Уроки французского

Она учится привыкать к стойкому запаху краски. Ксавьер никогда не зовет этот полуразрушенный клочок земли «сараем». Только трепетное и радующее душу «мастерская». И глаза его снова так горят, словно свет исходит от самого сердца. Уэнсдей пытается воспротивиться витающей в воздухе атмосфере влюбленности. Давит её искрометно, но Ксавьер снова и снова смотрит на холст с горящими пурпурными крыльями бабочки с нежностью и восторгом. Кажется, снег за стенами тает.       — Так … — Уэнсдей неловко прикасаться к предметам, помеченным любовной пыльцой взгляда Ксавьера. — Ты знаешь, что твой сар- Твоя мастерская — это хорошее место для убийства? Ксавьер глядит с искоркой в глазах, пока сжимает белыми зубами кисточку. Кивает и призывно щурится на неё: давай, остерегайся. А потом аккуратно выхватывает кисточку пальцами, и улыбка эта расцветает еще и на губах. Удивительно, как краска на кончике не пачкает лицо. Уэнсдей бы на это посмотрела — на украшенное красным цветом лицо Ксавьера.       — Ага. У меня еще примерно два часа будет в запасе, пока кто-то не додумается искать здесь. Уэнсдей хмыкает. Не додумается. Слишком замедленный кровоток у всех:       — Пять, не меньше.       — Я всё еще верю в наших друзей. — Его «наших» сверкает на языке, как стекло. Говорит так обыденно и мирно, словно много о ком допустимы такие слова, словно можно их — отдельно Уэнсдей, отдельно Ксавьеровских, — друзей пошить нитками. Обнаружить, что те всегда были одними и теми же людьми. Но с холодком по коже Уэнсдей думает — кто, кроме Энид? Вещь — не друг никому. Хотя она отчаянно пытается себя в этом переубедить, но у пяти пальцев существенно выше рейтинг среди студентов, чем у неё — у обладательницы целого тела. Или даже парочки тел. За пару дней каморка света и рыжего сквозного огонька не меняется. Торжественный эпицентр — главная картина стала ближе к завершению, чем к началу — крылья отрисованы с предельной четкостью, выведены за каждый узор, словно и правда порхают по бумаге. А человек посередине совсем теряется, кажется серым, невзрачным, обыкновенным — хотя в строгом центре, хотя лучи света направлены на него, но всё равно умудряется оставаться в тени.       — Мне нравится. — Кивает Уэнсдей на холст. Ксавьер говорит складное: «Спасибо», вытирая мокрую кисть о салфетку. Звучит так блекло и монотонно, словно её -Уэнсдей, — одобрение ему не важно. Тон колет куда-то под ребра, Уэнсдей собирает руки на груди — защищается.       — Почему мы не в зале? — Ей не нравится задавать вопросы, начинать бессмысленную витьеватую дорожку диалога, который приведет к очередному глупому каламбуру, но эта мерная и глубокая улыбочка на губах Ксавьера заставляет понервничать — что задумал?       — В зале плохо друг друга слышно. И там много холодного оружия. — Он наконец встает со стула-табуретки-кресла, чтобы поставить баночку с маслом обратно на полку, а кисточку — в стакан к остальным. — А нам серьезно нужно поговорить. Она выгибает бровь. Игра Ксавьера только начинает затягивать путы на шее, он закусывает губу, закатывая рукава зеленого свитера до локтей, и подходит ближе, глядя на Уэнсдей с высоты своего бесконечного роста.       — Сегодня на обеде Бьянка столкнула мой поднос со стола. Мне не нужны траты времени на разговоры.       — Ошибаешься. — Уэнсдей не успевает отпрянуть от щелкнувшего по носу пальца, Ксавьер снова по-лисьи хихикает. — Без разговоров нет смысла пускаться в бой. Без разговора о фехтовании нельзя брать в руки шпагу. Уэнсдей вспыхивает — это отражается на её вздернутых вверх бровях и сжатой челюсти. Она смотрит на Ксавьера чёрными глазами, утягивающими в смерть.       — У меня нет. Времени. На. Разговоры. — С зачинщиком бед, сошедшим с ума от запаха масляных красок, тем более — Ксавьер считывает это по плотно закрывшимся губам и пылающим от злости взглядом. И находит чрезвычайно показушно-очаровательным.       — Тогда … — Он невозмутимо жмет плечами, поднимая руки и выгибая губы. — Считай, что это обязательная вычитка техники безопасности, юный фехтовальщик, без которой тебя и в зал-то пустить никто не может. Легально. — Язвительная личина вырывается наружу — Ксавьер подмигивает, расплываясь в улыбке. — А бегать туда по ночам я с тобой постоянно не могу, сама понимаешь, слухи пойдут, а мне еще хочется позвать Шайлу на бал равноденствия. Уэнсдей смотрит мрачно, выпытывающе, считывая каждую эмоцию и черпая все вышедшие слова. Единственный напрашивающийся вывод: Ксавьер Торп — таракан, на которого стоило наступить и не обращать внимания в самом начале пути. Но вот, она здесь, принимает условия чужой игры, а потому недовольно кусает локти и молчит. Да говорить и не надо, Ксавьеру понятны и так все таящиеся новообретенные обиды. Только он всё еще таракан, которому всё равно.       — Присаживайся. Уступаю даме трон. — Он подкатывает к её ногам стул-табуретку-кресло, на который Уэнсдей смотрит неодобрительно. Яркий синий шрам краски пугает, но выглядит засохшим. Садится. И снова смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит глазами, в которых Ксавьер должен считать свою расчлененную тушку. — Самое главное, что тебе нужно знать, но не единственное, разумеется, это кодекс фехтовальщика. Слышала?       — Ваш позерский закрытый клуб еще и правилами облагается, учитель?       — Твоя мысль идет в правильном направлении. — Ксавьер хлопает в ладоши, оставляя руки соединенными. — Девятый пункт: «береги, защищай и уважай свое имя, свой престиж, своего учителя, цвет своего общества и знамя своей страны.» Уэнсдей не удивляется ни на грамм его выверенной и ровной речи, его памяти на девять — это минимум? Или он выучил только одну? — строчек, и его вздернутому подбородку. Ксавьер улыбается, ждёт.       — Вижу, как тебе тяжело дается это для осмысления. Так что, Уэнсдей Аддамс, запоминай пункт первый: «ты представительница благородного вида спорта». Самодовольство в голосе искрит. Уэнсдей выгибает бровь, смотрит испытывающе и недоброжелательно, а Ксавьеру только хочется потрепать её за волосы. Взгляд снизу вверх не наполнен должным чувством покорности, напротив, это Ксавьер должен чувствовать себя не в своей тарелке, должен чесаться от зуда нервного трескучего напряжения или хотя бы пробивающегося сквозь щель в двери морозного ветра. Но Ксавьер упрям и глуп. Улыбчив и хитер. Смел и обворожительно нахален. И Уэнсдей не чувствует лидирующего положения, сколько бы не пыталась взять ситуацию в свои руки. В конце концов, это она пришла за ним.       — Не слишком благородно будет с моей стороны всадить Бьянке шпагу меж ребер? Художественная личина кривит губы. Искусно. Так, будто слова его колют глубоко в сердце, трепещущее и жаркое. Но остается он таким же актером одной роли — ни в чистую драму, ни в голимую комедию уйти не может.       — Забудь, Уэнсдей. — Указательный палец, как маятник, движется из стороны в сторону. — Фехтование — спорт бескорыстной и абсолютной преданности.       — Очередной пункт бесполезного кодекса? — Она на проверку притаивается-приглядывается и всё-таки крутится вокруг своей оси на чудной табуретке, поджав колени к ножке. Когда останавливается, Ксавьер смотрит довольно и кивает. Ну конечно.       — Ты вообще знаешь, откуда фехтование-то пришло?       — Фехтование — из Испании пятнадцатого века, в тоже время в Германии была создана корпорация преподавателей фехтования, а в Англии — ассоциация фехтовальщиков. — Она смотрит в глаза Ксавьера, но он ни на мгновение не отпускает взгляд. Теплое свечение мастерской — сарая, — подсвечивает бледную кожу, творя из неё позолотившееся полотно для краски. — И именно итальянцы, бедные и скучающие люди пятнадцатого века, были первыми, кто создал принципы фехтования и выразил их в классификации приемов и действий. Так что этот французский флер и набор снобизма тут лишний, фехтование бы не появилось без испанцев — зачинателей культуры. Улыбка Ксавьера становится шире. Он глядит на Уэнсдей с подчеркнутым интересом и нескрываемым восхищением, но не может остановиться, не способен контролировать рот настолько, чтобы не раскрыть и не выдать очередное смехотворное:       — Правило номер четыре: «Не рассуждай о фехтовании, пока не научишься фехтованию и его правилам». Она злится. Вспыхивает, как спичка, как поднесенная к костру бумага.       — Зачем ты учил всё это? Какое тебе удовольствие потыкать мне информацией, которую я не знаю? Пушистые брови изумленно ползут вперед. Ксавьер даже замирает, опираясь оголенными руками на подставку для кистей и чуть наклоняясь вперед, выискивая в лице Уэнсдей долю шутки, озорства, насмешки или иронии. Она чиста и темна в своем хмуром сокрытии чувств. И тогда Ксавьер испускает звучный громкий смешок, запрокинув голову. Кадык прорезается сквозь белую кожу.       — Нет, Уэнсдей. Не сработает! — Голос звучит по-доброму тепло. — Не тебе, дорогуша, люблю-ткнуть-носом-в-чужие-ошибки, упрекать меня! Это даже смешно, учитывая твой не ангельский характер. Так что не надо. Не строй из себя оскорбленную невинность. Не прокатит. Пузырь лопается. Уэнсдей моргает. Глядит на Ксавьера изумленно, насколько позволяет извечно скованные мышцы холодного лица. Сама не замечает, как правая рука до следов-полумесяцев впивается в коленку. Творец не отступает, продолжая натиск:       — Аддамс, держать в руках шпагу, стоять напротив противника — это искусство. У тебя не может быть только техничного подхода. — Лазоревые глаза проясняются, Ксавьер вдруг кажется искренним и открытым. — Думаешь о Бьянке? Знаешь, почему она возглавляет женскую сборную Джерико, даже среди нормисов? Да потому что она души не чает в тренировках. Она горит процессом, обожает шпагу, обожает адреналин и сам процесс. — неуловимо быстро меняется тон, переходя из слащаво-лукавого до сокровенно-серьезного. — Это — самый важный урок, которому тебе стоит поучиться у неё, как своей главной соперницы. Если фехтование — не твоё, лучше бросить на начальном этапе, потому что потратить на него силы и время, словить куш и исчезнуть с дорожки — это преступление против чести быть фехтовальщиком. Уэнсдей не мигает. Может быть … он прав? На сотую долю позволяет этой мысли проскользнуть, усладить размышления, притупить стремления и голимой горячее рвение. Она встает, поправляя лацкан пиджака. Смотрит на Ксавьера удивленно и сосредоточенно, когда подходит ближе. Тот не дергается, не вздрагивает. Он спокоен, потому что уверен. У Уэнсдей такой уверенности в себе нет — ноги вдруг чувствуются не твердо-стоящими на деревянном полу мастерской. Крошечного сарая. Скромного владения художника-переростка.       — Тогда всё это … не имеет смысла? Ксавьер вытаскивает руки из карманов, чтобы пожать плечами — жест не безразличия, но вверения в её руки права собственного выбора.       — Тебе лучше знать саму себя. — Но если на кону стоит лишь техничный вопрос победы, безликое и пустое желание доминирования, доказательство собственной силы, то наши дороги расходятся здесь и сейчас. Уэнсдей выдыхает. Выдерживает еще один долгий взгляд Ксавьера — не испытывающий, не скульптурно-чувствительный, не манерный и хитрый, а спокойный и доверительный. И проходит мимо, задевая плечом. Ксавьер чувствует долю разочарования первые несколько мгновений. Он смотрит на сухие кисточки растерянно и пусто — обидно не заражать людей своей стихией, не раскрыть в них импульса к новому. Но он привык, потому достает кисточку из стеклянного стакана, проверяет большим пальцем ворс и отпускает ситуацию. Пурпурные крылья манят и трепещут, желают быть дописанными и настоящими, и Ксавьер подходит к холсту. Когда спустя тридцать затяжных секунд дверь не хлопает, улыбка растекается по точеному лицу. Ксавьер оборачивается через плечо, делясь этой улыбкой.