Зов Водки: Новый год по-русски

      «Я всегда был человеком, который считал общую цель — точкой, до которой нужно добираться всеми возможными и невозможными потерями или лишениями. Я не жалел себя, когда достигал цель, которую поставил тот человек, который когда-то был моим близким другом. Меня воротит от самого факта, что этот человек был когда-то мне близким другом, союзником и соратником… И что самое страшное, так это то, что мои затуманенные очи, видевшие то, что творил этот мерзавец, подали сигнал тревоги уже слишком поздно. Я познакомился с ним и его шайкой давным давно, пока ещё служил в спецназе. Я полностью отдавал себя делу, как и всегда — не жалел себя и своего организма, выдавался на все свои силы, даже не думая о возможности кончины, ведь если я умру, то моя цель будет навсегда провалена, что было немыслимо. Я всегда первым шёл на штурм, без раздумий откидывал гранаты на последних секундах истечения таймера запала и получал множественные ранения, но продолжал возвращаться в бой, ведь такова была цель моей жизни — воевать на благо, а вот на благо кого и чего — вопрос другой. Однажды я свернул с нормальной дорожки, когда меня завербовали эти мерзавцы… Можно сказать, что я был молодым патриотом, когда познакомился с ними. А дальше — продвижение по гадской карьерной лестнице…       Мне мерзостно осознавать, что я когда-то был другом с этим человеком. Когда он называл меня по-дружески, а я смел называть его своим «лидером». Я ненавижу себя лишь за то, что работал с ним, верил ему и забирал чужие жизни ради него… Я думал, что это — мой долг, моя обязанность, но я не был убийцей невинных! Я ненавидел каждый момент, когда он называл меня своим другом. Я многое пережил с ним… прошёл с ним тернистый путь ультранационалиста с самой Припяти, перейдя на жаркие пустыни Ближнего Востока и льющиеся оттуда крики сожжённых в радиоактивном пепле тридцать тысяч морпехов. А дальше… я никогда не забуду тот день. Тот день, когда мои глаза раскрылись. Именно тот день, когда цель моя навсегда изменилась, а я понял, кого называл «другом». В этот момент я потерял всё, что имел. В моём сердце образовалась болезненная дыра, а этого человека я стал ненавидеть сильнее, чем любой другой на этой планете. С моей ненавистью мог сравниться лишь один усатый капитан, с которым судьба связала меня чуть позже и на нём же закончилась. Всё ещё помню ту предательскую пулю в живот от лохматого мерзавца в омерзительно элегантном костюме и бронежилете. И даже несмотря на рану, несмотря на всю ту боль, которую причинил этот мерзавец… я всё равно пытался остановить его! Я пытался остановить резню! Остановить то ужасающее кровопролитие, даже несмотря на то, что сам истекал кровью и в любой момент мог распрощаться с жизнью! Перед моей целью даже смерть выглядела ничтожным препятствием, ведь я пытался остановить то, что остановить было невозможно! В своей ненависти я не сдавался, ведь верил в то, что хоть и умру там, в аэропорту, но заставлю этот уёбка перед смертью признать, что больше я ему никакой не «друг»! Я бы усладно наслаждался последними минутами жизни, осознавая, что предательство этому человеку зря не прошло. Хотя… я и сам в какой-то мере предатель. А вообще, является ли предательство предателя — предательством? Я был одним из ближайших его сподвижников, но когда понял, что он пытается пойти на предательство своего же собственного народа, то я попытался предупредить всех, кого мог… но сам попался на своём же предательстве. Я пытался предотвратить резню, я пытался спасти их всех! Всех, без исключения! Всех мужчин, всех женщин, всех детей и стариков! Всех тех, кто погиб в этой ужасающей кровавой бане! Все их крики, предсмертные хрипы и стоны, паника, выстрелы…

Я ДО СИХ ПОР ЭТО ВСЁ ПОМНЮ!

      Именно моя ненависть к этому человеку и повела мой путь личной вендетты. Я не мог спокойно спать, пока не совершу над ним свою кровавую месть! Я жил лишь одной мыслью — убить Владимира Макарова! После же я натолкнулся на таких же преданных, забытых и покинутых солдат, коим был я и они — я наткнулся на седого старика Прайса, пилота-аса Николая и почти мёртвого бедолагу Соупа, а также ещё горстку безымянных бойцов, что оказались между молотом и наковальней. Вне закона, покинутые и забытые… как и я. Уже тогда я был известен, как человек, ненавидящий Макарова больше, чем любой другой на этой планете, что и заинтересовало Николая. Именно он меня и свёл с этим стариком. Первая миссия в Индии… боже, как же я хорошо её помню! Как только я в первый раз увидел Соупа, лежащего на операционном столе, пока за стенами замка громыхала воистину страшная баталия, я думал, что бедняга не выживет — раны казались слишком серьёзными. Но тогда я совсем не знал Соупа. Этот чёрт выжил, что явно дало мне понять, что я воюю с правильными людьми. А дальше — изнуряющие сражения за право всадить в Макарова пулю, окончить историю это паскуды. Я пробивался к нему всеми правдами и неправдами, стоял на горе трупов, пробирался по черепам, убивал всех, кто встанет на моём пути… а ради чего? Ради мести. Я и сам не заметил, что моя месть постепенно перерастает в одержимость. Одержимость того, чтобы этот сукин сын умер самой мучительной смертью! Даже тогда, когда меня пригвоздило арматурой, а от моей брони джаггернаута остались лишь ошмётки, я надеялся первее Прайса добежать до злодея. Но понял, что… я обречён. Моя собственная месть завела меня туда же, куда и завела моего злейшего врага. Я стал ничем не лучше, чем он. Я, обессиленный и находясь на грани гибели, сделал всё, что в моих силах, дабы помочь Прайсу — я отвлёк огонь на себя…       И теперь я здесь. Я вечном небытие, я в Раю. Я в том месте, откуда не возвращаются. Моя месть, наконец, завершилась, а я заслужил полноценный отдых… Только тут нет никого, кого бы я любил или ненавидел… за время жизни здесь я привык к этой скудной загробной жизни, своей собственной тюрьме после смерти. Это место сделало тюрьму для меня, но никак не «Рай» — мёртвому и брошенному на произвол судьбы солдату. Но всё же, мне обидно за всех нас… В особенности, за Прайса. Он выжил, в отличие от Соупа, Роуча, Гоуста, Сэндмана… и меня самого. Он остался совсем один, в окружении тех, кто пережил эту бойню. Я скучаю по старику. Пусть я его и знал слишком мало, но даже несмотря на свою личную вендетту, которую я держал всё время нашего знакомства, я успел привязаться к этому усатому чертяке. Хочу покинуть Рай, хотя бы на день, дабы повидать старика. Не могу я больше… Может, попробовать унять эту боль? Но как? Я и сам не знаю… Поможет только новогоднее чудо.»       Юрий открыл глаза на своей кровати. За окном, как и всегда, был понурый серый пейзаж, так привычный для сердца русского человека — безжизненные здания, скрытые в ночной пелене, которые пытался разбавлять свет фар. Стоял разгар зимы, иней мягко покрывал стёкла, образуя живописные и интересные узоры на его поверхности, а снаружи всё морозил нещадный холод. Ни одного другого цвета, кроме серого. Бесконечная зима, окружённая серым и редким ярко-жёлтым светом проезжающих маршрутов «Пазиков» и старых автомобилей. Даже после смерти он не мог избежать этой серости, она осталась с ним в его сердце, проникая во все фибры его души, сливаясь с ней воедино. Казалось, что этому снегопаду, который появился в этом бесконечном лабиринте из хрущёвок вместе с такой же вечной зимой, не было конца — он был обречён навечно покрывать собой крыши хмурых зданий и таких же хмурых прохожих. Это не совсем было похоже на Рай, не так ли? А описывали всё так живописно… райский сад, вечное наслаждение и единение с самим бытием, но это точно не являлось «Раем» для Юрия, скорее его личной тюрьмой. Весь тот пейзаж, который он перед собой видел, он создал сам — из своих мыслей и мечтаний, созданных после своей смерти. По ощущениям, была новогодняя ночь, эту теорию подтверждали и часы — 23:55, но сколько бы сам Юрий не ждал ухода старого года, минута не сводилась ни вперёд, ни назад. Время застыло на месте, в безжизненном ожидании праздника. За всё то время, которое Юрий провёл в своём личном Раю, ему осточертел этот таймер, не сдвигавшийся ни на минуту. Застывши на одном месте, время обрекло этот город на вечный понурый мир, ожидающий самого сокровенного в жизни каждого из нас — праздника. Нет, даже не праздника, а чуда, которое он всегда с собой приносит. Это чудо нельзя было подделать или заменить пустыми деньгами, ведь это был праздник, который празднуется с любимыми людьми. Людьми, которых у Юрия не было. Совершенно один, застрявший в снежном цикле из боли и тоски по своим друзьям.       Юра оглядел свою квартиру, которую сам же себе придумал. Обыкновенная комната. На стене — бабушкин советский ковёр, рядом — тумбочка со стареньким, относительно года, телевизором, обязательно накрытым шалью. В шкафу стоял дорогой сервиз, который достался, кажется, ещё от дедушки с бабушкой — настолько он своей красотой и изящностью поражал воображение, резко отличаясь от остальной квартиры. Это было явное отражение своей эпохи, особо не сочетающейся с новой бесконечной тоской. Сверху — люстра, на полу — приятный на ощупь коврик, а на стене — обычные, можно даже сказать заурядные обои. А на одной из стен и находился личный кошмар Юрия — остановившиеся часы, отчитывающие финальные минуты года, который, по странному стечению обстоятельств, стал бесконечным. Юрий даже забыл, сколько он находился здесь. Вроде, с его смерти прошло всего лишь чуть больше полгода, а всё то время, которое он провёл в этой тоскливой реальности, казалось ему долгими и длинными годами, если не десятилетиями. Цикл, который, кажется, никогда не закончится, словно Уроборос, пожирающий самого себя — идеальный пример чего-то бесконечного, не имеющего начала и конца. И что самое странное, так то, что люди за окном ходили по своим делам, несмотря на заморозку времени. Ходили, разговаривали, жили своей собственной жизнью, но всех их объединяло одно — вечная подготовка к предстоящему Новому году, празднику, что никогда не наступит в этой реальности. Юрий, даже несмотря на присутствие у него в квартире интернета и компьютера, ощущал себя одиноко, ибо здесь у него друзей не было. Все были охвачены новогодней паникой, которую Юрию было не дано понять. Будто это лишь Юрий, охваченный своей собственной печалью и трагедией, застыл во времени, а остальные живут своей жизнью и вполне радуются ей. Единственное, что осталось Юрию — как-нибудь себя развлекать, да только из развлечений есть только посиделки на имиджбордах, да какие-нибудь сиюминутные тяготы и желания.       И что самое печальное, так это то, что он не может навестить своих друзей. Соупа, Сэндмана и многих других. Он, казалось, навечно заперт в этом декабрьском лимбо, совершенно один. В этот же раз Юра, в надежде на изменения, вновь вышел на улицы безымянного серого города, что был покрыт снегом. Тот раздражающе хрустел под ногами, а хрупкий лёд, образовавшийся из старых осенних луж, раздражал своим методичным сломом. Серое пальто, клетчатый черно-серо-красный шарф, что развевался под дуновениями обжигающего щёки своей мерзлотой ветра, а также усталый и взбешённый своим положением взгляд бывшего солдата. Разве этого он заслужил, когда спас жизнь Прайсу? Разве именно сюда он должен был попасть? Юра много задавался вопросами о несправедливости своего положения в этой пародии на Рай, ведь это было явно не то место, в которое надо было его отправить после героического самопожертвования, дабы спасти жизнь своему другу, даже отбросив личную вендетту, которая и вела солдата все его годы, прошедшие после предательства Макарова. Жизнь без винтовки и свиста пуль над головой давалась ему сложно, ведь больше нет ни вендетты, ни цели — лишь застывшее время и бесконечное ожидание первого января, что будет таким же безжизненным, как и то, что он сейчас видел. Лишь старые фонари и редкие проезжающие машины заставляли Юрия ещё не сойти с ума, да и не стоит забывать о редких прохожих. Но все они торопились на тот самый Новый год — праздник, которого здесь никогда не будет. Благо, хоть автобусы, ходили, но… куда же они ходили? В другие части города, где всё так же мертво? Где будто… «зомбированные» жители ожидали праздника, зациклившись только на нём? Увольте!       Но солдату более ничего делать не оставалось. За всё то время, пока он был в этом декабрьском городишке, он так и не проверил здешние маршруты. Несколько минут побродив в гордом одиночестве по этому снежному лабиринту, он всё же нашёл заветную автобусную остановку. Освещённая лишь единственным фонарём, средь глубокой ночи она привлекала особое, неописуемое внимание, сравнимое лишь с красной взрывоопасной бочкой, находящейся посреди строя врагов. Интересно, и чего же они до сих пор продолжают вставлять эти бочки на каждом углу… Так, сейчас не об этом. Юра, внутренне матерясь, похлеще любого сапожника, сквозь холодный ветер, сугробы и вездесущий снегопад… добрался до остановки. Ей-богу, для Юрия это приключение казалось бесконечным. Бесконечным, как и его личные мучения в собственном Раю…       — А вы, это… — послышался странный женский голос рядом с уставшим солдатом. -… тоже автобус ждёте?       В следующую же секунду периферийным зрением Юра заметил стоящую рядом девушку. Его взгляд не мог сфокусироваться на конкретных деталях, оставляя лишь её расплывчатый силуэт. Юрий даже не мог определить цвет её глаз, настолько она была обобщённой и обычной. Всякая индивидуальность, за которую можно было бы зацепиться глазом… её не было. Простая девушка, скорее всего лет двадцати-тридцати. Заурядная, как и все заурядные жители в этом заурядном городишке. Но она — первый человек, если жителей этой личной тюрьмы можно было так назвать, который первым заговорил с Юрием, пусть и на такую обычную тему. Если бы это был реальный мир, то Юрий, скорее всего, даже не обратил бы внимание на такую пустяковую тему разговора, не придавая её большого значения, но именно в такой ситуации, когда сам Юрий мёртв, а его душа заперта здесь, в сером и тоскливом городе с застывшим временем, каждая деталь имела своё значение.       — Ну, да… — на большее Юрия не хватило, но сразу же он нашёл силы на вопрос. — А куда вообще идут эти автобусы?       Девушка рассмеялась, удивляясь такому глупому вопросу.       — Как куда, они идут по своим маршрутам! Кто-то туда, кто-то сюда, кто-то так, кто-то эдак… — кажется, она немного увлеклась. — Порой мне вообще кажется, что автобусы бывают порталами в совершенно другие миры! Вот, заснул ты зимой в автобусе, а проснулся не знай где, в совершенно другом месте.       — Стоп… ты сказала «порталы в другие миры»? — Юрий заинтересовался возможностью покинуть свою личную тюрьму, называемую «загробной жизнью».       — Да бросьте вы, чего так суетиться? Поездка на автобусе — дело такое, житейское. Главное не проспать свою остановку!       Вдалеке послышался стук колёс о глухой цемент, а свет фар, освещавший ночную, заляпанную по уши снегом, дорогу, чуть оживил Юрия. Если уж и была возможность покинуть этот «Рай», то она была точно перед ним — автобус, открывший свои двери. Из салона веяло странным теплом и светом, будто манящим Юрия в тепло, далеко от этого ужасного снега, холода и мороза. Юрий и сам не заметил, как залез в странный автобус, но перед посадкой он развернулся, спросив ту девушку:       — А вы… вы едете или нет?       — Я? Это ваш автобус, мой… ещё долго ждать. — та странно улыбнулась, словно зная то, что не знает Юрий.       Делать нечего — Юрий, поправив шарф, сел на свободное место в автобусе. По правде говоря, свободных мест было много — автобус совершенно пуст и тосклив. Ни кондуктора, ни пассажиров — абсолютно пустой автобус, зато проезд бесплатный, что порадовало экономичное сердечко Юрия. Небольшой стук и скрежет внутренностей родного «Пазика» заставил Юрку чуть оживиться, пробуждая от состояния «сна наяву». Изнутри автобус выглядел так же, как и всегда — на стенах плакаты с рекламой, где-то закреплён тот самый красный молоточек для разбития грязных стёкол автобуса, да и дверки открывались как-то странно, с заклиниваниями. Всё соответствовало канонам российского автобуса, даже дохлая муха была в наличии. Настораживало лишь отсутствие пассажиров, но это был шанс для Юры подумать в тишине. Тот выглянул в окно, наблюдая за бесконечным городом, застывшим во времени. Огни ярких фонарей смешивались в единого светлячка, назойливо мелькавшим перед окном мчащегося, насколько позволяли данные «Пазика», автобуса. Весь этот город навсегда застыл во времени, готовясь к празднику, который отчертит год грядущий от года прошедшего, означая ещё один виток не только в жизни каждого из нас, но и Земли. Во всех окнах горел яркий свет — свет грядущего, свет ожидания… но никак не свет празднования. Бесконечная подготовка, никакого действия.       «Я порой удивляюсь тому, почему же меня поместили именно в такую реальность… она никак даже не связана с моей смертью! Я умер, когда защищал этого старика от верной гибели! Я пренебрег даже своей местью ради того, чтобы оставить его в живых! Я бы мог промедлить в тот момент, а после самому застрелить Макарова, но… я этого не сделал. Я сделал совсем другой выбор, пусть и не в свою пользу. Я пожертвовал собой, оставшись совершенно один, в этой холодной и страшной пародии на Рай. Она сформировалась из моих самых яркий воспоминаний. Тех воспоминаний, которые я вспомнил перед тем, когда я умер. Но… Чёрт. Почему же я вспомнил именно этот город?! Почему зимний город, ожидающий праздника, я вспомнил именно перед своей смертью? Почему так? Почему я не оказался вновь на поле боя, бесконечно воюя со своими призраками прошлого? Почему я не с автоматом бегаю по выжженной фосфором земле, а в этой… зимней сказке? Много вопросов, почему же так. А ответов… их нет. Абсолютно никаких ответов. Но одно я знаю наверняка…       Я бы с радостью отметил этот сраный Новый год. Чуть выпил бы, покушал оливье, сказал тост, подарил подарки… но с кем? В этой реальности у меня нет друзей, а я — единственный разумный человек, не обезумевший ожиданием праздника. Почему же я один? Почему здесь нет ни одного из моих старых друзей? Да даже со сраным шотландским Мылом я бы отметил праздник лучше, чем без него. Сквозь поле брани я научился тому, что позабыл давным давно — я научился дружить. Я всегда был человеком, который легко заводит новые знакомства. У меня была будто «полоса удачи», когда у меня всегда были друзья, перед которыми я мог выговориться, просто поболтать с ними… и вот, она закончилась. Я и не помню, как и почему так случилось. То ли просто разъехались, то ли интересы уже не совпадали… Так или иначе, именно тогда я был погружён в глубокую тоску. Мне не было с кем поговорить, именно тогда я остался совсем один. Даже в армии я оставался местным молчуном, особо ни с кем не контактируя. Но после… а после я набрёл на свою главную ошибку в своей жизни. Меня завербовали в ряды этих ультранационалистов, именно там я познакомился со своим личным дьяволом и лучшим другом в одном лице — Владимиром Макаровым. Мои очи, увидевшие впервые за столько лет нового друга, были безнадёжно затуманены, а я не замечал всех тех зверств, что творил этот человек. Я был излишне рад тому, что обрёл нового друга. А после… я прозрел. Я был ошеломлён его предательством не только против своей страны, своего народа и своей крови, но и против меня — человека, что считал его лучшим другом. Тот выстрел, что он произвёл, надеясь прикончить меня, лишь закалил мой характер. Даже несмотря на рану, я пытался остановить ту резню, которую он совершал! Сжимая Вальтер в руках, прижимая рану рукой, я полз к нему, полз к этому мерзавцу! Но… не успел. Я вырубился, а эта ошибка человечества уничтожила множества ни в чём не повинных мужчин, женщин, стариков и детей. Они не выбирали фронт, они не выбирали своё место в планах этого человека, они просто хотели жить. С этого момента я и начал свою вендетту. Я, наученный горьким опытом, ни к кому не привязывался. Макаров мне явно доказал, что даже самые лучшие друзья, с которыми ты прошёл и кровь, и пот, и сточные воды… они всегда могут быть теми, кто первыми пустят в твою голову пулю, даже не попрощавшись. »… Мой друг, мой союзник… предатель… Нас ничто не остановит, даже ты.» — эти слова приговаривал Макаров, когда пытался убить меня. И именно эти слова стали причиной тому, что я вновь стал человеком без всякой опоры и надежды на будущее.       Но однажды… однажды я встретил их. Николай, Мактавиш и Прайс. Чудаковатый пилот-соотечественник, исполняющий «симфонию разрушения» по каждому поводу… Молодой и преданный боец, переживший многие поля битв и своими руками остановивший ядерную войну… И Он. Тот человек, который очень походит на меня. У него имеются к Вовке старые счёты, которые я полностью разделял. Разделял со всей ненавистью, которую только мог направить к этому человеку. Я служил с ними только ради своей собственной цели — ради мести. Но проходя жёсткие битвы, из разу в раз спасая друг другу жизни, прикрывая и просто сосуществуя с этими людьми, я понял, что вновь испытал чувство привязанности. Даже спустя такое время, я… я всё ещё помнил, что значит «друг». Моя вендетта, личная месть к Макарову, начала отходить на второй план. Я пытался сохранить тех людей, для которых я был таким же товарищем и другом, как и для меня они. Сначала Николая подбили в Сомали, благо он выжил… затем Комаров… а затем Соупа убили. Я не мог подобрать тех слов, чтобы описать то, как я ненавидел себя, увидя, что старик, горько смотря на своего погибшего товарища, который ему был, словно сын, кладёт свой пистолет ему на грудь. Именно поэтому я выбрал самопожертвование. Я не мог позволить, чтобы ещё один мой друг умер! Я отвлёк на себя огонь, дабы уже мой товарищ мог завершить за меня ту миссию. Я остался в том отеле, истекая кровью на расколотой стеклянной крыше. И вот, слыша слом стекла, я окончательно теряю сознание, просыпаясь тут. Поначалу я думал, что это — Рай. Но посмотрев на часы, которые так и не сдвинулись за все то время, которое я здесь провёл, я понял, что в этой реальности мне чего-то не хватает. И это «чего-то» — мои друзья.»       Юрий очнулся от того, что почувствовал в своих глазах яркий неоновый свет. Он очнулся в том же автобусе, только… в совершенно другом месте. Всё ещё была зима, да и снег не переставал идти, но локации… локации явно напоминали Юре о родном городе. Городе, где он жил и вырос — Москве. Выйдя из автобуса и пытаясь чуть снять головную боль, он увидел всю ту же зиму, которая, наперекор его ожиданиям, казалась более холодной, но при этом более живой. Юрий оглянулся по сторонам, увидя, что и люди здесь были более «живыми» — они разговаривали о многом, а не только о празднике. Кто-то шутил, кто-то смеялся, кто-то выделывался, а различные приезжие, включая иностранцев, фотографировались на фоне местных достопримечательностей. Город больше не освещали лишь старые фонари, на помощь им пришёл неон от вывесок и прочих рекламных табличек. Улица, на которой остановился автобус, выпуская Юрия в совершенно другой, пусть и похожий на его «Рай», мир, пестрела разнообразными цветами. Недолго оглядываясь, Юрий, вспомнив свой гражданский опыт, быстро проложил путь до ближайших точек интереса. В частности, он побрёл до окрестностей Красной площади. Шагая по хрустящему декабрьскому снегу, наблюдая за этой странно холодной для столицы зимой, изредка сдувая со своего лица снежинки… он сам почувствовал себя живым. Он больше не был скован тем отчаянием и печалью, как это было в том подобии «Рая», ведь здесь он оказался в своём родном городе. Он был близко к Красной площади, так что долго ходить не пришлось — тридцать минут похода заставили Юрия немного размять свои кости, давно не испытывавшие таких долгих прогулок. Он вновь ощутил то, чего давно не ощущал — привычного течения времени. Быть может, что он вновь оказался на привычной Земле? Но… как и почему? Эти вопросы Юрия интересовали не менее, чем вопрос о том, где же он оказался.       Он побрёл к главной ёлке столицы, надеясь на то, что там найдёт контакт с другими людьми. Щёки приятно порозовели от холодов, точно дав осознать Юрке, что он оказался в своей родной Москве. Исполинских размеров ель, украшенная бумажными фигурками, а на вершине — светящаяся красная звезда. Чуть запрокинув голову, Юрий наблюдал за свечением звезды, дабы успокоить свой собственный разум от наплывающих вопросов. Приятный красный свет, будто какая-то постапокалиптичная аномалия, притягивала Юрия, не давая отвести взгляд. Даже стоя на декабрьском холоде, Юрий ощутил чувство того, что он вновь живой. Он и там мог ощущать этот холод, жжение щёк и слышать хруст снега под ногами, но именно здесь, в том месте, куда привёл его автобус, он почувствовал, что вновь живёт, а не выживает. Он точно покинул этот странный и застывший во времени мир, но надолго ли? Вдруг ему когда-нибудь надо будет вернуться туда, в небытие? Юрий старался не думать об этом, ведь разум его отдыхал от того стресса, что он испытал от месяцев одиночества, проведённых в этой пародии на «Рай». Даже если ему предстояло провести лишь один день в мире живых, только лишь эту новогоднюю ночь… Юрий не был бы против. Главное, чтобы было с кем провести…

Юрий?..

      Юра нервно обернулся от манящего красного света, исходящего от «пылающей» звезды, но ничего там не увидел. Он точно был уверен, что кто-то назвал его имя вслух. Хотя, много на свете Юриев… ссылаясь на это, Юрка продолжил глядеть на возвышающуюся ель. После долгих и мучительных месяцев сплошной городской застройки, увидеть столь знакомую, но при этом завораживающую ёлку, было каким-то волшебством. Даже не волшебством, а чудом. Новогодним чудом. Хоть Юрий и не до конца понимал, где он находится, но он точно знал, что здесь, в Москве, ему намного лучше, нежели чем в этом бесконечном сером городе. Но всё же, была у Юрия пустота в сердце. Даже несмотря на то, что он избавился от этой проклятой временной аномалии, он понял, что время для него течёт слишком быстро. Он и не заметил, как прошёл битый час от того, когда он прибыл. Ночь опускалась на Москву, а люди постепенно расходились по своим домам, дабы справить новогоднюю ночь. Лишь одиночки оставались на улице, ведь им не было с кем отпраздновать этот волшебный праздник, дарящий нам из года в год надежду на светлое и счастливое будущее. Всё больше и больше Юрий осознавал, что даже в этой реальности, не имеющей временного лимбо, у него не было друзей и семьи. Он вновь был один. Один, как и всегда в этой жизни. Только теперь даже цели у него не было. Вендетта давно ушла в небытие, а сейчас, когда он, кажется, оказался в мире живых…       Юра знал, где скорее всего он был захоронен. Бредя по московским улочкам, находясь под не таким уже и приятным морозом, всё время видя эти проклятые фонари… Он лишь брёл по ночной улице, сотрясаемой морозом. Уставший взгляд Юрия был направлен прямо на цель — на кладбище.       «Если я и найду ответы, то только там… только на кладбище. Именно там я был захоронен. Я не буду жалеть ничего, я хочу добраться до него. Я хочу понять, реально ли это мир живых, где я и покинул бренный свет, или какая-то очередная обманка мозга, созданная только лишь с целью уверить меня, что всё хорошо… Но даже тут ничего хорошего не было. Где здесь «хорошо»?! Да нигде! Всё тот же унылый снег, фонари, чёрт их дери и… такой же я. Без друзей, без врагов — одинокий мертвец, которого решили вернуть в мир живых. Только для чего? Я понять не могу, зачем я здесь? Я мог дальше потихоньку сходить с ума в своих предсмертных фантазиях, ставших мне тюрьмой, но судьба мне подкинула странный автобус, который вновь отправил меня сюда. Может, это второй шанс? Может, это моя последняя воля? Да я сам не знаю, что это такое! Мне нужны ответы! Ха… как же быстро, заимев свою цель, я забываю о том, что я одинок. Я в одиночку и горы могу свернуть, главное поставь мне такую задачу. Идеальный солдат, не так ли? Но знаете что? Я устал. Я устал быть одиноким воробьём в этом дрянном снегу, идущим по заледеневшей улице. Я устал быть вечным одиночкой, который всё время теряет друзей. Я хочу… просто найти своё счастье. Моё счастье не в вечной войне, нет. В чём-то другом, более житейском, мирском. Но главный вопрос… в чём же?»       Кладбище, казалось, специально нагнетало обстановку своей мрачностью. Тысячи могил и сопутствующих им надгробий. Юрий проходился по рядам, ища свою могилу. Тысячи незнакомых имён и фамилий, лики умершие и никогда более не воскреснувшие. Но почему же именно Юрию дали такую возможность? Это он и пытался выяснить. У него была новая цель — узнать правду о этой реальности. Проходя ряды могил, уже даже не обращавши внимание на докучающий снег и морозы, Юрий всматривался в каждое имя, ведомый надеждой. Но… его взгляд зацепился за две могилы, стоявшие рядом. Первая из них — могила… Комарова. Любитель подствольных гранатомётов и метких предательств. Или же это не было предательством? Может, он был насильно схвачен Макаровым в Праге? Так или иначе, многого это не меняет — Юрий видел его смерть из первых глаз. У него прошла дрожь по телу, когда он вспомнил это. Глядя из прицела своей снайперской винтовки за Прайсом, проводящим зачистку гостиницы, он и подумать не мог, что в следующие секунды погибнет один из его друзей. Хоть и у всех были натянутые отношения с Комаровым, но для Юрия он был другом, хоть и ни тот, ни другой… не любили показывать свои крепкие товарищеские отношения. История что того, что другого — схожи, бывшие бойцы спецназа, пусть и засевшие в разных лагерях, один — по зову сердца, а другой — по дурости и слепоте долга. Но вот, всё это в момент разрушилось, словно карточный домик — заряд C4 на теле связанного Комарова, успевший произнести только «… прости меня, Прайс… прости…», сработал, вызвав глубокую травму у всех, кто наблюдал это. Юрий первые секунд не осознавал, что случилось, ведь даже не успел понять, что только что его друг, один из немногих оставшихся, разлетелся на кусочки. Наверняка в этой могиле ничего даже не захоронено… пустота. А рядом соседствовала могила самого Юрия. Увидев дату смерти — 21 января 2017-о года, у Юрия вновь прокрутились в голове события той операции. Зашедшие в отель, оснащённые мощными пулемётами, костюмами джаггернаутов и хакерской поддержкой со стороны чудом выжившего Николая, они, казалось, были непобедимы. Секунда… всего лишь секунда отделяла их, поднимающихся на лифте к своей цели, до объятой пламенем брони, расколотой на кусочки ракетой вражеского вертолёта. Прайсу повезло, а Юрию — нет. Его пригвоздило арматурой. Но даже так он нашёл в себе силы продолжить борьбу, уже будучи ведомый не местью, а попытками помочь другу, пусть и находясь на краю гибели. И вот, крыша. Финал. Очередь пистолетных выстрелов по Макарову — Юрий отвлёк огонь на себя, дабы Джон смог закончить его дело. Нет, не его дело. Их общее дело.       Юрий испытывал неведомую горечь от осознания того, что большинство тех немногих, кому сам Юра мог доверить свою жизнь, мертвы. Но тут, его кто-то окликнул…

Юрий!

      Он обернулся и увидел человека, скрытого за капюшоном. Единственное, что он мог разобрать — отдалённо знакомые ему черты лица и шрамы, а также лёгкий, как дуновенье морозного декабрьского ветра, британский акцент. Неизвестный британец подошёл ближе, дабы рассмотреть лицо Юры. Зачем ему это было нужно, да и кто этот человек? Вопросы одолевали Юру, ведь он хотел знать всю правду. Резким рывком он снял с незнакомца капюшон, обнажив его лицо…       — А что, не узнаёшь? Кажется, что ты опаздываешь на свои собственные похороны. Не стоило тебе, Юрий, знать Макарова.       Лёгкая щетина, ирокез и боевые шрамы… а ещё эти фразы. Юра сразу понял, кто это был.       «Но… почему же?! Как?! Почему он здесь, я видел, что он мёртв! Хотя… этот вопрос относится и ко мне. Если даже это Мыло возродилось, то насчёт меня и речи не могло быть. Только вопрос всё ещё остаётся открытым — почему же? Почему мы живы, если мы мертвы?! Зачем нас послали в этот мир живых, на кой?! Хотя, если даже он жив, а я и подавно… может, нанести визит старику? Только где он? Вопрос хороший, даже слишком хороший. По крайней мере, я теперь не один. Это было главное, я вновь не один. Теперь у меня вновь был тот человек, на которого я мог положиться. Может, действительно прийти к Прайсу? Зная старика, а также его горечь по всем его убитым боевым братьям, которую я прознал на смерти того человека, что стоит прямо передо мной… он сейчас в очередной раз хочет навести визит на могилу очередного мёртвого друга, который он потерял в этой дрянной и никому не нужной войне, развязавшейся по воле одного человека. А судя по тому, что мы в Москве… то и старик где-то рядом. Надо спросить у моего нового-старого друга, вдруг он знает, что делать и куда идти. Всё не может быть просто так! Ха, а ведь скоро новогодняя ночь… Надеюсь, часы сейчас не остановятся, а я смогу вновь увидится со стариком, пусть и в последний раз. Отпраздновать этот сраный праздник, да и обрести душевный покой… Надеюсь на то, что в этом чуде, благодаря которому я здесь, я вновь обрету счастье. Счастье, которое я задвигал на третий план местью и кровавой войной, но которое стало для меня несбыточной мечтой, когда я был заперт в тени собственных предсмертных мечт. Я надеюсь на то, что смогу обрести счастье.»