Уроки французского

Уэнсдей знает — она хороша. И дело даже не в успехе владения клинком, тут — она готова признаться самой себе, — уровень ощутимо ниже, движения чересчур резкие, повороты шпаги кривоватые. Её фехтование боевое, а не искусное, хотя любое слово, приближенное к значению «искусство» Уэнсдей отныне презирает. Она хороша. И точка. И как бы Ксавьер не продолжал коситься насмешливыми глазами, Уэнсдей всё еще знает, какая она умница. Нахалу просто повезло, что его опыт владения клинком оказался чуть больше семи лет, когда как за её спиной едва ли прошелестели три недели. Хотя, судя по сощуру голубых глаз, по редким хмурым взглядам — Ксавьер тоже знает о том, что она умница. И молчит, довольный, продолжая стоять в другом конце зала. Но Ксавьер сейчас не первостепенная проблема. Такова стоит в двух метрах — величественная и грациозная, на которой кипенно-белая форма выглядит как доспехи на Орлеанской Деве. У Шайлы Ромель блестящий чистый клинок, но пронзить она может не только острой шпагой, но и выпущенными озорными клыками.       — Тренер Люциус говорит, что у тебя есть все шансы попасть в сборную в следующий сезон. — Несмотря на грозный вид, Шайла улыбается широко и вежливо. Против воли Уэнсдей припоминает, как Ксавьер грезился позвать её на балл Равноденствия. — Подлецу всё к лицу, знаешь, а ты неплохо втесалась к нам в команду. «К нам» звучит хорошо, но Уэнсдей не ставит перед собой планов зачинателя новой дружбы.       — Мои намеренья кристально чисты. — Сердечно и лукаво отвечает она, клоня головой вбок. Так кажется чуть зловеще и опаснее, чем Шайла и её метр семьдесят пять сантиметров роста. — Мне всего лишь нужно принести жертву к следующему семейному застолью. Шайла звонко и лучисто усмехается, а её бледная кожа блестит. Она невооруженной рукой берет из-под плеча маску и, перед тем, как надеть, говорит:       — А я думала только вампиры жаждут чужой крови. Единственной желанной кровью для Уэнсдей была и остается кровь Бьянки Барклай, что сидит рядом с Ксавьером, перевязывает шнуровку кроссовок и стрекочет на русальечьем. Ксавьер, окруженный женским вниманием со всех сторон, тем не менее, только смеется над шутками Аякса про собак, а Уэнсдей, глядя со стороны, картинно закатывает глаза. Её кожа уже горит. Её челка уже липнет ко лбу. Её мышцы уже налились свинцом. Она тренируется уже три с половиной часа. И именно поэтому Уэнсдей чувствует себя такой слабой рядом с длинноногой ланью Шайлой, что пятнадцать минут назад только закончила растяжку.       — En guarde. — Уэнсдей готова прошептать скромное «спасибо» Шайле за то, что та решилась говорить. -Allez. Справедливости ради, Уэнсдей горит ярче, когда бой судил третье лицо — другой спортсмен или тренер. Но пока все заняты на дорожках, остаётся только вершить самосуд. У Уэнсдей порядком забиты руки, и ноги напряжены, но она только пропускает воздух сквозь плотно сжатые зубы и надевает сетку маски на глаза. Шпага в руке ощущается уже привычной тяжестью. Шайла грациозная и высокая, как скала. А Уэнсдей — быстрая и прыткая. Тренер Люциус называет её ракетой, а потом тянется рукой потрепать за челку. Уэнсдей такие моменты смиренно терпит, глядя пылающими ядом глазами перед собой. Чувствует себя униженно и оскорбленно, ловит умиляющийся прищур Ксавьера и скрипит зубами. И всё-таки Шайла колет первая, легко и филигранно выкручивает клинок, мягко попадая в плечо Уэнсдей — та даже не чувствует, пока над ухом не раздается оглушающий звон аппарата. Даже не обоюдный.       — Соберись, мышка. — Говорит Шайла приглушенно, сквозь маску. Уэнсдей игнорирует, но брови сводит, зловеще гудя. Как кошка, готовая броситься в атаку.       — Allez. Шаг. Второй. Третий. Шайла, сконфуженно и явно не ожидая скоростной атаки, топчется на месте. Не успевает отойти на безопасную дистанцию. Уэнсдей выбивает землю из-под ног и шпагу из руки неожиданным скоростным рывком, коля на флеш-атаке.       — Один-один. Они ровняются быстро. Снова на нуле, в начале координат. Но Уэнсдей чувствует себя лучше. Она вытягивает спину и шагает обратно к началу дорожки ровной поступью. Злость помогает выкручиваться из любых ситуаций. И если Шайла может вести себя, как полированный обсидиановый камень, который не пробить ничем, то вот Уэнсдей готова рваться вперед, только бы вгрызться в чужую шею, заливая лицо кровью. Светящееся улыбкой лицо Ксавьера мелькает издалека. Обращенное не к ней, но Уэнсдей всё равно видит. Словно внутренний магнит на подонка направлен. За спиной загорается лампочка. Протяжный сигнал сообщает — угол нанесен. Уэнсдей без промедления поворачивает голову и видит заветное «1:2». В пользу бойца справа. А боец справа — это она. Шайла, недовольная, с хрустом разминает шею и вся встряхивается, как дикая гиена, а Уэнсдей только аккуратно возвращается на место. Молчит. Ксавьер как-то сказал, что на больших стартах, там, где эмоции бьют через край и единственное, чего реально хочется — это выплеснуть весь накопившийся за каждую минуту адреналин, бойцы кричат. Оглушительно ревут от очередной нанесенного укола. На первых тренировках Уэнсдей считала эту привычку некоторых спортсменов — Бьянки или Аякса, — дурной. Неделикатной. Сейчас понимает — в некоторых ситуациях сдержать себя трудно. Она вдруг представила, как бы закричал Ксавьер, нанеся победный пятнадцатый. Представляет, но быстро встряхивает головой, готовясь продолжать бой.

***

Шайла — всё еще добрая, всё еще возвышенная, всё еще отрешенная и мозговитая. Шайла — всё еще длинногая манерная лань. Шайла … проигрывает. А Уэнсдей прокусывает нижнюю губу до крови, слизывая металлический привкус острым языком. Загоревшееся спустя две минуты от начала боя «4:5» пробуждает внутри огонь. И когда она снимает маску, глядя стеклянными злющими глазками в изумленное и уставшее лицо Шайлы, Уэнсдей только и может, что произнести:       — У мышки есть крылья. И зубы. — говорит она холодно и неживо, надеясь на конкретный результат. Но происходит неожиданное. Красные вампирские губы сначала растягиваются в широкой улыбке, а потом Шайла и вовсе заливается смехом. Открытым и искренним.       — Только ты могла сравнить себя с летучей мышью, глядя в глаза вампира. — И без задней мысли она жмет бледную руку Уэнсдей. Та вдруг отмирает. Крепко сжимает в ответ. Она ничего больше в ответ не произносит, да и Шайла не то, чтобы готова к разговору. Отключается от аппарата, как и следует проигравшему. Уэнсдей сначала тоже тянется к шнуру за спиной, потому что выдохлась. Потому что правая — ведущая, — рука напряжена до предела и сил уже нет. Тела сводит мерными волнами, и хочется просто в душ. Но едкий холодный останавливает.       — Аддамс! Стой. — Она оборачивается, нехотя, только чтобы увидеть, как к её дорожке приближается Бьянка. Внутри вспыхивает вновь. Уэнсдей бросает тихий взгляд на Ксавьера — тот выпучивает глаза и рьяно вертит головой из стороны в сторону. — Фехтуем? До пяти. И будешь свободна. Вызов. Вызов. Вызов. Уэнсдей считывает за долю секунду в хищной акульей улыбке вызов. Она оглядывает презрительно тело Бьянки, чтобы, вернувшись к глазами, открыть рот. Но не успеть ничего произнести, потому одна вероломная личина врывается в их разговор:       — Уэнсдей! По-моему, тебе пора идти отдыхать, не думаешь? — Ксавьер встает между ними, как защитный столб. Защитный кого от кого, непонятно. — Бьянка, я с тобой пофехтую, хорошо? Бьянке от такого не «хорошо». И её красноречивый лазурный прищур говорит Уэнсдей о многом.       — Спокойно, Ксавьер. — Уэнсдей толкает его в плечо. — Лишним потренироваться никогда не будет. Она видит, как злостно Ксавьер сжимает челюсть. Как темнеет взгляд. Как закатываются глаза. Она почти слышит, какими словами он кроет её в своей голове. И поэтому обратно встает на дорожку, натягивая черную маску на лицо. Словно предупреждая, правую ногу скручивая легкая волна боли от судороги, но Уэнсдей не слышит голоса судьбы.       — En guarde. Allez.

***

Уэнсдей дышит грозно. Темные глаза устремлены в одну точку — прожигает огнем, режет заточенной стрелой. Засохшая струйка крови на шее выглядит почти призывно, и Ксавьер издевательски выгибает бровь, сощуриваясь. Тишина почти осязаема кончиками пальцев, на которых еще остались остатки черной художественной туши. Едва Ксавьер губы приоткрывает, как Уэнсдей переводит на него воинствующий взгляд.       — Не смей.       — Я пока молчал.       — Но я знаю. — Она хмурится. — О чем ты подумал. У тебя на лице написано это дурацкое «я же говорил».       — Но я молчал. — Ксавьер пожимает плечами. Кресло под ним покручивается из стороны в сторону, и Уэнсдей только недовольно перекидывает ногу на ногу, сидя на скрипучем столе. — Хоты ты и впрямь … Могла бы меня послушать. Она стискивает зубы, утирая тыльной стороной ладони кровь, и шипит от резкой боли под ухом. Ксавьер вздрагивает, глядит теперь внимательно, а потом встает, чтобы достать аптечку.       — Где?       — Что — где?       — Не знаю, бинты, перекись, вата?       — Второй ящик. — И пальцем в сторону тумбочки у балкона указывает. Ксавьер быстро славливает, а Уэнсдей опять глядит пред собой в никуда. Ей не больно — боль эфемерна, дика и человечна, а Уэнсдей — противовес всему людскому. Она злится и распыляется, и дышит через нос тяжелыми выдохами, заставляя себя снова и снова прокручивать эпизод поражения. Бьянка снимает маску, скалясь, как акула. Бьянка не чувствует себя проигравшей. Тренер кричит на неё, пока остальные стоят. Бьянка только смотрит на Уэнсдей своими подсвеченными ведьминскими глазами, засасывающими в чёрную мертвенную глубину. Это провал.       — Что? — Уэнсдей вздрагивает, смаргивая наваждение, переводит вопросительный взгляд на Ксавьера. Тот повторяет мягче. — Что ты сказала?       — Я молчала. Он вертит головой, опускаясь легкой кошкой обратно в кресло. На этот раз ближе — Уэнсдей чувствует запах акриловых красок сильнее.       — Это не провал, Уэнс. Уэнс. Что-то новенькое. Темный оскал проясняется — Уэнсдей медленно поворачивает голову на хрустящей шее, внимательно наблюдая, как Ксавьер плавной осторожной походкой направляется к ней, садится напротив — в её кресло, — и аккуратно, почти нежно смачивает ватный диск перекисью.       — Закрой глаза и расслабься. — Напрягается она только сильнее, когда Ксавьер тянется вперед, а его длинная рука, словно художественная кисть, тянется к женской шее, как к натюрморту. Глаза закрывает. Тишина комнаты обволакивает и кружит, и Уэнсдей делает размеренный пищащий выдох, когда участка содранной кожи касается острая резь. — Больно?       — Нет.       — Не ври. Она распахивает глаза, хмурясь. Но пыл приутихает, только Уэнсдей понимает, насколько близко лицо оказывается лицо Ксавьера. Тот выглядит замороченным. Как над картиной склонившимся. Таким, будто задумывается над каждым движением кисти, снова и снова мягко проводя смоченным диском по раненной коже. Ксавьер не замечает уперевшегося взглада Уэнсдей, зато ощущает, как её пульс слегка — слегка, — ускоряется.       — Правда не больно? — Повторяет с нажимом, но аккуратным, тихим. Ксавьер изумлен и восхищен, ведь рубец на тонкой бледной коже выглядит болезненным и ярко-красным. Контрастным резким мазком. Кожа Уэнсдей кажется ему идеальным полотном для росписи — она ровна и без ярких отметин, бледная, белая, почти прозрачная. Проглядывающие синие капилляры завораживают, как тонкие речки. Уэнсдей ничего не отвечает и вертит головой. Тут же, впрочем, шипя от резкого жжения.       — … Только от поражения. Ксавьер поднимает взгляд, не поднимая головы. Его нанизывающий издевательский прищур говорит сам себя: «Прекрати вести себя, как маленький ребёнок, Уэнсдей Аддамс». Но вместо этого произносит:       — Без поражения ты бы не ощутила вкус победы. Она шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Моргает. Лампочка над головами призывно скрипит. Глубокая ночь за окном маняще подмигивает. В комнате нет никого, кроме них, и эта внезапная тишина давит на стальные плечи Уэнсдей неподъемным грузом. Но она выдержит.       — Я уже проигрывала. Однажды. И меня едва не четвертовал Крекстоун и его последователи. Больше я не намерена такое терпеть. Ксавьер пораженно складывает губы трубочкой, переводя взгляд в пол. Кивает сам себе. По ощущениям — бьется о стенку снова и снова. И Уэнсдей даже слегка — слегка, — стыдно. Не настолько, чтобы отступать и соглашаться с чужими взысканиями, но достаточно, чтобы ощутить острый укол совести. Бьянка больно её задела. Правда больно. И Уэнсдей вскрикнула, медленно стягивая маску, прикладываясь свободной левой рукой шее, с гневом — и ужасом, — видя липкую алую кровь на пальцах. Вид и запах крови её не пугал, не настораживал, не кружил. Это делало ощущение собственного ничтожества. И пусть на табло горело лишь «3:2», Уэнсдей знала, что поражение в бою уже висело клеймом. Сколько бы Ксавьер не разглагольствовал о важности уважительного и умного фехтования, Уэнсдей видела четко — Бьянка по таким правилам играть не хотела. Потому и улыбалась — сдержанно, приличия ради даже виноватые глазки состроив, — и выслушивала гневную тираду тренера Люциуса.       — Уэнс, так дела не делаются. Ты должна быть-       — Перестань говорить мне, что я должна, а что — нет. Хватит пытаться изменить меня. Ксавьер сводит брови, не отступает.       — Ты должна быть аккуратнее. Фехтование — не про боль. Тебе не должно быть больно. Твоему сопернику не должно быть больно. — Как ребёнку. Всё в прописных простых истинах.       — Тогда в чем веселье?       — В том, чтобы быть умнее. Хочешь боли — в Джерико есть боксерский клуб, пожалуйста. Я бы не хотел, чтобы ты туда попала, но, опять же, кто я такой? Но здесь … Здесь тебе нужно сила вот тут. — Ксавьер мягким движением пальца касается виска Уэнсдей. Она смотрит на него почти завороженно, считывая собственные выдохи.       — А Бьянке ты тоже такие лекции зачитывал?       — Нет.       — Почему? По правде говоря, Уэнсдей боится услышать ответ. Ксавьер продолжает придерживать ватный диск у её шеи, но на колики уже плевать.       — Потому что на Бьянку мне всё равно. — Легко слетает вместе с выдохом, на полушепоте. Уэнсдей тяжело сглатывает. И Ксавьер целует её. Притягивая ближе, сам тянется навстречу. Сквозь искру боли и резкости, кладя обе руки на шею, касаясь длинными пальцами чёрных волос, он целует Уэнсдей горячими жадными до искусства губами А она, повинуясь порыву и колотящемуся в груди сердцу, без промедления отвечает.