Tedd Deireadh

— Я знаю, что он до сих пор в сердце твоем. Думаешь ли ты об этом эльфе, когда я касаюсь тебя? — Нет, — честно ответила Гелга, — не думаю. — Ты изменилась, любовь моя. Я чувствую это также сильно, как и волнение в глубинах этой земли. — Это изменения не касаются моих чувств к тебе. Как и того, что я обещала исполнить. Придвинувшись к сильвану ближе, Гелга положила голову на его крепкое плечо и обняла поперек торса. Сердце ее саднило, как потревоженная рана. Она любила их обоих, — каждого по-своему, — и это чувство было больным, вызывающим тревожность, ибо возникло не на тяге равных и свободных, но на подчинении, лжи и зависимости. Впитав слишком многое от тетки, которая взращивала в и без того свободолюбивой натуре качества личности сильной и независимой, Гелга чувствовала себя несчастной в положении, на которое обрекла себя сама. Лес знал об этом, знал, что невеста не принадлежит ему полностью, а потому старался удержать любым способом, преследуя девушку по пятам куда бы она не шла. Он словно охотился за ней, искал способа как бы испить ее крови, которую сильван строго настрого запретил Гелге лить, и ждал того момента, когда избранная Хозяином смертная приведет ему новую жертву, дабы корни великого Дуба могли наконец обрести силу. Несчастная девочка, бежавая из храма, была слишком худосочной и слишком слабой; ее тело погрузилось в одно из древ, точно фитиль в расплавленный воск, став одной из тех, кто питает Брокилон до тех пор, пока измученный дух не покинет бренное тело уже навсегда. Но лес жаждал большей жертвы. Он хотел мстить — кровожадно и беспощадно — за каждый сломанный куст, за каждое срубленное дерево, за каждую убитую дриаду. — Знаешь, я ведь никогда не ходила на свидания. — Задумчиво произнесла Гелга, рассеянно выводя кончиками пальцев узоры на груди сильвана. — На нормальные человеческие свидания. Единственный раз, когда я захотела попробовать также, как и простые парни и девушки, меня хотели изнасиловать. Точнее… Впрочем, неважно. Что было, то было. — Тебе ни к чему эти примитивные смертные радости. — Раскатисто проговорил Хозяин леса, словно ему было виднее, что требуется для чужого счастья. — Я дарую тебе все, что пожелаешь, и все, что тебе нужно, находится здесь — в моих чертогах. Гелга промолчала, лишь еще больше углубилась в свои мысли. Доказывать что-то пытаться объяснить — не было никакого смысла, а потому девушка позволила себе не слушать то, что низким, грудным голосом наговаривал ей сильван и принялась вспоминать. Вспоминать ту, которую так сильно любила, которую безумно не хотела терять; которая понимала и поддерживала, дарила так много любви, что хватило бы на весь мир, и которая все же покинула ее, оставив без опоры и поддержки… … — Счастливые пары — понятие относительное, дитя мое. Кому-то везет найти того, с кем есть общие цели и интересы, кого уважаешь ты и получаешь уважение в ответ, а кому-то остается либо мириться с тем, что подвернулось, либо учиться жить одной. — Тетя, а общие цели и уважение — это обязательно? — Конечно. А как иначе, лапочка? Вот ты представь: ты выращиваешь цветы, — красивые такие, безумно дорогие твоему сердцу, — а муж велит вырывать их с корнем каждый раз, как они бутоны наберут. Что делать будешь? — Запрещу ему их вырывать. — И считаешь, что он обязательно тебя послушает? — Бриджит горько усмехнулась. — Зайка моя, есть мужчины ласковые и нежные, которые будут верной опорой и поддержкой; таких найти — великое счастье, потому как будет он тебе верным другом до тех пор, пока смерть не разлучит вас. Но бывает так, что всем хорош мужик: статен, красив, умен… А счастья с ним не будет, потому что натура у него гадкая, и твои интересы он в жизнь уважать не будет. Тогда уже молиться станешь, чтобы смерть вас скорее разлучила. Закусив губу, еще совсем юная Гелга нахмурилась, принявшись думать над словами тетки; замужество, любовь, мужчины — все это казалось ребенку таким чуждым и далеким, что даже смешно становилось. Но тетка смотрела строго и серьезно, а потому девушка не стала смеяться над ее словами, стараясь собраться с мыслью. — Значит, я одна останусь. Буду путешествовать! А еще рисовать. Я умею рисовать очень хорошо. За это много можно получить денег? Бриджит рассмеялась. — Вряд ли, золотце, ты сможешь зарабатывать при помощи своего таланта. Хорошо, если ты вообще найдешь работу, связанную с рисованием. А что до одиночества, так это уже лишнее. Зачем гнать того мужчину, который другом тебе станет? Если он не запрет тебя в клетку и позволит оставаться собой, то чем же плох такой муж? — Не плох… Наверное… А у тебя не было никогда такого друга? Тетка тотчас помрачнела. Почему-то прикоснулась к щеке, будто ее кто-то ударил, отвесив звонкую пощечину, и какое-то время молчала. Девочка, уже пожалев о своем вопросе, поспешила подойти к Бриджит и обнять ее, но женщина быстро взяла себя в руки и, когда племянница оказалась в ее объятиях, уже улыбалась, точно ничего и не произошло. — Когда-то я думала, что у меня появился такой друг. А на деле получила надсмотрщика. Но не будем об этом, зайка моя, мы пришли сюда учиться стрелять из лука, а не грустные рожи корчить. Верно? — Верно. Тетя? — Что? — А кто такой «надсмотрщик»? — Это тот, девочка моя, кого тебе лучше никогда в жизни не встречать… Гелга глубоко вздохнула, чувствуя, как на душе стало совсем гадко. Тоска по умершей тетке да ее слова ворошили неприятные чувства, делая жизнь еще более черной. Хотя, куда еще чернее? Разве у человека, который либо сам должен умереть, либо приносить регулярные жертвы, заманивая ни в чем неповинных людей в лапы смерти, может быть счастливым? — Когда я должна привести кого-нибудь в Брокилон? — Чем скорее, тем лучше. — А это обязательно делать так часто? — Пока существует опасность для леса — да. — Но где… где искать… — В деревне, душа моя. Я отпущу тебя туда, но мои глаза всегда будут следовать за тобой. — Проворковал сильван на ухо девушке, указывая жестом на сидящую на одной из веток бука ворону. — Она скажет мне, если тебе будет грозить опасность. Гелга молча кивнула. Убежав из одной клетки в другую, от одного любовника, который никогда не посчитал бы ее себе ровней, к другому, девушка ощущала себя кем-то вроде чистокровной борзой, лежащей возле ног хозяина, которая никогда не сможет действовать по своему велению, никогда не сможет диктовать свои условия и никогда не сможет принимать решения суверенно, а не по чужой указке. — Я боюсь умирать. Борюсь с этим страхом, но все равно мне страшно. — К чему ты это говоришь? — Владычица Брокилона не против, чтобы я напоила деревья своей кровью. А я так этого боюсь, — ты даже не представляешь себе этого. — Тебе не должно быть дела до воли Эитнэ. И страшиться леса — глупость, ибо он чувствует твой страх. Я говорил тебе это в самом начале. — Я хочу быть откровенна с тобой. Я хочу, чтобы ты знал, что я чувствую. — Гелга прикрыла глаза, чувствуя, как тьма из чащи леса начинает клубиться, пульсируя под землей. — Только ты защищаешь меня ото всех. Сильван крепче обнял девушку за плечи, поцеловав в холодный лоб. — То, во что превратился Брокилон… Лучше бы ты не показывал мне того, каким он был прежде. Это рвет мне душу. Я чувствую его боль, его злость и эту жажду; он постоянно просит у меня напоить его, но я не могу! — Ты не можешь противиться своему долгу перед лесом, любовь моя. Этот долг также священен, как и наш союз, который мы скрепили в ту ночь, когда ты впервые стала моей. — Но ведь ты Хозяин этого места. Неужели ты не можешь изменить его природу? — Сначала был лес. Потом появился я. Лес древнее, и я в ответе за него. — Сильван повернул лицо девушки к своему, внимательно посмотрев в чужие глаза. — Ты холодна, потому что отдаешь свою энергию, а должна питать корни жизнями. Найди того, чья душа черна, и замани его сюда. Тогда ты не будешь чувствовать угрызений совести. Гелга поступила именно так. Она выбрала одну женщину, которая дала пинка под живот дохлой, безумно голодной кошке, а потом с бранью прогнала просящего милости старика прочь от своего дома. Невеста леса привела ее к жаждущим насытиться корням и действительно без каких-либо мук совести смотрела на то, как Брокилон питается чужой кровью. Этой жертвы ей было не жалко. А потом Гелга решает поставить жирную точку там, где все еще стояло лишь многоточие. Она снова хочет увидеть его, в последний раз подарить ему немного ласки и нежности, взамен получив тоже самое, и наконец просто извиниться, простив чужие ошибки в ответ. Уверенным шагом она покидает Брокилон, прекрасно зная, что ворона не залетит в храм Гульдры, ибо там находится самая верная лесу жрица, которая не позволит его невесте бежать. С позволения сильвана, Гелга проводит с семьей почти весь день, а потом, когда даже жрицы отошли ко сну, она подходит к эльфке, которая будто уже знала, зачем смертная просит ее помощи, и, склонив перед ней голову, озвучивает свою просьбу. К ее удивлению, та не отказывает ей и ничего не просит взамен, — она знает, что скоро невеста леса так или иначе расплатится за все оказанные ей услуги.

***

      Черный, зияющий точно черная дыра, портал открылся на границе Брокилона, золотыми всполохами искрясь на фоне зеленого массива. Караковая лошадь ступала по земле аккуратно, будто прощупывала почву копытами, но стоило всаднику чмокнуть губами, как животное незамедлительно двинулось быстрее, послушно исполняя любое указание хозяина. Черноволосый эльф в красном мундире понукал двигаться быстрее; его острый, хищный взгляд высматривал кого-то или что-то вдали, и в глубине изумрудных глаз затаилось что-то тяжелое, обеспокоенно настороженное, словно мужчина чувствовал беду, которую никак не мог предотвратить. Он ехал рысцой, то и дело касаясь амулета на своей шее, который ярко сверкал красным в лучах заходящего солнца. Когда эльф наконец услышал чьи-то голоса вдали, то быстро спрятал его под кольчугой и пришпорил коня. Его чувственные, плотно сжатые губы наконец разомкнулись, но мужчина не издал ни звука. — Девочка моя… Гелга! Что он делает с ней, мама? Ломай! Ломай чертовы ветки! Над телом лежащей на земле девушки склонились две женщины. Их красные глаза, распухшие от слез, и искаженные гримасой отчаяния лица говорили яснее любых слов о том, что произошло. Они ожесточенно рвали пальцами острые шипы терновника, что рос буквально из груди девушки, пытаясь сломать их, освободить Гелгу от пут, но корни да ветви держали ее насмерть. Позли глубже, прорываясь к еще теплым внутренним органам, и жадно пили сочившуюся кровь. Изо рта невесты леса также текла струйка крови, капая на подол одной из горюющих женщин, а глаза… Вначале в них было столько решимости, столько вызова самой смерти, а сейчас одна лишь боль и страх, застывшие в стеклянном взгляде. В порезанной ладони девушки лежал тонкий стилет, и эльф, спешившийся и подошедший ближе, сразу все понял. — Кто ты такой? — Злобно рычит одна из смертных женщин. — Чего тебе надо от моей… Она не договорила, снова захлебнувшись рыданиями. Сидевшая рядом седая женщина схватилась за сердце, резко зажмурившись. — Мама! — Вскрикнула та, что помоложе, прижав родительницу к себе. — Мама, пожалуйста! Эредин увидел и услышал достаточно. Он взглянул на нее в последний раз, — его нежная лилия лежала растерзанная ее же любимым лесом, который буквально выворачивал ее изнутри наружу, ломая кости и разрывая внутренности, — и, резко крутанувшись на каблуках, твердой походкой зашагал обратно к лошади. Уже сев в седло и направив скакуна обратно к новому порталу, Эредин вдруг натянул поводья. Он не хотел оборачиваться, — никогда не делал этого прежде, ибо так казалось верным, — но на этот раз решил исправить ошибку былых лет. Из леса вышел он, сопровождаемый несколькими дриадами, которые держали наготове лук и стрелы. Примирительно вскинув руки, Хозяин леса подошел к едва соображающим от горя женщинам и склонился над своей невестой. К удивлению Эредина, они не напали на него, не накинулись, точно безумные вакханки; вцепившись в тело умершей девушки, они рыдали навзрыд, поддерживая друг друга насколько могли, и даже устрашающий вид Хозяина леса, с его витыми рогами и копытами, не пугал их больше, чем растерзанная Гелга. Сильван дотронулся до тернового куста, растущего из груди девушки, и его взгляд стал черным, как бездна; острые шипы, блестящие от крови, медленно втянулись обратно в почву. — Ты забрал ее у нас, убил ее… — Пожилая, держась за руку дочери, слегка приоткрыла глаза. — Ты чудовище, бесчувственный монстр! — Я любил ее. — Доносится до Эредина приятный, ласкающий голос сильвана. — И не желал ей смерти. Однако в моей власти подарить ей вечную жизнь. — Ты… ты можешь сделать так, чтобы наша девочка была жива? — Отчасти. Но лишь при помощи того, в чьей крови также течет великая сила. Хозяин леса медленно повернул голову к Бреакк Гласу. Караковый жеребец под ним всхрапнул, нервно забив копытом. — Она небезралична тебе, воин из сидов, я знаю это. Призови силу медведицы, чей амулет ты носишь на шее; только так я смогу даровать этой девушке второе дыхание. Эредин сохранил лицо несмотря ни на что. Ледяная маска бесчувственности и безразличия не покинула его даже тогда, когда он подхватил Гелгу на руки, открыл портал и понес в чащу леса, где рос огромный Дуб из Дуэн Каннель; он уложил ее подле дерева, молча зажал амулет в кулаке и выкрикнул заклинание. Ветер, который прежде едва задевал зеленые кроны, усилился, стал гнуть вершины деревьев, словно сама природа сопротивлялась чужим намерениям. Корни Дуба медленно заворочились, копая землю и вылезая наружу; Эредин никогда прежде не видел ничего подобного, однако даже не двинулся с места, ничем не выразив удивления, а его ладонь все еще покоилась на запястье Гелги. — Время пришло. Голос сильвана эхом разлетелся по лесу, в котором все пришло в молниеносное движение. Он взял девушку на руки, молча кивнул Эредину. Ревущий шквал ветра заглушал любые звуки, пугал даже привыкших к магии этого места зверей; даже дриады, которые поначалу следовали за ними едва уловимыми тенями, покинули Дуэн Каннель со скоростью преследуемой гончими лани. Словно треснувшее посередине дерево образовало своего рода проход, который расширился настолько, чтобы в него мог войти Хозяин леса и невеста, что покилась в его объятиях; сильван сделал первый шаг к Дубу, и его корни покорно раступились. — Почему она? — Вдруг раздается глубокий, зычный голос, и сильван оборачивается. — Почему именно эта девушка? — Потому что она любила этот лес. И потому что она последняя. Эредин плотно стиснул челюсти и снова открыл портал. Его не хватило даже на то, чтобы добраться до границы Брокилона, и лишенный сил он оперся на одно из деревьев, дыша тяжело, как загнанный конь. Амулет пожигал, напоминая о том, сколько сил эльфу пришлось вложить в странный, похоронный ритуал, который должен был даровать невесте леса второе рождение. Эредин криво усмехнулся. Его нежной лилии уже не было и больше никогда не будет: ей на замену придет та, что станет лишь духом — бесплотным и существующим лишь до тех пор, пока Брокилон держится за тот мир корнями, жаждущими крови и новых жертв. Бесполезная трата энергии, абсолютно ненужная благотворительность, которая оставила Бреакк Гласа злым и опустошенным физически. Когда-то он находил необычайное успокоение, гуляя среди древних древ, — сейчас он стремился покинуть это место как можно быстрее, дабы больше не возвращаться уже никогда. — Ты поступил благородно, Эредин. Удивительное самопожертвование ради всего лишь увлечения. Она стояла возле старой березы, поглаживая ладонью узкий ствол, с которого мелкими клочками шелушилась кора. Глаза Владычицы Брокилона смотрели зорко и внимательно. — Ту, другую девушку, ты беспощадно вытравил из своего сердца, а этой решил помочь. Не совесть ли заговорила в тебе спустя столько лет? — Чего тебе нужно, Госпожа? — Устало проговорил эльф. — Я не слишком настроен вести долгие беседы. — Останься, наберись сил. Не собираешься же ты пешком ехать столько миль? — Я не настолько слаб, как тебе кажется. — Огрызнулся Эредин, скривив лицо. — Еще один портал вполне могу открыть. — В тебе много злости, и это объяснимо. Наши отношения испортились по совершенно глупой причине. Останься и отдохни. Мои лучницы помогут тебе, как и всегда. Эредин плотно сжал зубы. Бросил долгий взгляд в ту сторону, где чернел Дуэн Каннель, и произнес: — Один вечер, Госпожа. А потом я уеду. — Как пожелаешь.

***

      «Невеста исполнила свое предназначение — спасла лес. Но когда пришла новая угроза, некому было более управлять хаосом и направлять его ради защиты Брокилона. Эльфы ушли из этого мира, сила дриад постепенно угасала. Были другие невесты, но ни одна из них не могла сравниться с теми, кого Хозяин леса хотел оставить подле себя до скончания вечности. Магия, которая прежде была частью любого уголка Континента, постепенно таяла, как снег на ярком солнце; некому было укрощать Силу, которую давали Стихии, некому было открывать порталы, ведущие в другие миры. А потом произошло еще одно Сопряжение, и Континент сотрясли катаклизмы. На израненной земле не осталось никого, кто мог бы поведать молодому поколению истории былых времен, — оставшиеся в живых старики молчали, боясь навлечь лихо, а те, кого нелюдями звали, более не жили с ними бок о бок, исчезнув, точно их не было вовсе».