играть в такие игры.

***

«Однажды, в одну из местных деревень прибыл незнакомец — высокий, светловолосый и прекрасный, сильный боец и великолепный стрелок из лука. Народ тотчас обратил внимание на его заостренные уши, а себя он называл выходцем из народа «хельве». Он вступил в брак с одной из женщин, и от этого брака было у него две дочери, с такими же ушами, как у отца. Наслаждаться семейным счастьем чужестранцу помешала церковь, обвинив эльфа в колдовстве, ровно как и его дочерей. Незнакомцу пришлось бежать, однако он сумел при помощи магии защитить свою семью, и те зажили спокойно на том же месте, продолжив свой род и передавая эту историю из уст в уста».

— Где она? — На полпути к вересковой пустоши. Мы уже послали за ней, не тревожься. — С ее головы не должен слететь ни один волос, Имлерих! Ты в ответе за своих солдат, помни об этом. Высокий, широкоплечий эльф на это лишь кивнул, никаким образом не выказав собственного раздражения по поводу сложившейся ситуации. Они с Эредином были давними братьями по оружию и пережили вместе не мало злоключений, однако впервые он видел друга в подобном состоянии, когда злоба настолько овладевала его сознанием, что уродовала неприятной гримасой лицо, являя истинные чувства и страхи. Беременная любовница сбежала посреди ночи, — весьма опрометчивый поступок, с учетом того, что девушка вряд ли даже представляла где скрываться от преследования да и смысла в том никакого не было, — оставив весьма неприятное прощальное письмо напоследок. Имлерих, конечно же, его прочел и изумился тому стройному ряду эпитетов, которыми Гордана наградила Эредина, припомнив ему некую вспышку агрессии, не имеющей прощения. Строки о любви, ставшей лишь горьким воспоминанием, были слегка размазаны и вряд ли слезами самого командира Всадников. «Сильно она его задела» — подумал Имлерих, покидая поместье и ловко вскочив на своего верного коня. — «Сам заварил, а мне теперь расхлебывать». Носиться по округе за беглянкой не казалось заманчивой перспективой по многим причинам, а в основном потому что молодому воину категорически не нравилась Гордана. Ее присутствие на вилле почти изначально было не на правах наложницы, а фактической хозяйки, которая — подумать только! — выступала против присутствия соратников Эредина в доме, ибо, цитируя наглую девицу, то всегда оборачивалось буйными гуляниями и разнузданностью. Имлерих кривился от этого манерного снобизма, холодного взгляда свысока, коим Гордана награждала его при каждой встрече, а потому сейчас, пользуясь тем, в какую переделку попала красавица, он бы с радостью проволок ее за волосы по всему пути от пустошей до особняка Эредина в качестве добротного урока. Да, Гордана была красавицей. Роскошные длинные волосы, блестящие на солнце, маленький вздернутый носик и пухлые губы; фигура у девушки была стройная, с тонкой талией и высокой грудью, а изящные запястья, унизанные браслетами, притягивали взгляд, поражая своей хрупкостью, точно эта dh`oine и не из примитивного племени вовсе, а какая-то форфоровая куколка, которую чуть крепче обнять и она треснет на сотни осколков. Имлерих хотел бы сжимать Гордану в объятиях, почувствовать шелк ее волос и мягкость персиковой кожи, но та никогда даже не смотрела в его сторону, да и Эредин относился к ней не как к временному увлечению, которое потом можно свободно передать друзьям. Теперь форфоровая куколка сбежала, унизив тем самым своего хозяина, и Имлерих был вынужден искать ее не менее тщательно, чем обычно преследуют какого-нибудь отпетого преступника, надеясь лишь на то, что девушка окажется не слишком строптивой и ее действительно удастся привезти на виллу в целости и сохранности. Но почему-то скорее верилось, что у Горданы нрав более чем лихой и скрутить беглянку не представится легким делом. Так, минуя зеленые луга и плодородные нивы, Имлерих вспоминал те жалкие эпизоды встреч с девушкой, которые и породили в его душе сильную неприязнь к ней, однако чем больше он прокручивал ее образ в голове, тем сильнее холодный взгляд пронзительных глаз врезался в его сердце и память… …Она выходит на балкон уверенно, словно всю свою жизнь училась смерять ледяным взором глазеющих на нее мужчин, и лишь при довольном взгляде Эредина ее щеки слегка розовеют, а на губах появляется легкая улыбка. И все же в ней чувствовались страх и ощущение собственной беспомощности, с которыми она тщательно боролась. Около пяти чужих мужчин рассматривали ее, будто лошадь на базаре, и девушке явно не приходилось по нраву подобное внимание. Эредин скрывал ее долгое время и не показывал никому; стоило гостям заехать в усадьбу, как он тотчас велел Гордане запереться в покоях и не выходить без разрешения, однако насмешки друзей и их нелепые предположения все же взяли свое. По-хозяйски умостив ладонь на талии девушки, командир Всадников представил ее гостям и та, лишь на мгновение опустив взор, присела в легком реверансе. — Какая диковинка, Эредин! — Насмешливо говорит один из мужчин, отвесив Гордане в ответ шуточный поклон. — В твои сети попалась настоящая принцесса-лебедь. — Да, манерам обучена. — Подмечает другой, рассмотрев фаворитку Эредина с ног до головы. — Недурно. Вполне недурно. Гордана молчит, следуя ранее начитанным предписаниям хозяина поместья, но холодного взгляда не опускает. Напротив, скользит им от гостя к гостю, пока наконец не останавливается на молчавшем доселе Имлерихе, который не отводил горящего взгляда от девушки, посылая тем самым по ее телу волну легких мурашек. Облаченная в белое платье, струящееся по фигуре, с пышными рукавами, воистину напоминавшими из-за отделки перьями крылья лебедя, Гордана была необычайно красива, но с тем еще более холодна к окружающим. Имлериха, скривившего губы в легкой ухмылке, она и вовсе смерила почти презрительным взором, поразив молодого воина недюжей наглостью. Будто забыв, что находилась в положении любовницы, а не жены, по велению Эредина Гордана удалилась все так же царственно с высокого поднятой головой, на последок вновь поклонившись гостям, а на их смешки вслед не обратила никакого внимания. Будто бы не обратила. Когда Имлерих пришел к Эредину вновь, то не застал друга внутри дома, а тихая служанка сообщили, что хозяин находился в саду и просил его не беспокоить. На вопрос один ли тот или же с кем-то, девушка сообщила, что вместе со своей наложницей. Разумеется, с кем же еще. — Мне не нравятся твои друзья. Особенно тот воин с рыжими волосами. Он так смотрел на меня, что даже мурашки по коже. — Брось. Имлерих мой давний друг и не причинит тебе никакого вреда, поверь мне. Они сидели на качелях, — Гордана умостилась на коленях Эредина, обвив руками его шею, а тот бережно обнимал ее за талию, временами скользя ладонями по гибкому телу. — И все же присутствие твоих друзей пугает меня. Пожалуйста, не заставляй меня выходить к ним вновь. Мне неприятно их внимание и видиться с ними я не хочу. — Тебе так не понравились мои Красные Всадники, elaine? — Честно? Да. Я бы вообще близко их к поместью не подпускала, будь моя воля. Имлерих, стоявший в нескольких десятках локтей от парочки, не мог видеть той гримасы, которую скорчила Гордана, но Эредина она все же рассмешила и он обнял девушку еще крепче. Рыжеволосый воин дает о себе знать негромким покашливанием, призвав на помощь всю свою тактичность и выдержку, но выражение лица Горданы, когда она повернула голову и встретилась с эльфом взглядом, заставило сжать кулаки покрепче и стиснуть зубы. Поразительная наглость. — Оставь нас. — Говорит Эредин, спуская девушку с колен. Сморщив носик и поджав губы, девушка послушно уходит, а на прямой взгляд Имлериха, — явно ожидающего хотя бы приветственного кивка, который он заслужил и по званию, и по положению в обществе, — никак не реагирует вообще. Эльф глубоко вздохнул, прогоняя раздражение прочь, но все же решил поговорить с Эредином об излишне зазнавшейся девице. — Я не собираюсь читать тебе нотации. — Говорит он, глядя на друга прямо и спокойно. — Но она должна понимать, кем является. Если в первый раз это показалось смешным, то сейчас это уже показатель неуважения. — Тебя так задевает ее поведение? — Скривив губы в легкой усмешке, вопрошает Эредин. Вопрос с подвохом, да и вряд ли от взгляда мужчины утаилось то, как именно Имлерих смотрел на Гордану, оценивая ее красоту и явно оставшись довольным увиденным. — Брось, Имлерих, — не дождавшись ответа, Эредин расслабленно откидывается на спинку качелей, подставив лицо солнечным лучам. — Она не должна тебя волновать. Гордана моя собственность, а значит моя проблема. Если она перегнет палку, я не оставлю это без внимания. Имлерих на это удовлетворительно кивнул и поспешил к тем новостям, которые являлись куда более насущными, нежели глупое поведение какой-то человеческой девки. Молодость Эредина, его азарт и заинтересованность новой забавой, делали свое дело, и Гордана имела куда больше прав, нежели наложницы других лордов, коих находилось не столь много. Многие Aen Elle брезговали делить постель с dh`oine, считая это едва ли не скотоложеством, а потому разрастающиеся слухи об увлечении Эредина стали едва ли не главной темой для обсуждения в кулуарах королевского двора. Спустя какое-то время, Имлерих снова решает поговорить с другом, и без того не пользующимся хорошей репутацией в кругу старой аристократии и ведунов, однако в поместье его не находит. Зато находит кое-кого другого. — Эредин отлучился по делам. — Холодным тоном сообщает Гордана, поднимаясь со ступеней винтовой лестницы, ведущей в библиотеку, и явно собирающейся оставить незванного гостя в одиночестве. — Когда приедет, я скажу ему… — Я сам ему скажу. — Резко бросает Имлерих, схватив девушку за локоть и крепко сжав пальцы. — А тебе дам совет, девочка, не зазнаваться. Сегодня ты имеешь все, о чем такая как ты только может мечтать, а завтра ты будешь валяться у чужих ног, прося о снисхождении. Гордана на это лишь пытается вырваться, злым вглядом глядя на эльфа снизу вверх, в то время как он абсолютно не спешил размыкать захват, упиваясь своей кратковременной властью над трепыхающейся девушкой. Он не собирался покушаться на то, что принадлежало его брату по оружию, и прекрасно мог понять верность Горданы, не строящей глазки всем мужчинам без разбора. Но никак не мог раскусить причину чужого презрения, слишком явственного и сильного, без видимой на то причины. — Я слышала от служанок, как ты груб с ними. — Вдруг тихо произносит девушка, глядя при этом Имлериху прямо в глаза. — Как ты с ненавистью отзываешься о детях, которые рождаются от брака эльфа и человека. Ты жесток и надменен… — Так вот оно в чем дело! — Белозубо ухмыляется молодой воин. — В тебе заговорила обида за свой примитивный род. Значит, перед тем как отдать приказ, я должен участливо интересоваться мнением рабыни на этот счет? Пальцы на локте Горданы сжались сильнее; девушка сморщилась от боли, но не издала ни звука. — Планируешь плодить здесь бастардов? Думаешь таким образом упрочнить свое положение? — Отпусти меня! — А ты знаешь, какая судьба ждет детей-полукровок в обществе твоих соплеменников? Никогда не интересовалась подобными вещами? — Я все расскажу Эредину! — А этому я не удивлен. Пожалуй, я избавлю тебя от столь тяжелой ноши и сам поведаю ему о твоем конфузе. Заодно посоветую ему воспитывать прислугу более тщательно, чтобы те не распускали язык, передавая тебе всевзможные сплетни. — Протянув к лицу Горданы руку, Имлерих аккуратно, почти с нежностью убрал за ухо девушки выбившуюся прядь волос и легонько мазнул костяшками пальцев по скуле. — Не стоит забивать такую красивую головку всякими глупостями. Он отпускает Гордану, и та стремительно спускается по лестнице, едва чувствуя собственные ноги от страха, сковавшего все ее тело. А Имлерих еще долго смотрел ей вслед, размышляя о том, насколько больным будет падение той, кто вздумала взобраться столь высоко…