О кошачьих ушках Атоса

Испанское вино оказалось насыщенно-алым, красным как кровь и столь же непрозрачным. В нем было бы легко спрятать безоаровый камень, с тоской думал златовласый мушкетер, глядя на то, как д’Эртуа пьет уже второй бокал без всяких для себя последствий — серые глаза ни единожды не покинули Арамиса, чем лишили его всякой возможности подлить оборотного зелья. — Мне интересно, мой дорогой, в какой момент в вас пробудились ответные чувства? Ведь вы так стойко держались все это время… — спросил Франсуа и снова взял изящную ручку, чтобы запечатлеть на ней поцелуй. Арамис, который пока ещё только допивал первый бокал, испытывал слабость и бессилие — от неудачи, от крепости вина, и от необходимости поддерживать разговор с противным ему человеком. Он вяло попытался высвободить руку, но не преуспел, и белая кожа его вновь ощутила прикосновение мокрых губ д’Эртуа. — Сегодня, — лениво проговорил Арамис, нисколько не привирая, — я увидел вас и мне тут же захотелось позвать вас к себе… Он изобразил улыбку и снова попытался стряхнуть настойчивые поцелуи, уже переместившиеся с кисти на запястье — снова безуспешно, но Франсуа выпустил его сам. — А знаете, когда я полюбил вас? — спросил он с таким самодовольством, как если бы делал большое одолжение своей любовью. Арамис поморщился. — Нет. Мушкетер ухмыльнулся: — Когда вы отдавили мне ногу, — и рассмеялся при виде расстерянности, отразившейся на красивом лице его собеседника, — да-да, вы отдавили мне ногу под столом, и тогда я обратил на вас внимание. Впервые разглядел вашу красоту и черты вашего лица — пусть и очень недовольного… Арамис нахмурился, пытаясь вспомнить. Мысль шла неохотно и приходилось прилагать усилия. Затем лицо его озарилось догадкой, после этого — сомнением: — Это когда вы говорили скабрезности в присутствии дамы? — Именно! Вы помните! — расплылся Франсуа в улыбке и без спросу подлил Арамису вина, — пейте-пейте, отличное… Мушкетер тоскливо вздохнул, покосился на него, затем, плюнув на всякие опасения обнаружить свои намерения, достал из кармана платок и, сделав вид, что вытирает губы, невзначай обронил его на пол. — Ой, — сказал он, плохо изображая удивление, — вы не поднимите, милый Франсуа? Я, кажется, уже пьян — ваше вино такое крепкое… Д’Эртуа понимающе ухмыльнулся и без лишних слов наклонился, чтобы поднять сей ажурный аксессуар — в это же время Арамис, не будь дураком, вынул из-за пазухи бутылек и наклонил его горлышком вниз. Движения мушкетера были смазанными и заторможенными, но он всё-таки успел спрятать эликсир до того, как Франсуа вылез из-под стола и галантно положил перед ним белый надушенный платок. — Ваше? — улыбнулся д’Эртуа. Арамис никогда прежде не был так рад его видеть. Его взор стал ласковым и даже обнаружил красоту рыжих волос и серых глаз Франсуа. «Он будет прелестным котом» — заключил мушкетер и, поблагодарив своего гостя, положил платок обратно в карман - туда же, где так и остались лежать два безоарова камня. * * * — Если он хоть пальцем до него дотронется… — сквозь зубы рычал Атос, балансируя на ветхом стуле с кувшином в руках, одной стороной приставленным к уху мушкетера, а другой к потолку, — я переломаю этому мерзавцу все кости. Д’Артаньян, находившийся тут же рядом на таком же, но чуть более цельном стуле и в той же позе, недовольно прошипел в ответ: — «Этот мерзавец», как вы выразились, уже не единожды до него дотрагивался — я вам рассказывал, а вы ничего так и не предприняли. Как-то непоследовательно вы охраняете честь нашего Арамиса, не правда ли? Но Атос пропустил эти упрёки мимо ушей, слишком сконцентрированный на подслушивании… Вообще, Атосу не пристало находиться в подобной ситуации, которая по молодости лет была из них простительна, пожалуй, одному только д’Артаньяну — но «благородный Атос» непременно хотел все слышать тут же и собственными ушами, а не в пересказе своего младшего товарища. Поэтому вдвоем они взгромоздили два стула на стол, вытянулись вместе с высокими глиняными кувшинами и добросовестно подслушивали, испытывая неудобство, но ни в коем случае не стыд за свое поведение. Им был слышен и разговор и более-менее громкие звуки, а когда стало понятно, что Арамис не сумел избежать поцелуя д’Эртуа и тот пользуется его отзывчивостью, Атос, объятый праведным гневом, не сумел устоять на месте и принялся топтаться в расстроенных чувствах на стуле — да так, что ножка упомянутого дряхлого стула не выдержала и поддалась под напором сердитых ступней. Атос ухнул и грохнулся вместе со стулом со стола. Его кувшин тоже упал, но, к счастью, не разбился, а только покатился по деревянному полу. — Он больше не целует Арамиса, — не повел и бровью д’Артаньян, не менее Атоса сосредоточенный на том, что происходит выше, — оставил его, наконец, в покое… Ну что, переломаете вы ему все кости, как грозились, или всё-таки нет? Он с вызовом посмотрел вниз на поднимавшегося на ноги Атоса, и лицо его было крайне недовольным. — Вы что, провоцируете меня на драку, д’Артаньян? — решил уточнить тот, внимательно глядя на своего младшего друга. Тот не ответил, но и не отвел глаз, в которых даже с расстояния легко читался упрек. Д’Элсьи, который находился в комнате, но не разделял их общей озабоченности, тоже в свою очередь посмотрел на д’Артаньяна: — Почему вы так волнуетесь, что этот парень целует Арамиса? Всего лишь поцелуй, только и всего... Ладно, Атос — у них с Арамисом вроде как чувства, но у вас ведь есть Констанция… Атос молча согласился с ним и прищурил глаза, глядя на юного друга. Гасконец теперь уже смотрел на кувшин в своих руках, который был точно таким же, как десять минут назад, когда он взял его с подоконника — глиняным, матовым, не отражающим света — и не отвечал. Щеки его горели ярким цветом, и это жутко нервировало Атоса, у которого подозрений для каждого лица мужского пола в окружении Арамиса было больше, чем скелетов в шкафу у кардинала Ришелье. — Видите ли, д’Элсьи, — тихо проговорил после паузы гасконец, — я ведь носил Арамиса на руках и спал с ним в одной кровати, он достоин самого нежного обращения и самой трепетной заботы… От прилива крови у Атоса тут же зашумело в ушах, а в лицо бросилась краска гнева. — Д’Артаньян!.. — воскликнул он, сжимая добела кулаки, — я думал, вы мой друг!.. — Если всё так, то я забираю Констанцию! — не обращая внимания на разыгравшуюся драматическую сцену обрадовался д’Элсьи, — а вы уж делите как-нибудь между собой Арамиса… Но д’Артаньян не слушал Этьена. Он прижал кувшин к груди и клятвенно заверил Атоса, глядя на того круглыми от испуга глазами: — Я вам друг, Атос, не сомневайтесь! И Арамису я друг и только! Я… Я просто не понимаю, как вы можете… — он заглотил воздух, чтобы набраться храбрости и выпалил на одном дыхании: — Как вы можете, заполучив нашего нежного Арамиса, не заботиться о нем должным образом! Уж вы-то, вы!.. И он взмахнул кувшином так, что едва не выронил его, но, издав «ой» вовремя спохватился. Атос прикрыл устало глаза и некоторое время молчал. Упрек попал в цель и затронул самые глубинные струны души, поскольку мушкетер был согласен со справедливостью сказанных слов. Он и сам был того же мнения. Когда он разлепил веки в карих глазах его стояла печаль: — Будь на то моя воля, д’Эртуа был бы уже мертв, но Арамис добрая душа не под стать мне, он слишком мягок и очень осторожен… — Почему нельзя просто насильно влить это зелье мерзавцу в глотку? — воскликнул гасконец неосторожно топая ногой по стулу, — К чему устраивать весь этот балаган? Атос кивнул, соглашаясь и с этим доводом, но вздохнул и с неприкрытой тоскою ответил на вопрос: — На тот случай, мой дорогой, если зелье всё-таки по какой-нибудь причине не сработает — ведь в таком случае, согласитесь, наши с вами действия послужат неплохим поводом для его святейшества вздернуть нас с вами на виселице. Арамис не хочет подвергать нас опасности. Д’Артаньян разочарованно простонал, зажмурился и наконец признал: — Что ж, это резонно, — и, вспомнив, зачем он вообще стоит на стуле и на столе, поднял кувшин донышком к потолку и приложился к другой стороне ухом. — Молчат, — испуганно проговорил он спустя полминуты напряжённого вслушивания, — я совершенно ничего не слышу, кроме неясных шорохов… * * * Арамис выпил два бокала терпкого испанского вина, д’Элсьи — четыре, однако ни один из них не превратился в кота и, похоже, не имел к тому намерения. Кроме того, Арамис, в отличие от на удивление трезвого как стёклышко гостя, казался себе невероятно пьяным — настолько, что его речь замедлилась, мысли не шли уже совершенно, а силы уходили, заставляя глаза закрываться, а самому ему то и дело прикладываться головой к расположенным на столе рукам с очевидным намерением уснуть. — Если вы утомились, Арамис, — сладко пел над ним д’Эртуа, — я помогу вам улечься в кровати. Руки его касались плеч мушкетера и гладили их с неподобающей кавалеру настойчивостью, но Арамис не находил в себе сил сопротивляться им или хотя бы возражать на действия гостя вербально. Он только издавал едва слышные писки, которые навряд ли можно было расслышать сквозь толщу дерева, составлявшую пол верхнего этажа. — С удовольствием, — шепотом отозвался на очередной неопределенный звук д’Эртуа, коварно улыбаясь тонкими губами, — я буду рад оказать вам эту услугу. Покосившись на бутылку испанского он мысленно снял перед ней шляпу, благодаря за неоценимую помощь и, с некоторым трудом подхватив безропотное тело Арамиса на руки повлек его на застеленную постель. Пусть та далеко не широка, но им и не надо занимать ее бок о бок… Франсуа расположил совершенно бессознательного Арамиса животом на кровати. Подумав немного он стянул с него камзол, (пришлось повозиться с застёжками), затем — что далось легче — сорочку, улыбнулся мурашкам, в которые рефлекторно собралась чувствительная кожа на обнаженных плечах мушкетера, а уж после всего этого принялся стаскивать с Арамиса кюлоты и брэ. Ему не раз пришлось тянуть их рывками, но спящий никак не просыпался — сонное зелье, растворенное в вине, работало на ура. Что касается заблаговременно брошенного в собственный бокал безоарова камня, то он Франсуа ещё ни разу не подводил.