Уроки французского

       Она доверчиво ступает на землю врага, закрывая глаза на щекочущий нос вой тревоги. Уэнсдей — тёмная лошадка, Ксавьер — пышущая остринкой гремучая змея, и поэтому страшится — что принесет за собой этот тандем, кроме разрушений? Но когда Ксавьер оборачивается через плечо, глядя сквозь полуопущенные ресницы, ступает ли Уэнсдей следом, он растекается в улыбке. Потому что да, ступает. Круглая винтовая лестница кажется бесконечной и пролетающий за несколько секунд одновременно. В тишине шаги раздаются отчетливо громко — звон каблуков отдается дрожащим уверенным стуком в ушах. Вздохи не слетают с губ, а ладонь Ксавьера — с длинными искусными пальцами, — нежно ложится на перила и скользит, словно он не по темному лакированному дереву проводит кончиками, а касается чистого холста. Сумрак темных стен заражает Уэнсдей мурашками под тканью рубашки. Утягивающий в густую мглу подлец подливает масла в огонь, и вот, ей холодит пальцы рук — так жутко и маняще Ксавьер молчит, шагая впереди, оставляя за собой только шанс на разгадку тайны. Он останавливается у дверей, высоких и грубых, отделанных металлической резьбой и тяжелым замком. За такими бы впору прятать страшные сердечные тайны, убийство семьи, план общечеловеческого геноцида. И У Ксавьера, судя по довольному и спокойному выражению лица, есть ключ. Уэнсдей светит, рассекая фонарем липкую фиолетовую тьму, пытаясь прочуять, куда бестия привел её.       — Что за место? — Спрашивает, глядя исподлобья, запугивая собственным бесстрашием и уверенностью отразить любую атаку. А что иначе он сделает? Обмажет её хной нос? Посмеется, вскинув брови? Ксавьер, собакой чующий любые перемены эмоций, забавляясь её тугому настрою, очаровательно щурится и заправляет прядь волос за ухо. Рассчитывает на зеркальное величие господина Эдгара Аллана, да только забывает, что смертен и не выкован в камне вечности.       — Клуб «Белладонна». Копившееся внутри напряжение выплескивается — Уэнсдей вскидывает брови, закатывая угольные глазки. Даже немного разочаровывается.       — Разумеется. Чтобы ты, и не был в тайном школьном сборище?       — Что за намеки, госпожа Аддамс? — Он прикладывает пятерню элегантных пальцев к груди, и Уэнсдей кажется, что она слышит стук сердца издалека. Но это собственное.       — Кучка подражателей продолжают дело многолетней давности. — Она уверенно ступает вперед, задирая голову. — И, конечно же, ты, самовлюбленный писака, не мог пройти это место стороной. Останавливается в полуметре. Ближе подходить страшно. От улыбающегося Ксавьера исходит неуловимая взгляду обжигающая аура — такой оставит на тебе следы, как бы далеко не убежала. Такой ненароком полоснет кисточкой по щеке, посмеется и протянет салфетку, галантно наклонившись. Уэнсдей не потерпит такого отношения, потому останавливается, выключает фонарик, светя одними белками глаз. Ксавьер беспощаден и неумолим. Он только соединяет руки за спиной, чуть прогибаясь, и наклоняется, безошибочно вылавливая её взгляд.       — Не волнуйся, Уэнсдей Аддамс, я умею любить не только себя. Двери распахиваются.

***

Уэнсдей глядит исподлобья тяжелым взглядом — оценивает и настраивается, подмечает детали и уровень исходящей угрозы. Круглый зал освещен тонкими брызгами лунного света, и каменные стены кажутся синими в полумраке.       — Зачем мы здесь? Она оглядывается по сторонам — увенчанные картинами бывших учеников стены внушают страх и трепет. Для всех, но не Уэнсдей с её стальной выдержкой и насмотренностью. Ксавьер очарован и ослеплен мрачной красотой зала «Белладонны», будто ступает на тёмную территорию впервые. Игнорируя её вопрос, он зачинает издалека:       — Ты была права, я не мог пройти мимо «Белладонны», когда Бьянка… — От упоминания у Уэнсдей косится глаз. — Когда Бьянка, как предводительница клуба, на основании наших очень близких отношений, — его брови игриво приподнимаются, — предложила вступить. О, поверь, Аддамс, я был схожего с тобой мнения об этом месте, думал: собрания, бессмысленные оханья и лишь тень почета «Белладонны» прошлых лет.       — И судя по тому, что ты привёл меня сюда, ты ошибся? — Скучающим тоном шелестит Уэнсдей, смахивая чёлку. Не смотрит на Ксавьера принципиально — тот походит на ленивого шоумена, едва выучившего текст и пытающегося выехать на голимом самодовольстве. Длинные пальцы щелкают, а Ксавьер расплывается в улыбке.       — Люблю твою острую проницательность. Уэнсдей сощуривается. Вся она снова напряжена и собрана, пока Ксавьер, лелея чувство превосходства от очередной встречи на своей территории, расслаблен и спокоен. О, она заставит его понервничать, если тот позволит себе хоть еще каплю самодовольства. В эту игру могут играть двое.       — Ближе к делу, Ксавьер. Сладкая, как сахарная вата, улыбка растекается по лицу. Он оборачивается, глядя на Уэнсдей с чуть опущенной в сторону головой, как на крошечного ушастого щеночка.       — Каждый раз, когда ты произносишь моё имя, так приятно на душе становится. Она моргает и игнорирует, ждет и собирает на груди руки. Ксавьер, возвращаясь в образ, снова медленно шагает в сторону, отмеряя круглый мрачный зал длинными шагами.       — Так вот, когда, года полтора назад, я здесь оказался. — И вид делает, будто вспоминает, хотя Уэнсдей знает наверняка — хлыщ свои речи готовит заранее. Возможно, даже репетирует, стоя у зеркала, только бы эффектнее звучать. — Я был поражен. — И глазами снова стреляет в неё, скалясь. — Кровопускание, темная демонология, вызовы духов, запрещенная литература. О! По четвергам чайный час — дань традициям классике старой английской закрытой школе.       — Смеешься надо мной?       — Я? — Рука бледнит на фоне темно-лилового пуловера в районе сердца. — Уэнсдей, дорогая, я бы себе не позволил такой наглости. И я не вру, к твоему сведению, это моветон. Она закатывает глаза. Ксавьер продолжает улыбаться. Он и впрямь ни разу не был пойман на лжи, и в этом — спаси Бог его грешную душу, — заключается главная проблема. Не подкопаться под провокатора: он может туманить, морочить голову, ходить вокруг да около, но никогда с языка не срывается ложь. Только лесть. В её силу Уэнсдей верит охотно, и Ксавьер, судя по всему, тоже.       — Слышала про чернокнижницу Лилит? — Уэнсдей изумленно и тихо кивает. — Мы говорили о ней на прошлой неделе. Несколько экземпляров «Дарктелла» находятся прямо в этой библиотеке. Её глаза загораются удивлением и плохо скрываемым восторгом, но лицо остается непоколебимым. Даже уголки губ не дергаются. Ксавьер же, наученный жизнью вычленять даже оттенки эмоций, как цвета на палитре, видит всё.       — Я в очередной раз убедилась в твоей неотразимости, Ксавьер. — скупо говорит Уэнсдей, глядя из-под чёрных ресниц. — Но цель какова? Меня не интересуют ваши чайные собрания. Уэнсдей слегка лжет, но, впрочем, неважно. Ксавьер неожиданно тихо и искренне широко улыбается, прикрывая рот пальцами. Голубые глаза сверкают во тьме и смотрят на её голову с добрым снисхождением.       — Я привел тебя не для того, чтобы похвастаться. — Он широко жмет плечами, подходя ближе. О, вот это уже опасная игра, но Уэнсдей продолжает стоять на ногах ровно. — Я просто подумал, что тебе было интересно узнать об этом месте. — леденящая душу искренность его голоса заставляет волосы на загривке встать дыбом. Уэнсдей хмурится. Ксавьер подходит на расстояние вытянутой руки, его ладони снова расслабленно ложатся в карманы брюк. — Мне нравится клуб «Белладонна», и я решил, что хотел бы поделиться с тобой. Да и к тому же, у тебя с этим местом … — Его тело остается прямым, но голова поворачивается ровно на девяносто градусов, очерчивая острую линию челюсти. — … Должна быть особая связь. Уэнсдей переводит взгляд. Сердце в ушах гулко бьет марш. Отсюда, из центра круглого зала, открывается вид на увенчанное лунным светом полотно, откуда глаза в глаза глядит молодая и властная …       — Мама. — С вымученным придыханием шепчет Уэнсдей, кусая язык. Она шагает ближе к портрету, глядя в гладкое белое лицо с любопытством и раздражением одновременно. Мортиша Аддамс улыбается яркой белозубой улыбкой, сражающей кавалеров наповал. Мортиша Аддамс смотрит в уколом в блестящей белой фехтовальной форме, запечатленная на фоне высоких книжных шкафов. Ксавьер подходит со спины совсем близко.       — Все Аддамсы так хорошо выглядят в форме?       — Ты не видел моего отца. — Уэнсдей кривится. — Подожди-ка, это что, сальный комментарий в сторону моей матери?       — Ты никакого больше контекста не услышала в моих словах? Уэнсдей снова хмурится, оборачиваясь всем корпусом. Из-за близкого расстояния голову приходится поднимать, но даже глядя снизу вверх на Ксавьера, она оставляет за собой позицию ведущего.       — Мортиша Аддамс, урожденная Фрамп, возглавляла школьную сборную по фехтованию. Уэнсдей сощуривается. Мама, конечно же, говорила и расплывалась вся в улыбках, что в школьные годы любила подраться на шпаге, но никогда не впадала в тягомотные пресно-чувственные рассказы — только грациозно улыбалась, когда Уэнсдей закатывала глаза. Про роль капитана молчала, видимо, для эффекта «вау» от первого взгляда.       — И ты, конечно же, знал об этом с самого начала? Ксавьер благосклонно кивает, закусывая губу и щурясь от лисьей улыбки.       — И не говорил мне, потому что … ?       — Уэнсдей, а почему я должен был говорить тебе, кем была твоя мать? Такие вопросы решаются за семейным ужином. Уэнсдей неудивленно хмыкает. Идея теплых родственных связей в их семье была оборвана на корню, едва она родилась с хмурым усталым видом младенца, повидавшего всякое. Даже не кричала, если верить Мортише. Разочарованный вздох, тем не менее, слетает с губ, и Ксавьер перестает улыбаться, весь напрягается и хмурится: готовится вот-вот заговорить серьёзно.       — Я испугался, что ты по праву родства захочешь революционной смены власти и захватишь пост капитана. Серьезный низкий тон обманывает Уэнсдей, когда Ксавьер договаривает до конца и щелкает её по носу. Снова. Сил злиться уже нет — есть только манерное аддамсовское закатывание глаз. Ксавьер поджимает губы и на кружащихся ногах ретируется, отходя на небольшое расстояние, оставляя Уэнсдей переглядываться с молодой Мортишей.       — Так что, получается, что быть здесь — твоя судьба. Про судьбу она наслышана достаточно: каждый встречный своим долгом считает нести до неё свой лепет. Энид обычно растекается по кровати, скинув голову к полу и запрокинув ноги на стенку со словами: «Ты понимаешь, что мы с тобой точь-в-точь, как твоя мама и миссис Уимс, Уэнс? Но я бы не хотела умереть как она. Да вообще-то я бы в принципе не хотела умереть.» В его руках оказывается блокнот, небольшой, для карманных черновиков и быстрых набросков, который, тем не менее, Уэнсдей прежде не замечала.       — Заготовленные речи еще не закончены? Он стреляет в неё заговорческими лазурными глазами, что в приглушенном свете «Белладонны» кажутся зловеще магическими, и качает головой.       — Я знаю, что ты думаешь, что фехтование и всё, что с ним связано — это для меня мимолетное увлечение. Но это не так. Я нахожу фехтование чрезвычайно … — Он щелкает пальцами, пытаясь поймать слово, вертящееся на языке. — Воодушевляющим? Вдохновляющим? Интересным? Вот что-то из этой оперы. Я люблю его и горю им. О, Уэнсдей знает наверняка, что значит гореть делом. И когда она вспоминает глаза Тайлера, готового вот-вот обратиться Хайдом, мгновенно жалеет, что тогда позволила на долю секунды позволить окунуться в нечто подобное всей себе. Но у Ксавьера дар — или проклятье, — разливается по венам. Он заражает этой мнимой идей браться за что-то искренне и из-за собственного рвения, а не лицемерного желания навредить. Уэнсдей почти ненавидит Ксавьера. Ксавьер обожает слишком много всего, и Уэнсдей кажется ему человеком, близким к попаданию в список.       — В фехтовании, как я тебе уже говорил, есть всё: есть умственная деятельность, есть физическая, есть духовная — это не просто спорт, это квинтэссенция прекрасного. — Как сладко голосит. — Оно вдохновляет меня. Ксавьер в уже привычном жесте протягивает раскрытый на некоторой странице блокнот. С белого листа куда-то вне Уэнсдей серьезно и собранно смотрит Бьянка, перекинув через плечи шпагу. Это быстрый набросок — линии резкие и прерывистые, черные и толстые, но образ человека угадывается за долю секунды. Уэнсдей переворачивает страницу, не замечая, как Ксавьер шагает ближе, чем на расстояние руки. Она чувствует это по знакомому запаху красок, щекочущему нос и опоясывающему легкие. На следующей странице снова Бьянка — и нечто горячее и острое колет под ребра, — стоит в профиль, брови сведены, а взгляд пылает, будто она только-только сошла с дорожки, проиграв бой, от которого зависела судьба собственной шкуры.       — Твоя муза?       — Была. Все знают, каждый школьный уголок, каждая перешептывающаяся тень — Ксавьер и Бьянка разошлись, оставив надежды выпуститься из Невермора под руку тонуть в школьном фонтане. Тихий шаг вперед звучит оглушительно громко в образовавшейся тишине. Уэнсдей переворачивает страницу. И видит не Бьянку. Себя. В чёрном костюме с гордо поднятым вверх подбородком и приоткрытыми губами, она свирепо глядит прямо в лицо художника, а шпага в правой руке занесена для смертельного удара. Этот черновик отличается — линии четкие и ровные, каждая на своём месте. И цвет. Ксавьер сделал невозможное, заставив черно-белую Уэнсдей Аддамс зацвести, как бутоньерку на платье выпускницы. Она знает, какой реакции он дожидается. Хочет вывести на эмоции, добраться поглубже и кольнуть. Когда Уэнсдей поднимает голову, ожидает встретить одну из сотен припасенных улыбок — добрую или наглую, уничижительную или свирепую, мягкую или острую. Вместо этого она видит спокойное расслабленное вытянутое лицо: брови не поджаты, глаза глядят прямо и без толики злого умысла. Лицо это оказывается чрезвычайно близко, ближе, чем она думала. Живописное и темное, выражение Ксавьера нечитаемо. И опасный холодок пробегает между двух тел. В игру всё еще могут играть двое, и Уэнсдей чувствует шанс отыграться, когда медленно опускает взгляд от проницательных глаз к плюшевым малиновым губам.       — Нашел новую?       — Всё зависит от её желания. — Шепчет Ксавьер, чуть прищуриваясь. Но Уэнсдей улавливает то, о чем мечтает непозволительно долго — голос осекается и дергается на полуслове. Он оказывается еще ближе, делая шаг навстречу, и обложка блокнота упирается в твердую грудь под лиловым вязаным пуловером. Теперь Уэнсдей чувствует не только запах краски, но и горячей кожи шеи. Ксавьер напрягается. Его челюсть снова остро вырисовывается, будто подчеркнутая пером. Он не улыбается. Он … поражен. И Уэнсдей чувствует себя на голову выше. Ведущей, а не ведомой. Поэтому, когда Ксавьер наклоняется ниже, она кладет на его губы ладонь, останавливая:       — Нам нужно идти на тренировку. И чувствует, как под пальцами снова расцветает улыбка лисы.

***

Энид: ээээ ты можешь нормально объяснить, что происходит у вас на тренировках?

Аякс:

привет

      

В смысле? Что-то случилось?

я только проснулся …

сёдня прогулял, получается

      

:D

Энид: Сейчас же 20:14 как ты …? как? Ладно, потом расскажешь, я послушаю это лучше вживую

Аякс:

так а чё случилось?

      

Стоп

дай угадаю

Уэнсдей и Ксавьер?

Энид: да … я кино смотрела Кстати приходи вместе досмотреть, это с ди кабрио «остров проклятых» так вот, я смотрела, а потом вижу через балкон, а там опять Уэнс и Ксав. Понимаешь????

Аякс:

…

Нет.

      

И да, он ди каПрио

Но я приду!

Энид: Неважно кто он, важно, что Уэнс и Ксав опять здесь, опять вдвоем, опять на балконе и опять о чем то очень важном говорят, пристально глядя друг на друга Вещь говорит что они как дядя Фестер и его первая жена Поджарят друг друга если поссорятся

Аякс:

Что такое вещь и кто такой дядя фестер ?

      

у тебя всё хорошо?

      

Энид?

      

Эниииид?

Энид: Уэнсдей зашла и я притворилась спящей Но меня спалили Она сказала что я дышу неровно : ( Но по-моему это она неровно дышит :)

Аякс:

А ты не думаешь, что у них реально РЕАЛЬНО просто

эээээ

деловое сотрудничество?

Типа он её там не знаю тренирует

а она его

обещает не трогать в случае чего?

Энид: она такая весело суровая сейчас мне кажется у них там на обещаниях «не трогать» всё бы продержалось часик максимум короче приходи Я хочу еще «начало» посмотреть