О кошачьих ушках Атоса

Д’Элсьи не поверил ему тут же — пусть Арамис и разгадал его тайну оборотничества, но так быстро разрешить загадку, которую он не смог разрешить за два года — нет, в это он верил. Основания у мушкетера строились на одном только факте — предоплаты за аренду дома за год. — Дело в том, что мой друг так же расплатился с нею заранее. Арамис не помнил точной даты, но даже из примерной следовало, что это произошло накануне начавшейся трансформации — по расчетам самого мушкетера. — Да и потом, у кого еще был ключ от дома Атоса, чтобы подложить колдовские мешочки? — и он сразу же ответил, — Ключи были у самого Атоса и нас, трех его друзей — но за каждого и за себя, разумеется, самого я могу поручиться — а вот за домохозяйку, которая, конечно же, имеет свой… — Что за мешочки? — перебил его тогда Этьен, который никаких мешочков под паркетом не находил. Арамису пришлось остановиться на этом подробнее, но вместо того, чтобы согласиться с проясненным для него железным доводом оборотень скептически поднял бровь: — Ведьме вряд ли нужны ключи, чтобы проникнуть в дом, ей подвластны дьявольские силы. Арамису это не понравилось, и он возмущенно фыркнул. — У вас есть более правдоподобный вариант, д’Элсьи? — спросил он с вызовом, хмуря светлые брови. Тот покачал головой, впрочем нисколько не конфузясь. Арамис, ожидавший отрицательного ответа, тем не менее снисходительно произнес: — В таком случае, надо проверить мою гипотезу, раз уж до своей вы пока не додумались, — и, встряхнув головой, возвращаясь к какой-то важной мысли, торопливо добавил, — Но позже, д’Элсьи — сперва я должен зайти домой и освободить моего друга, — и, не тратя больше время на объяснения, продолжил прерванный путь к углу улицы Вожирар в сопровождении недоуменного и голодного Этьена. * * * Дом ответил на его приветствие глухой пугающей тишиной. Ставни были на месте и попыток их сломать изнутри Арамис не наблюдал — он, ведомый инстинктивным страхом, решил начать с осмотра дома снаружи. Когда он завершил обход и проигнорировал вопросительный взгляд своего спутника, из соседского дома показалась зрелая женщина с тюком каких-то вещей, которая, приметив соседа, позвала Арамиса и выговорила ему за шум, всю ночь не дававший ей и ее семье уснуть. — Какой шум, любезная госпожа Жуар? Вы ведь видите, что я только пришел, — возразил с невинным видом мушкетер, и женщина нахмурилась. — Не знаю, кто у вас там ночевал, но он одержим дьяволом. Он и орал, и ломал что-то и царапал дверь изнутри, довел нас всех до белого каления своими завываниями, — стала перечислять женщина, но Арамис выставил ладони и жестом попросил дозволения сказать: — Вам, должно быть, показалось, мой дом оставался пуст. Возможно, вы перепутали с другим домом… Госпожа Жуар вздохнула и обратила глаза к небу, заручилась его поддержкой и снова посмотрела на мушкетера. — Арамис, мне право некогда с вами препираться, мне пора на рынок выставлять товар, — сказала она, поднимая свой вещевой мешок, — просто сделайте так, чтобы этой ночью подобного не происходило. После чего, не дожидаясь ответных обещаний, полагаясь, видимо, на галантность мушкетера, попрощалась и ушла вверх по улице, провожаемая испуганным взглядом голубых и любопытствующим взглядом карих глаз. — Что же… — выдохнул Арамис, когда женщина скрылась из вида, — похоже, колдовство все же настигло моего друга в эту ночь… Волнение согнало краску с его лица, и страх поселился в глазах, но когда Этьен без какой-то задней мысли посоветовал зайти и проверить, румянец вернулся назад к щекам: — Я идиот, по-вашему? — спросил Арамис, сердясь на своего спутника снова и, не дожидаясь отклика на свой провокационный вопрос, пошел к единственному открытому окошку. Не будет же он объяснять, что боится — д’Элсьи еще решит, что он трус. Хотя, может, так оно и есть. Ведь он не остался с Атосом в эту ночь. А останься — это что-нибудь бы изменило?.. Арамис почувствовал, что руки его дрожат и теснее прижал их к раме окна, чтобы обуздать эту дрожь — но это, конечно, не помогло. Пальцы стучали по дереву и этим тихим стуком нарушали жуткую тишину дома. — Атос, вы здесь?.. — шепотом спросил Арамис, не умевший найти сейчас голос. После того, как Атос не ответил и ничем не выдал своего присутствия, он задал еще два вопроса: «Вы сердитесь на меня?» и «Вы голодны?», надеясь, что зацепит его интерес. Если его друг, конечно, еще там, а не воспользовался открытым окном и не удрал из своего заключения… Арамис проглотил комок в горле и, вытянув шею, стал опасливо заглядывать внутрь маленького окошка, в которое при желании мог вылезти взрослый мужчина — почему же Арамис прежде не подумал, что такое может случиться? Почему он решил, что Атос добровольно останется в клетке как дикий зверь и не попытается бежать… Но ведь он выл ночью, по словам госпожи Жуар, выл! Выл от злобы на него, Арамиса или же — от боли превращения, а то и от того и другого… В этот момент молодой человек не был уверен в своей храбрости и даже подозревал, что, может, было бы лучше, если бы Атос не ждал его внутри — с его неясными намерениями, звериными инстинктами и пугающими свидетельствами трансформаций… Арамис, недовольный своими мыслями, рассерженно встряхнул волосами — будет ему малодушничать, когда его друг в опасности! — но тут заметил, что его прекрасные кудри в отсутствие ночных бигудей заметно распрямились и испугался — теперь уже тому, что покажется Атосу не в лучшем своем виде… — Ну что там? — услышал он громкий шепот д’Элсьи и, опомнившись, совершенно вытянул шею и как следует заглянул внутрь. В комнате был тяжелый сумрак, поскольку ставни были закрыты и свет проникал только через то маленькое окошко, через которое мушкетер заглядывал сейчас в дом, но даже через этот сумрак, пообвыкнув к темноте, широко раскрытые от ужаса голубые глаза смогли различить масштаб катастрофы: некогда аккуратно заправленная постель у противоположной стены была совершенно разодрана, разломанный стул опрокинут, (мушкетеру показалось, что он, по-зверски лишенный одной из ног, застонал при виде хозяина), со стола, за которым Арамис некогда писал стихи и письма, скинуты на пол все книги, бумаги и принадлежности для письма, чернила из опрокинутой чернильницы растеклись по полу, а по самой столешнице тянулись длинные страшные следы когтей… Что-то скрипнуло в глубине спальни, и Арамис отшатнулся от окна, заметив, что из сумрака на него смотрят круглые светящиеся глаза, в которых он сразу распознал опасность. — Вы напугали меня, Атос, — признался мушкетер, инстинктивно накрывая крестик посреди груди ладонью, — почему вы не отзывались?.. — на вопрос тот опять не ответил, и тогда он спросил срывающимся тоном, — Почему вы молчите? Вы уже утратили способность говорить? Атос еще некоторое время молча и не мигая смотрел на него своими пугающими глазами, натягивая нервы Арамиса еще туже, доводя его от ужаса до полной паники и, наконец, произнес, медленным, преувеличенно спокойным и потому зловещим тоном: — Откройте дверь, Арамис, тогда и поговорим. Голубые глаза наконец смогли распознать в сумраке силуэт оборотня, а по нему — и положение черных треугольных ушей — они были прижаты к голове, выдавая затаенную агрессию, предназначавшуюся, очевидно, для Арамиса. И, кроме того, позади Атоса поднималось что-то длинное и темное и дергалось злобно и страшно, как змея — черная и объемная тень поднималась до его головы и двигалась раздраженно из стороны в сторону — короткими отрывистыми скачками… Арамис подавился воздухом и закашлялся, согнувшись, прикрывая одной рукой рот, а другой в суеверном страхе сжимая сквозь сорочку серебряный крестик. За ночь у Атоса вырос кошачий хвост.