О кошачьих ушках Атоса

Арамис надел свой лучший костюм — тот, что берег для особо важных случаев — модного прилегающего покроя, блестящей шелковистой ткани и яркого пурпурного оттенка, подчеркивавшего свежесть, (несмотря на царапины) цвета его лица и светлое золото завитых волос, потому было только естественно ждать комплиментов — (восхищённые взгляды Атоса и д’Артаньяна это подтверждали) — однако вопреки справедливости этих ожиданий д’Эртуа не обратил внимания на его наряд. Вместо этого он раскинул руки и с неприктым самодовольством, написанном на испещренном оспинами лице заносчиво проговорил: — Конечно, это не самый богатый из моих костюмов, но мне подумалось, что на свидание с вами сгодится и поскромнее того, что я надевал на прием у короля. На нем были темные бархатные кюлоты и в тон к ним роскошный изумрудно-зеленый камзол с нашитым золотыми нитями бисером, сверкавшим словно драгоценные камни. Цвета гармонировали с красивыми серыми глазами и придавали благородства рыжей шевелюре Франсуа, однако Арамис, который старался для встречи не менее д’Эртуа вместо восхищения наградил его напыщенным, но неискренним комплиментом, а внутренне и вовсе рассердился. — Вина? — предложил он с улыбкой, пряча за ней обиду, что его собственный костюм остался без похвалы, — я взял анжуйского… — Я предпочитаю испанское, — перебил его д’Эртуа, вытаскивая из-за пазухи бутылку темного стекла. С прищуром поглядев на мушкетера он добавил тише и с каким-то тайным смыслом: — и неразбавленное… В этом крылось что-то неприличное — взгляд, которым наградил Арамиса Франсуа красноречиво говорил о нескромности мыслей, отчего щеки первого интуитивно покраснели. Тем более что д’Эртуа подошёл к столу, чтобы водрузить на него бутылку и так оказался в непосредственной близости от объекта своих ухаживаний. — Мне больше по душе французское… — начал было Арамис, но гость перебил его ещё раз: — Потому что вы ищете в вине сладость, а мне достаточно и вашей… Завернув такой неожиданно удачный комплимент Франсуа взял его руку и поднес к губам. Когда те прикоснулись к нежной и пахнущей миндалем коже, где-то внизу послышался звериный рык. — Собака? — поинтересовался д’Эртуа, после нескольких невыносимо долгих секунд всё-таки освободив кисть Арамиса от своего поцелуя, а затем и от своей руки. — Вы проницательны, — не моргнув и глазом отозвался мушкетер, отчётливо расслышавший в том рыке голос Атоса, — это собака, которая очень ответственно подходит к своим обязанностям сторожевого пса… — Было бы что воровать. Не гостиница, а дыра! Жить здесь можно, только если совсем никакого уважения к себе не имеешь… Снизу послышался ещё один рык — д’Артаньян караулил вместе с Атосом. — Вы правы, — вновь изобразил улыбку Арамис, одновременно испытывавший неловкость, что за его свиданием наблюдают, и облегчение, что его друзья обеспечивают его безопасность, — а сейчас предлагаю все же отведать вашего вина… И он воспользовался было этим предлогом, чтобы отвернуться от д’Эртуа и расставить бокалы, но рука гостя ловко обхватила его за талию и настойчиво притянула в объятия. — Сначала, милый, вы вернёте мне должок, — ухмыльнулся рыжий мушкетер и сгибом указательного пальца приподнял подбородок Арамиса, — вы только и делаете, что дразните меня, испытывая мое терпение и мои чувства. А я — несчастный влюбленный — я безропотно подчиняюсь вашим капризам, даже не спрашивая — хоть это было бы совершенно логично — для чего, собственно, менять изначальное место встречи на захолустный гостиничный номер… — и он склонился к нему с неприкрытым намерением настигнуть его губы — Арамис едва успел увернуться. — Ах, д’Эртуа, все дело в моих соседях… — хватая и удерживая его за плечи на расстоянии от себя, воскликнул мушкетер, — мне бы очень-очень! хотелось принять вас у себя, но… — Ничего страшного, — нетерпеливо перебил Франсуа, преодолевая сопротивление и вновь склоняясь, — главное, что наше свидание состоялось… Его губы снова оказались в опасной близости от губ Арамиса, отчего волосы на загривке последнего встали дыбом. Он мотнул головой и притворно вздохнул в сторону: — Ах, Франсуа, мне ужасно жаль, что вам не нравится эта комната, — стараясь при этом невзначай оттолкнуть его ладонями в грудь, — если бы я только знал… — Дайте же мне поцеловать вас! — не выдержал тогда д’Эртуа, — или вы снова вздумали издеваться надо мной?! — О, мой милый, нет, ни в коем случае! — испуганно округлились голубые глаза и в панике метнулись взглядом к бутылке вина на столе, — я только хотел… — После! — лаконично прервал его Франсуа и, не давая тому увернуться ещё раз, надёжно удерживая рукой затылок Арамиса, а второй рукой — за талию возле себя, настиг его губы поцелуем. Жадный, грубый и нетерпеливый — страстный, как его, наверное, назвал бы сам д’Эртуа, — без всякого намека на галантность и нежность — этот настырный поцелуй ненавистного человека показался Арамису невозможно отвратительным. Но он всё-таки зажмурился, вжался пальцами в плечи Франсуа и заставил себя ответить на мерзкую ласку. Судя по грохоту, доносившемуся сквозь шум крови в ушах, где-то внизу опрокинулся стул, а может и вовсе разломался от яростного удара ноги… — Я ожидал, что вы целуетесь лучше, — с усмешкой проговорил д’Эртуа, с довольной физиономией отстраняясь от Арамиса, — но ничего, я вас всему научу… Покраснев от смешения справедливого гнева и пристыженности, тот заверил, что очень на это надеется. — Слава богу, что хотя бы вы в этом мастер, — плохо скрывая иронию за милой улыбкой отозвался Арамис, — а теперь давайте все-таки выпьем испанского… Д’Эртуа снисходительно согласился и выпустил его из объятий. Бутылка неразбавленного красного вина ободряюще подмигнула облегчённо вздохнувшему золотоволосому мушкетеру искрящимся бликом закатного солнца на темном испанском стекле.