Tedd Deireadh

— Расскажи мне… Как это у вас получается? Играете тут себе на флейтах, рисуете пейзажики с единорогами во время гона, строите разные башни с цветочками-завиточками. А потом убиваете нас. Не моргнув глазом. Без всяких угрызений совести. Как? — Разве люди испытывают угрызения совести, когда убивают эльфов? Краснолюдов? Дриад? Мы такие же как и вы… Потому что равно верим в то, что мы лучше других

***

— Ты же знаешь, Эредин, что я не могу говорить с тобой о таких вещах. — С каких пор? Мы делим постель вот уже много лет, а дворцовыми сплетнями ты поделиться не в силах? Они лежали на широком ложе в его спальне, изможденные после занятия любовью, и хотя расстояние между ними не превышало несколько дюймов, назвать их близкими было бы сказочной ложью. В постели обоих устраивало абсолютно все, — и это можно было назвать решающим фактором и основным мотиватором встречаться снова и снова, — но стоило сладостной пытке прерваться, как они отталкивались друг от друга, как в море корабли при бушующем шторме. — Во-первых, ты не делишься со мной абсолютно ничем. — Оседлав любовника, рыжая бестия тряхнула копной волос, проведя ноготками по сильной мужской груди. — Во-вторых, то, о чем ты просишь, не просто сплетни. Королева приблизила меня к себе, и в той иерархии титулов, что она создала… - … людского куда больше, чем эльфийского. - … я нахожусь почти на самом верху. Поверь, это место еще надо заслужить. — И как же ты заслужила его? — Вскинув брови, вопросил Эредин своим грудным, медовым голосом. — Сама проверяешь на пригодность любовников для ее постели? Эльфка, недовольно поджав губы, нахмурилась и попыталась слезть с кровати. Бреакк Гласу не стоило особых усилий удержать ее на месте, увлекая в очередную любовную игру. — Ты просто невыносим, Эредин. И чертовски скрытен. — Я не скрываю от тебя ничего существенного, моя драгоценность. Просто не хочу забивать твою головку всякой чепухой. — В этом отличие нашей Королевы от тебя, между прочим. Она не считает, что женщина создана лишь для наслаждений, поэтому как правительница… — Поэтому как правительница занимается всякими глупостями, вместо того, чтобы думать, как ослабить наших врагов. — Ошибаешься, мой сладкий. — Склонив голову к груди Эредина, эльфка игриво провела кончиком языка по его коже, слегка царапнув зубами впадинку на шее. — Именно этим она и занимается, только не так, как видишь это ты. — Объяснись. — Все просто. Ты хочешь войны, а она мира. Королева пытается защитить нас всех, поэтому чародеи столь востребованы при дворе. Она хочет создать мир, где смертные не смогут нам навредить. Во всяком случае, единороги говорят… — Единороги? Эльфка поняла, что проболталась. Закусив губу, она все-таки смогла выпутаться из объятий любовника, спешно принявшись одеваться. Эредин буравил ее пронзительным, резким взглядом. — Девушка, которая пришла с ними, просила не говорить тебе об этом до последнего. Но раз уж ты узнал, — а у меня предсказуемо будут проблемы, — то вот тебе информация для размышлений: среди единорогов ходит смертная, которую ты знаешь. Точнее знал, да и вроде как она больше и не… — Кто она? Взгляд Эредина становится хищным, острым, опасным; эльфка, тем не менее, не испугалась ни его взора, ни возможного гнева, спокойным тоном сказав лишь одно слово: — Эриния. Тебе должно быть известно это имя, Эредин. Ведь ты не забыл, как именно поступил с этой смертной? - Я ничего не забываю. Никогда.

***

      Он ступает почти бесшумно, с неведомым уже много лет ощущением тлеющей злости подмечая в себе пугающую неуверенность. Он хотел, он должен встретиться с ней, — приказ Королевы не совсем то, что можно подвергать сомнению, — но чем ближе подходил к роще, тем сильнее колотилось сердце в его груди. Когда же он услышал ржание лошадей, то понял — назад пути уже нет. Настало время посмотреть прошлому в глаза. — Здравствуй, Эриния. Она откинула за спину длинную косу, взглянув на него без какой-либо ненависти или желания отомстить, без презрения или злорадства; глубина ее глаз завораживала, а спокойная улыбка дарила ощущение безмятежности и уверенности в себе. — Я рад тебя видеть. Ровно как и тебя, Абелайонни. Ответом ему служил короткий кивок. Белоснежный конь, что терся о девушку мордой, лишь коротко всхрапнул. — Я должен был догадаться… — Не стоит об этом, Креван. — Сказал единорог, ударив копытом о почву. — Эриния забыла прошлое. И тебе стоит сделать тоже самое. Аваллак`х подошел ближе. Его первым порывом было коснуться Эринии, проверить, реальная ли эта девушка, не мираж ли это; по взгляду коня понял, что лучше прислушаться к его совету и не совершать глупых ошибок. Видимо, чтобы помочь ей смириться с пережитым, единороги как следует поработали над ее памятью. А может, и не только над этим. — Зачем я здесь? Какое-то время все молчали. У Аваллак`ха была хорошая возможность как следует рассмотреть девушку, которую он некогда сам пригласил в свою постель, безжалостно воспользовавшись ее чувствами; она же смотрела словно мимо него, и ее взгляд оживал лишь когда она обращала его на Абелайонни. — Амулет Ястреба, — наконец заговорила Эриния ровным спокойным голосом, — найденный в девственных лесах древней Аркадии, — он все еще носит его? — Насколько мне известно, да. — В амулете заключена великая сила, способная даровать носителю мощь дикого зверя и его выносливость. Однако Ястребу никогда не открыть Врат самому. Как и Лису. — В том нет необходимости. Однако к чему этот вопрос? — Этот амулет, — проговорил единорог, — поможет создать устойчивый барьер. Защита, которая нам всем необходима. Мир изменчив, и вскоре никому из нас не будет там места. Мы должны объединить усилия, чтобы выжить. — Когда-то мы уже объединяли усилия, Абелайонни. — Напомнил Ведун. — Ничего хорошего из этого не вышло, насколько ты помнишь. — Считаешь разумным ворошить былое? Ваша Королева приняла предложение. Так или иначе, у тебя нет выбора. Аваллак`х не мог заставить себя перестать бросать взгляды на Эринию. Она казалась призрачным видением, совершенно отрешенной от реального мира; интонация ее голоса не менялась всю беседу, — ровный голос, без каких-либо эмоций, — ровно как и взгляд, в котором читалась холодная отстраненность. Узнала ли она его, помнит ли то зло, которое он ей причинил? Ведун мог попытаться ее найти, вызволить из особняка Эредина до того, как тот вывел девушку на чистую воду и решил проучить, но не сделал этого. Она сбежала, найдя приют среди тех, кто помнил ее с детства. Та, кому единорог положит голову на подол, будет счастлива до конца своих дней, благословленная судьбой. Так ли это вышло на самом деле? Была ли сейчас Эриния счастлива, когда в ее взоре уже не читался даже намек на эмоцию? Теперь она ведала те же тайны, что и табун, остро зрила в будущее и ощущала магию вокруг себя. Ее волновал амулет Эредина, который тот берег как зеницу ока, и Аваллак`х, знающий об артефакте пожалуй все-таки меньше, нежели укравший его у амазонок Бреакк Глас, заинтересовался безобидной на вид вещицей. — Когда-то вы потеряли свою силу. Но у единорогов она все еще есть. — Проговорил белоснежный конь, глядя эльфу прямо в глаза. — Если амулет Богини-медведицы будет у нас… — Это обязанность Королевы — убеждать Эредина. — Сказал Креван. — Я здесь бессилен. — Это и твоя обязанность, Ведующий. — Разрезал воздух мягкий голос Эринии, которая упорно смотрела мимо того, кому когда-то была готова отдать и собственное тело, и собственное сердце. — Это касается всех, помни это. Каждого из нас...

***

      Карантир знал, что сможет запутать чародеев Нильфгаарда, которые даже если и сумели засечь его след, то вскоре быстро потеряли; уверенно пересекая границы между территориями, он все же замялся возле кромки леса, ощущая всем телом, как наэлектризованный воздух трещит вокруг него и давит, очень сильно давит, буквально вытесняя нежеланного гостя со своих пределов. Добрым знаком можно было считать тот факт, что в него до сих пор не полетели стрелы дриад. Сможет ли он бороться с магией самого Брокилона оставалось проверить на практике. Засечь Имлериха оказалось проще простого, но перед тем, как слепо идти за другим эльфом, Карантир решил кое-что узнать сам. Когда-то, в былые времена, стоило попросить разрешения у Госпожи Эитнэ, но сейчас все изменилось. Навигатор открыл портал почти наугад, ориентируясь на самый сильный магический импульс, исходящий из Брокилона, и тотчас оказался посреди… могильника. Несколько тел, а теперь уже голых скелетов, были почти вмурованы в стволы деревьев: ветви оплели их кости, выпили кровь до последней капли. Из пустых глазниц торчали пучки омелы и мха. Были и другие девушки, которые, заботливо замотанные корнями, лежали на сырой земле, уже вовсю поросшие травой и едва ли отличимые от общего ландшафта. Видимо, это те невесты, которые приняли лес и служили ему до конца. — Карантир? Светловолосый эльф резко обернулся. Присев на корточки, скрываясь среди пышных кустов шиповника, на него неверящим взором смотрела Моренн. — Что ты здесь делаешь? — Ничего такого, за что можно было бы нашпиговать меня стрелами. — Усмехнулся Карантир, примирительно вскинув руки. Заметив взгляд дриады, направленный на его культю, никак не оскорбился, лишь безразлично пожал плечами. — Да, время не красит меня, как видишь. — Эитнэ не будет в восторге. Ты знаешь, как оно сейчас между нашими народами… — Не по вине эльфов, Моренн, тебе это известно. — Не скажи. — Убрав стрелу обратно в колчан, дриада скрестила руки на груди, переместив вес легкого, изящного тела на левую ногу. Правой она опиралась о небольшой трухлявый пень, ковыряя мыском старую чагу. — В последнее время вы не слишком внимательны к нашим нуждам. Карантир вздохнул. Когда-то его многое связывало с дочерью среброокой Эитнэ, и сейчас он не желал тратить драгоценное время на пустые препирания. Кивнув на трупы девушек, Ар-Фейниэль прямо спросил: — Они стоят того, чтобы не отдавать ту dh`oine нам? — А как ты считаешь? Они являются детищем Брокилона, в котором едины все. Среди нас много девочек из людей, а среди невест леса — разделяющих с нами некие идеи. — Идеи, серьезно? Значит это ключ ко всему? И в чем же заключается эта идейность, если не секрет? — Ты не понимаешь. Она должна принять Брокилон, телом и разумом. Хотя, не каждая даже приняв добровольно жертвует собой, так что… Боюсь, тебе не понять. — Да что тут понимать, Моренн? — Не сдержавшись, воскликнул Карантир. — Он находит себе девицу, покрывает ее, как кобылицу, питаясь чужой энергией, а в случае опасности dh'oine должна покончить собой, напитав лес кровью. Мне интересно только то, как именно он потом защищает себя. — Лучше тебе этого не видеть. — Опустив взгляд, произнесла дриада. — Никогда. Он спас меня однажды. Если бы не невеста Брокилона, я была бы уже мертва, Карантир. — Теперь понятно, отчего Эитнэ так верна этой затее. — Хмыкнул эльф. — Она обязана твоей жизнью лесу. Не удивлюсь, если сама Госпожа и решает, когда очередной dh`oine пришло время умирать. — Если ты пришел сюда, чтобы узнать больше… — Ты знаешь, зачем я здесь, Моренн. И надеюсь на твою помощь. Дриада тотчас вскинулась. Взгляд ее стал тверже, а голос резче. — Я не предам Брокилон, Карантир. — Я не прошу предавать. Лишь скажи мне, — тут эльф понизил голос, чувствуя странную магию, которая клубилась за спиной Моренн, — новая невеста носит некий артефакт. Как он работает? Моренн замялась. Бросила взгляд в чащу, где темнота стала почти осязаемой, и тотчас отрицательно закачала головой. — Скажи хотя бы где сейчас эта девушка. — Я не могу, Карантир. Не могу предать Брокилон. Прости меня. И, подорвавшись с места, она метнулась в чащу, оставив эльфа наедине с чернеющей возле могильника тьмой.

***

… хозяйствовал на тамошнем хуторе один бонд. Как-то осенью прислали к нему на содержание бедную девочку-подростка, и в течение трех лет находилась она в его доме среди домочадцев, терпела со стороны хозяина всяческое притеснение: приходилось ей вечно выполнять тяжелую не по годам работу и постоянно жить впроголодь. И вот, выгнала она отару на скалистое плато, что было поблизости от их Хутора… поднялся ветер, и от его воя в ущельях тревожно стало на сердце у бедной девушки. Заторопилась она загнать овец обратно. Но по дороге к выгону, уже почти миновав небольшое подмерзшее болотце, что соседствовало со скалою, в которой, как полагали люди, жил Сокрытый Народ, встретила она вдруг высокого незнакомца. Отсоветовал ей незнакомец идти дальше, сказав, что вот-вот разразится нешуточный буран, и предложил укрытие на время опасности. Послушалась девушка встречного и отправилась с ним прямо в скалу, а внутри, увидела там очень опрятное жилище и старую женщину, сидевшую на помосте в дальнем углу большого зала. Незнакомец же усадил страдалицу за стол, а чуть погодя старая женщина принесла в руках много еды. Перекрестилась сначала девушка, а затем принялась за еду. Собрала старая женщина посуду с остатками и говорит укоризненным тоном: — Вовсе не обязательно было крестить и еду, несчастное дитя. Там, в тепле, провела девушка эту ночь. Вернулась на хутор девушка на следующий день; бонд же, как только ее завидел, велел не давать ей в тот вечер еды. Но несмотря на такое обращение, теперь начала она прибавлять в весе и хорошеть. Однажды заявился к ней в овчарню бонд и застал ее с жирным бараньим боком в руках. Разошелся тогда хозяин не на шутку и сорвал на ней свой гнев; и тут в начале лета девушка внезапно исчезла. Много позже рассказывала одна женщина, что в бытность свою в местечке Бакки гостила она четыре раза в эльфо-скале, принимала роды у пропавшей, и была та весьма довольна своею жизнью среди эльфо-народа…

      Гелга не хотела идти на этот праздник. Желала провести его дома, помолившись Богине, что из крови своей — по поверью дриад — создала Брокилон, питая корни могучего Дуба из Дуэн Канель, который потом дал ростки, породив множество других древних древ. Бытовало мнение, будто Богиня избрала этот лес своей священной обителью и вела суд в заповедном чертоге, восседая на сплетенных в виде некого трона корнях в самом сердце Брокилона. Гелга чувствовала ее магию, она манила ее, убеждая покориться судьбе, но чем больше девушка узнавала о своей участи, тем больше страшилась столь любимого ей леса. Когда пробьет ее час, она должна будет умереть. Дриады не говорили этого прямо, но не нужно иметь какой-то особый склад ума, дабы понять, как именно закончится ее жизнь. Эльфка в храме Гульдры весьма недвусмысленно объяснила Гелге ее обязательства, когда при помощи окропленного кровью камня дала смертной некую острочку, — еще одна обязанность, которую приходилось исполнять. Но лес не только брал: воистину одаривал ее сверх меры, помогая и наставляя; его невеста не знала горестей, имела дар, который фактически ей не принадлежал, но теперь струился по ее жилам и пульсировал в крови. А потому, ступая на праздник, девушка думала — а не предательство ли это, веселиться среди смертных? Всем известно, как создаются пары в волшебную ночь. В округе было не так много завидных женихов, но, к собственному смущению, Гелга не знала даже самого худого из них. Не было тайных встреч, игривой беседы, с намеками в каждом слове; имея за спиной лишь пустые разговоры длинной в мгновения, она смущалась даже от мысли, что к ней подойдет знакомиться какой-нибудь молодой парень, да еще если и красивый. И как потом это воспримет ее истинный жених? Тот, кто ласкает ее под сенью древ, заботится об ее удовольствии и благе, одаривает ценностями куда более значительными, нежели каменья и жемчуга. Она могла уйти. Бежать, как и говорила Эитнэ. Но не делала этого не только из-за благополучия семьи и защиты, которую даровал лес. Это было странное влечение, зов, идущий из самого сердца. Болезнь, которую не могли излечить никакие радости жизни. Рианнон и Фиона радуются, когда их затворница поддается на уговоры и наконец идет к остальной молодежи. Переживают, как воспримут Гелгу простые юноши и девушки, для которых она зазнавшаяся купеческая дочка, да еще и со странностями, о которых порой шепчутся да косятся в ее сторону. Рианнон надеется, что побыв с обычными сверстниками, ее дочь перестанет бегать в лес, который — женщина уже и не помнит почему — таит в себе некую опасность. Фиона в тайне мечтает, что там их красавица обзаведется женихом. Гелга не желает ничего, кроме как утолить любопытство, ведь сколько ей еще осталось жить на этом свете, перед тем, как Брокилон велит отдать долг, не знал никто. А потому она идет, облачившись в простую рубаху да сапожки, плести венок из полевых цветов и прыгать через костер, в надежде, что всей пройдет лучше, нежели твердили ей собственные страхи. Страхи, порожденные собственной инаковостью и безразличием к жизни простых людей. Парни и девушки кружились вокруг костра, соединялись в парочки, самозабвенно целовались да искали уединения. Гелга сидела, точно прокаженная, в сторонке и молча наблюдала за действом, которое пленяло ее своей простотой, причем совершенно не в чувственном плане. Какая-то часть ее души рвалась к этой молодежи, хотела быть как они; постепенно улыбка все чаще стала играть на ее лице, когда один из парней, смотревших на нее все гуляние без какого-либо намека на смущение, наконец подсел к ней и предложил выпить с ним эля. Это грело женское самолюбие, тем более, что парень был хорош собой и более чем разговорчив. Они пошли к небольшому озерцу, дурачились в воде, и Гелга почувствовала себя безумно счастливой. Ей хотелось нравиться, хотелось отвлечься, чему более чем способствовала вторая или третья кружка эля; однако странная слабость и головокружение, которые навалились на нее резко и со всей силой, поселили в цепляющемся за реальность разум сомнение и страх. Кольцо вновь стало нагреваться. А руки парня все свободнее блуждать по ее телу. Она услышала лишь сдавленный всхрип, когда уже лежала на траве, слабо соображая и ориентируясь в происходящем. Тяжелый вес ухажера, придавившего ее к земле, вдруг исчез, а следом Гелга окончательно потеряла хотя бы какую-то связь с действительностью…

***

-… тихая какая-то. На, дай ей чутка. Dh`oine, который следил за той же самой девицей, что и Карантир, как-то неуверенно подкинул маленький мешочек порошка на ладони. — Не знаю… Может не надо, а? — Да ладно, испугался баек про то, что она ведьма, да? Хорош чудить, давай уже. Или ты просто не хочешь? Тогда я пойду. Парень с буйными кудрями беззлобно толкнул товарища в грудь и пошел к девушке, спрятав фисштех в кармане. Карантир, тихонько хмыкнув, внимательно наблюдал, никем не замеченный, как dh`oine насыпал немного порошка в кружку с элем и подсел к объекту своего интереса. Та, как и любая другая смертная идиотка, ничего не заподозрила и, конечно, приняла напиток, а потом и вовсе пошла плескаться с новоявленным ухажером в озере. Человеческие дочери. Наивные, простые как строение колеса, и охочие до ласки. Особой сообразительностью не страдали, быстро поддавались на уговоры поступиться со своими принципами и в целом вызывали у Карантира если не отвращение, то брезгливость точно. Многие из них страсть как хотели подчиняться, капитулировать перед напором мужской власти и самоуверенности, — молодой Навигатор видел немало таких экземпляров на вилле у Имлериха и мог точно сказать, что служить эти самочки были готовы даже ради красивого платья. Так что невеста леса, — которую пронырливый dh`oine уже раскладывал на траве, задирая повыше подол рубашки да ковыряясь с завязками на вороте, — не удивила светловолосого эльфа своей предсказуемостью. Он просто не понимал, за какие такие заслуги Брокилон выбрал именно ее, будто эта девка — что-то особенное. Сравнивал ее с собой, — плодом многолетних трудов, которому сила далась путем изнурительных тренировок и лишений, — и чем больше анализировал ситуацию, тем больше в сердце Золотого Дитя зарождалось злобы и презрения. Он ждал момента, когда парень закончит с накаченной фисштехом человеческой самочкой, и тогда Карантир возможно сумеет, пользуясь столь удачной оказией, утащить девку за собой в портал, как вдруг его взор зацепился за знакомый силуэт. Рослый, крепко сложенный эльф с рыжей косой. Такого второго не может быть в природе. Грязно выругавшись, Карантир все же не решается явить себя тому, кого некогда считал братом по оружию, и продолжал выжидать. Все-таки любое знание может быть полезно…

***

      Она лежит перед ним абсолютно беззащитная, — с шальным взглядом, без какого-либо намека на осознанность, и прилипшей к телу, задранной выше бедер рубашкой, слегка надорванной у ворота там, где тот сопливый dh`oine не справился со шнуровкой. Длинные ноги, разведенные широко в стороны, блестели от воды; Имлерих встал на колени между ними, опустив ладони на девичьи голени, и жадным взором впитывал окрывшуюся ему картину. Криво усмехнулся, когда Гелга машинально повела бедрами, постанывая от напряжения в теле, и ловко навис на ней, внимательно наблюдая за любыми изменениями в ее лице. Узнает ли она его через пелену, опустившуюся на ее разум? Призовет ли свой лес и в этот раз, или же фисштех сыграет Имлериху на руку? Рыжеволосый воин знал, что не должен мешкать — Эредин не одобрит подобных слабостей и осудит потакание прихоти. Имлерих обязан, пользуясь случаем, схватить девку и скорее миновать Вердэн, но сможет ли он потом взять свое сполна? След, оставленный корнями бузины, дело рук этой dh`oine, — так почему бы не воспользоваться шансом и не воплотить в жизнь сладкую месть, глядя потом в полные беспомощного гнева глаза этой дикарки? «Желаешь то, что не принадлежит тебе? Она моя!» Имлерих слышал эти слова отчетливо, будто они до сих пор стучали набатом в его голове. Криво усмехнувшись, эльф медленно провел ладонями по внутренней стороне бедер девушки, чувствуя, как пылает ее кожа и покрывается мурашками от его прикосновений. Гелга, застонав, прогнулась в спине. — Он уже успел сделать тебя своей, elaine? Ему ведь так хочется верить, что ты принадлежишь только ему. Разница в росте была значительной и создавала определенные трудности, однако изгибающаяся от желания на траве девушка вряд ли осознавала, на какой риск идет, соглашаясь на ночь любви со своим окруженным туманным ореолом любовником. Она не видела чужого лица, не осознавала, что и с кем делает; схватив мужчину за руку, она сама потянула его на себя, и тот без колебаний покорился. Его широкие ладони по-хозяйски сминают девичью грудь в ладонях, неторопливо двигаясь от затвердевших горошин сосков до тазобедренных косточек, изучая чужое тело и приспосабливая его для себя. Решительный расчет унизить и отомстить уступил место желанию насладиться моментом, — медленно скользнув рукой между ног Гегли, Имлерих обнаружил, что та уже готова принять его, сгорая от того же самого огня, что полыхал в самом эльфе. Она отвечала на каждую ласку, льнула к нему, стремясь увлечь в поцелуй, и абсолютно бестолково боролась непослушными пальцами с завязками на его одежде, царапая их ногтями. — Ты желаешь меня, elaine? — Криво усмехнувшись, пробормотал Имлерих, склонившись над Гелгой и мазнув губами по ее скуле. — Он наверняка узнает, что ты натворила. Одним движением он разрывает мокрую рубашку на ее теле, оголив хрупкий стан, все еще блестящий от озерной воды, и его улыбка становится шире. — Ты моя в эту ночь, beanna. Не его, а моя… Его язык чертит влажный узор вдоль шеи девушки, чуть задержавшись на чувствительном месте под ухом, чтобы оставить там легкий след от зубов; обведя по кругу один сосок, он дует на влажную от слюны кожу, упиваясь моментом долгожданной близости. Жар тугим комком опускается к низу живота эльфа, возбуждая и делая его плоть твердой; спешно освободившись от собственной одежды, он вновь ложится на Гелгу сверху, подготавливая ее для себя. Узкие ладони обвивают его за плечи, скользят по мышцам на мускулистой спине, но внезапно Имлерих остраняется, и его рука подхватывает Гелгу под спину, потянув на себя. — Вот так, девочка. Я покажу тебе, как надо. Оперевшись о ближайшее дерево, эльф сажает Гелгу на свои бедра, держа широкие ладони на ее пояснице. Он ловит губами ее тихие вздохи, помогает ей почувствовать свой ритм, пока наконец не увлекает девушку в долгий поцелуй на глазах у того, с кем с самого рождения была связана чужая жизнь, помеченная кровью.