Зов Водки: Новый год по-русски

      «Я всегда был человеком, который любит исполнять приказы. Каждый раз, когда мне давали приказ, я его выполнял. Я был обычным безликим солдатом, выполняя приказ за приказом, да умер бы обычной, ничем непримечательной смертью… всё это могло стать реальностью, если я бы не попал в отряд к этому старому усачу. Он насмехался, когда узнал моё прозвище. По правде говоря, я и сам не помню, за что же мне её дали… Да и это было неважно, главное, что было броско, метко и глупо. Зато теперь меня все запомнят, как доходягу с Крендхилла, имеющим странное имя. Хотя, имя-то у меня обыкновенное — Джон, такое же, как и у моего командира, да только вот называли меня обычно по фамилии или по прозвищу. Да и я не возражал, ведь был всегда занят чем-то более важным, а именно — исполнением приказа. Я был создан для того, чтобы исполнять приказы. Я был создан для того, чтобы стать солдатом. Я был рождён, чтобы убивать…       Именно с такими мыслями я и записывался в британскую армию. Во мне пылал адреналин, во мне горела страсть, во мне накопилось столько энергии, которую можно было бы извергнуть на врагов, что даже самый мотивированный дурак позавидовал бы. Я думал, что служба в спецназе, для которой я многое отдал, будет такой же «крутой», какой я себе её представлял — секретные операции, постоянных запах пороха и крови, огроменные риски и постоянный азарт, смешанный со смертью. Частично… мои ожидания даже оправдались. Сразу же после Крендхилла, где меня обучали азам военной службы, убийству арбузов, подрыванию гражданских автомобилей и прочим военным мудростям, что «надо смотреть в прицел, а не стрелять от бедра» и «быстрее выхватить пистолет, чем перезарядить винтовку», меня оправили на этот корабль, где и состоялось моё боевое крещение в отряде Браво-6. По правде говоря, я уже был более-менее готов к этому кораблю — изнуряющие тренировки Мака… нет, не того Мака, не Макмиллана. Этого старика хоть я и в глаза не видел, но рассказы Прайса о его операции в Припяти с этим легендарным снайпером произвели на меня большое впечатление. Ну, или же на то была воля обстановки — сидели мы такой в старом амбаре, я прочищал винтовку, пока Григгс и Гас занимались наблюдением. На стуле всё ещё был труп мерзавца Аль-Асада с явным свинцовым отравлением. А Джон, на характерный вопрос Гаса про некого «Захаева» и решил рассказать эту историю. Конечно, может он и приврал, но эта операция была из разряда… фантастики. Я поверить не мог, что старик с Макмилланом смогли эвакуироваться из этого радиационного загашника в целостности и сохранности. Хотя, если вспоминать Макмиллана, то не совсем в целостности и не совсем в сохранности, но-о… Так! Я что-то отвлёкся…       Точно, корабль. Это был мой первый опыт таких операций, особенно с Прайсом в отряде. Я, глядя на этот мешок с костями, и не думал, что он так хорошо воюет! Зато усы у него — моё почтение. Да и то, как он спас мою жизнь в самом конце, вовремя поймав… достойно уважения. Вот, что я испытывал к нему — солдатское уважение. Я уважал его не только, как командира, выполняя все его приказы, но и как человека. Наша с ним дружба лишь крепчала по мере того, как я проходил свой собственный солдатский путь. Сначала SAS, после — Кингфиш, а дальше… самостоятельная пора, ведь я сам стал капитаном. Таким же капитаном, коим и был Прайс до своей пропажи. Под мою опеку попал салага Роуч, а также уже опытный солдат с крутой маской и не менее крутым прозвищем — Гоуст. Конечно же, я, воспользовавшись своим положением капитана, не мог пропустить возможности усмехнуться по поводу прозвища моих новых подчинённых. В моём дневнике я многое что написал о самых разных людях — и о его «правой руке» Гасе, и о отвязном пулемётчике Григгсе, и о этом… скользком русском Комарове. По правде говоря, я не шибко жаловал этот парнишку в наших рядах. Да, он… вроде бы за нас, но то, как он юлил каждый раз, когда надо было выбирать сторону… это настораживало. И это всё вылилось в его предательство. А вот чего я не ожидал, так это предательства Юрия. Конечно, тот факт, что Макаров просто его знал, не достаточно для выявления предательства, но всё же… В тот момент, когда пули свистели над головой, а я вновь оказался на грани жизни и смерти, я не мог думать рационально, будучи в ярости из-за внезапной информации. Я тогда был охвачен злостью из-за того, что буквально всё в этом мире встало против меня… кроме Джона. Этот старик до конца пытался спасти мою никчёмную жизнь. Даже не представляю, какой для него горькой потерей была моя смерть. Помню лишь то, что я, истекающий кровью, говорил, что Макаров знает Юрия… а после я оказался зде…»

Соуп! Не спать, сержант, вперёд в бой!

      Соуп очнулся от выкриков прямо над своей головой. По уши в грязи, сжимая винтовку, он решил ненадолго отдохнуть от вечного боя, который предоставила ему загробная жизнь. Не о такой жизни, наверное, Джон мечтал, но ему сейчас было не до простых меланхолических размышлений о несправедливости его собственного положения. Гремело страшное по своим масштабам сражение, где Соуп был лишь пешкой — сержантом, коим был ещё во времена заварушки с Захаевым. Громыхала артиллерия, а грязь, ошмётки тел его сослуживцев, кровь и пули летели во все стороны, не давая высунуться из окопа, где и лежал Джон, пытающийся спасти спою потраченную жизнь. Внезапно, послышался громкий свисток, а бойцы вокруг, откинув штыки, побежали на противника, прикрываясь прокладывающими путь, мнущими грязь и трупы противников бронемашинами, которые тоже любили пострелять в неведомого врага. По сути, это была бесконечная битва — они наступают, мы наступаем. Мы отважное сражаемся, дабы увидеть конец этой вечной войне, но… мы его никогда не увидим. Человек никогда не сможет испытать истинный мир в своём сердце, что Джон, нахлебавшийся горя и крови по самое горло, хотел испытать. Вечное блаженство после смерти, которое так и не наступило, сменяясь адом — вечной войной. Как говорил Платон, «Только мёртвые увидят конец войны». Даже если всё человечество объединить под одним стягом, образовать «Землю-государство»… даже тогда человек найдёт способ удовлетворить свою главную потребность, благодаря он когда-то выжил в эволюционной гонке и от которой сам же погибнет. Такова печальная судьба всего человечества.       — Соуп, не спать, солдат! Не спать! — над головой Соупа раздавался громкий бас его вечного командира в этой нескончаемой битве с неизвестным врагом.       Джон не мог ещё раз пойти в атаку. Он помнил, что происходило каждый раз, когда он в неё опять шёл… вечная смерть. Он никогда не мог выжить в этой роковой атаке. Странное поле битвы, где умирали все, смесь современности и старины, грязи и настоящих боевых монстров. Безликие солдаты без флага умирали пачками, а Соуп — лишь один из них. Танки вскрывались, будто они лишь консервные банки с приятным дополнением из сгоревшего танкового экипажа, а авиация не могла выдержать и нескольких секунд в воздухе — настолько огромным было сопротивление ПВО. Что Соуп заметил, так это то, что этой грязи, смерти и вечного потока пуль не было ни эпохи, ни смысла, ни цели. Это комплексное представление о войне, не имеющее времени или логики. Вечная война, в каждом из её смыслов. Но Джон боялся одного момента, который скоро должен произойти — монструозных размеров титан… то ли бомбардировщик, то ли старомодный дирижабль — Джон не успевал рассмотреть его перед тем, как умереть под его бомбами. Или от пули другого, такого же как он, безликого солдата, сражающегося за клочок земли в неизвестном месте и времени. Или его разорвало танковым снарядом… любая смерть. Проблема в том, что он, со времён своей реальной смерти в Праге, испытал каждую из них сотни, если не тысячи раз. Цикл вечного боя и бесконечной смерти. Он не успевал увидеть конец этого сражения, ведь его и не было — тысячи погребённых под собственными трупами солдат, торчащие из земли винтовки со штыками, горящие танки и «счастливчики»-выжившие, которые, объятые пламенем, без ног или рук, пытаются выжить на этом поле брани.       И вот, титан приближается. Его монструозный гул можно было расслышать с каждого уголка этой ничейной земли, обрывающейся окопами двух неизвестных армий без флагов и целей. Таких же бессмысленных, как и эта война. Солдаты в страхе побежали от этой машины войны, но титан, как истинное отражение войны, был бессмысленен, силён и беспощаден — ПВО не могло его сбить, а он, всё ещё зависший в воздухе над окопами солдат, продолжал своё приготовление к симфонии разрушения. И вот… бомболюк открылся.

Сброс бомб.

      Это сообщение пробежало по радиоканалам всех солдат, когда началась эта кошмарная канонада. С лихим свистом, готовясь унести жизни многих солдат, бомба полетела прямо в окопы к страдальцам, ожидающим, что атака пройдёт в их пользу, закончив это бессмысленное сражение. Конечности летали похлеще любых самолётов и пуль, а на поле брани стоял нескончаемый крик, смешанный с предсмертными хрипами, мольбами о помощи и отчаянными выстрелами по машине войны. Солдаты не хотели погибать, но такова была их учесть в этой бесконечной битве. В этой кошмарной войне. За несколько секунд грязная, сочившаяся кровью местность, превратилась в ещё пущее кладбище. Джон спрятался в один из блиндажей, надеясь, что его это спасёт, но гул бомб всё ещё не прекращался. В один момент такой же, как и он, солдат, хотел забежать с Джоном, дабы переждать атаку, но всё было тщетно — рядом с ним взорвался снаряд, разорвавший бедолагу на кусочки. Соупа откинуло взрывной волной и зацепило шрапнелью, но тот не намерен был умирать ещё раз, в этом проклятом цикле. Цикле, в котором не было перемирий — в цикле, который создал сам Джон. Шли часы, а обстрел не прекращался. Уже даже крики солдат стихли, но сброс бомб всё ещё продолжался. Уже было нечего убивать на этой проклятой, наполненной горечью, грязью, кровью и смертью, войне. Джон ждал долго… слишком долго. В очередной раз ему не повезло — он погиб. Только не из-за пули или бомбы, а кровотечения. Из-за раны шрапнелью он потерял слишком много крови.       — Ха, ну… значит в следующий раз повезёт.       Только следующего раза не было. Джон закрыл глаза, навечно заснув, лишь для того, чтобы вскоре проснуться на этом же поле брани, без конца умирая и возрождаясь здесь же. Но он ничего не увидел после своей смерти — лишь пустота и мысли самого Соупа.       «Что же получается… опять я погиб? Ха, погибнуть в загробной жизни — уже звучит, как начало глупого анекдота от Комарова. Но для меня теперь это далеко не анекдот, ведь я испытывал это каждый раз, когда просыпался в этом кошмаре. Каждый раз слышать канонаду взрывов… ничего хорошего не сулит. Почему же я попал сюда? Да и сам я… не знаю. Во время моей смерти я был в ярости, гневе — я не мог поверить что Юрий был предателем, хоть он таковым и не оказался. Мой гнев, моя жажда борьбы… она и привела меня сюда. Прямиком в Ад. Я и сам не знаю, почему именно так и именно здесь, но эта бесконечная война — отражение моей собственной души. То, что я хотел на момент своей смерти. Я хотел борьбы! Я не хотел смиряться со своей смертью, ведь примирение — значит поражение, а поражение — значит смерть! Я думал, что врагов надо истреблять!.. Даже не заметив, что я сам опустился до уровня головореза. Мы действовали вне закона и вне флага, сами по себе, поставив цель в убийстве этого сукиного сынка. Но в один момент всё то, что я любил и ненавидел — всё обратилось в пепел, а причиной была моя смерть.       Я сразу проснулся в окопах. Даже не зная где я, я понял, что оказался в самом худшем кошмаре пацифиста, коим я, естественно, не был. Я не жаждал крови, но я жаждал битвы. И насытился я этим сполна. Каждый раз… каждый раз я умирал, возрождался в этом бессмысленном цикле! Но меня более страшило то, что никого рядом со мной не было. Странные, незнакомые лица солдат… всё, что у меня было. У меня не было друзей, ведь я оказался сам по себе, один внутри этой долбанной аномалии… Такая вот справедливость. Мне не хватало чувство того, что я живой. Не обычный безликий солдат, а человек. Я хочу скинуть каску военного, выбросить к чертям винтовку и прокричать, что я свободен, но такой роскоши мне не дано. До конца своих бесконечных дней, проведённых после смерти, я вынужден буду умирать и умирать, только если какое-то праздничное чудо не вытащит меня из этого цикла. Только и праздников никаких здесь не было. Эта ничейная земля, туман войны, запах пороха и повсеместная грязь… это всё напоминало фронты Первой Мировой войны. У меня дедушка воевал на ней, рассказывал разные байки и истории разной степени реалистичности, пока сам не скончался в преклонном возрасте. Это всё похоже именно на эту войну. И он мне рассказывал, что один раз, в Рождество 1914-о года, все солдаты… сложили оружие. Они вышли на нейтральную полосу, обменивались подарками, хоронили умерших братьев вместе, шутили и разговаривали, даже в футбол играли… и вот, дедушка мне рассказывал, что пожал руку одному немцу, которого до этого чуть не пристрелил. Тот не был зол на дедушку — он в неловкой улыбке пожал руку. Вспоминая такие случаи, осознаёшь, насколько может быть ужасной война, но и насколько… люди могут быть стойкими, даже несмотря на эти ужасы. Они не потеряли человечность, они не стреляли в тех, кто пришёл ради краткого праздничного перемирия — они пошли навстречу, оставаясь людьми. А сейчас что? Неужели… люди потеряли свою человечность?       Как же я надеюсь, что однажды это перемирие наступит и у меня. Не только на поле боя, но и в сердце. Сердце моё всё ещё воюет, оно требует покоя. Может быть, что праздничное чудо спасёт меня от этой печальной участи? Я устал от бесконечного кровопролития, которым живу уже несколько лет. Я устал от запаха пороха, я устал от крови и смерти… я устал от этого кровопролития. Я хочу забыть всё, как страшный сон — начать жизнь с чистого листа, пусть даже и после своей смерти. Никогда не поздно измениться. Никогда.»       После этих слов, Соуп раскрыл свои глаза. Голова жутко болела, будто раскалываясь на две части. Но первое же, что почувствовал Соуп, казалось, от очередного возрождения на поле битвы, так это… холод? Джону было определённо холодно. После осознания этого, в его глаза начал пробираться странный цветной свет, не похожий на взрыв или дульную вспышку. Это было… странно? Соуп никогда не чувствовал холода в своих окопах, погрязших в крови убитых боевых братьев, а тут он определённо чувствовал его. Даже не холод, нет — мороз. Соуп, невзирая на головную боль, раскрыл свои глаза и… удивился тому, что увидел вокруг. Он оказался далеко не в окопах, нет. Он оказался в странном городе, в котором до этого никогда не был, но сам Джон узнает эти холода из тысячи — Россия. Даже несмотря на то, что настоящий российский мороз он прознал лишь во время захвата подлодки на операции ОТГ-141, да и немного во время штурма колонии, но он точно запомнил его на всю жизнь — и это был именно он. Джон сидел на скамейке, пока на окружающую его улицу белоснежными хлопьями падал декабрьский снег. Повсюду была реклама и вывески на русском языке, что сильно озадачило Мактавиша — русский он плохо знал, да и светил своими знаниями редко, а когда мог — ему не давали такой возможности. Например, когда Браво-6, совместно с русскими лоялистами, решили устроить засаду на Виктора Захаева. Мактавиш внутренно усмехался, когда Григгс говорил ему, что «на русского он никак не тянет». На себя бы посмотрел… ну, хотя бы та засада дала плоды, пусть и не самые хорошие. Такому бесценному опыту Соуп был только рад, ведь любил работать над ошибками, оттачивая свои навыки, совершенствуясь в военном деле.       — Та-а-ак… — проговорил на родном для себя языке Джон, оглядываясь. — … где я вообще? Какой-то город в России…       Мактавиш встал со скамейки и ещё раз пригляделся к тому, что его окружает. Наступала ночь, а люди спешили в свои дома. Только вот… зачем? Этот вопрос волновал Соупа, а он не любит оставлять подобные вещи невыясненными. Чуть прогулявшись по улице, тот заметил вдалеке знакомые ему по открыткам, которые показывал ему Комаров между миссиями, места.       — Значит, Москва? — подытожил Мактавиш, стряхивая с себя снег и оглядывая рекламные баннеры. — Судя по тем вещам, которые мне рассказывал Комаров… это Новый год, как они его здесь называют? Как же символично, хе-хе…       Чуть прогулявшись по заснеженным улицам и удивившись таким аномальным холодам, Соуп уже хотел было расспрашивать прохожих, пока не заметил странного человека, идущего к кладбищу. Одетый в старое потёртое пальто, со взглядом, полным печали и направленным вниз… этот человек точно заинтересовал Соупа. Но финальный аккорд — это его лицо. Даже в таком печальном и усталом взгляде Соуп узнал некогда знакомого ему человека, также умершего. С короткой стрижкой, небольшой щетиной и боевыми шрамами, явно славянских корней. Это лицо он никогда не выкинет из своей памяти. И именно он и стал целью Мактавиша — незаметно преследуя его, Джон пробирался к этому человеку, дабы поговорить. Хруст снега под ногами сбавлял напряжение ситуации, в которую попал Мактавиш, но никак не убирал его полностью — Соуп заметно нервничал. Поход по заснеженным улицам был недолгим — вскоре, человек свернул в сторону кладбища, а после начал ходить между рядов, остановившись около отдельных двух могил. Мактавиш подошёл ближе и точно узнал в этом незнакомце… Юрия. Догадки Соупа оправдались. Получается, что он тоже здесь? Получается, что это мир живых? Вопросы Соупа волновали не меньше ответов, а сейчас надо было наладить контакт со старым… другом.

Юрий!

      Незнакомец нервно обернулся. Его усталый и немного запутавшийся взгляд, грубые черты лица, короткая стрижка… Да, это точно был он — человек, ненавидящий Макарова больше, чем Прайс. Мактавиш подошёл ближе, дабы получше рассмотреть лицо этого человека. Стало понятно, что этот незнакомец — и есть Юрий, как и предполагал сам Джон. Расплывшись в небольшой самодовольной британской ухмылке, Соуп протянул руку Юре.       — А что, не узнаёшь? Кажется, что ты опаздываешь на свои собственные похороны. Не стоило тебе, Юрий, знать Макарова.       Юрий поначалу не верил своим собственным глазам, отказавшись пожимать руку, но после того, как он увидел этот ирокез, эти шрамы… он немного испуганно отстранился от Джона.       — С-Соуп?! — проговорил Юрий, чуть отступив назад. — Не м-может такого быть! Я что, не один вновь оказался в мире живых?       Тут уже Джон вопросительно поднял бровь.       — Так значит, что это мир живых? — переспросил Соуп, на что получил кроткий кивок Юрия. — Быть может, что это действительно зимнее чудо. Говорил Комаров, что у вас в этот день праздник… э-эм-м… Новый год, да?       Юрий, убедившись в том, что это точно Соуп, пожал ему руку и ответил кратким кивком. Атмосфера кладбища немного угнетала их обоих, так что надо было немного развеяться — они пошли дальше по улице. Вместе было хоть и веселее, но тайны оставались тайнами, даже несмотря на то, что и Соуп, и Юрий теперь не одни. Да и куда идти они особо не знали, слоняясь по улицам без цели, пока часы непримеримо шли к двенадцати. Юра и Джон шли по заснеженным улицам, разговаривая о чём-то своём. Например, о своей загробной жизни. Соуп рассказал про эту бесконечную войну со смертным циклом, а Юрий — про город застывшего времени. Вопросы всё ещё оставались при Соупе. Почему же именно сейчас и именно его? Если есть Юрий, если есть сам Мактавиш… то где остальные? Есть ли Гоуст, Роуч, Сэндман и другие боевые товарищи? Где же они, подарила ли им судьба такой же шанс? Где же все, где же…

Добро пожаловать в новую Россию, капитан Мактавиш!

      Чутка хрипловатый голос раздался сзади, ошеломляя обоих идущих солдат. Нервно оглянувшись, они увидели расплывшегося с самодовольной улыбке человека с небольшой рыжей бородой и ушанкой на голове. Раскинув руки в стороны, он направился к паре с распростёртыми дружескими объятиями. Юрий, взглянув на лицо, сразу же узнал в этом человеке его близкого друга — лоялиста Комарова. В последний раз, что Юрий, что Соуп, наблюдали за ним из прицелов своих винтовок, пока незадачливый Юрка разлетался на кусочки из-за прикреплённой к нему взрывчатки. Страшная смерть, но даже несмотря на сам факт того, что здесь собрались лишь мертвецы, между ними возникла крепкая дружеская атмосфера, а они, вновь увидев друг друга живыми, обнялись и рассмеялись с некой комичности ситуации. Соуп же, испытывающий небольшое отвращение к Комарову из-за того, что того схватил Макаров, ограничился простым рукопожатием. Новогодняя тайна начинает набирать обороты, а вместе с этим — и людей.       — Что-ж… — сказал Юрий. — … два русских и один британец…       — Шотландец! — воскликнул Соуп, вознеся руку куда-то вверх, грозя Юре.       — Ладно… так что делать будем? Зачем мы вообще здесь? — Юрий, в своей манере, задавался вопросами.       — Слушайте, а может заглянем в гости к Николаю? Его квартира здесь, недалеко — это я знаю точно! — Комаров с детским азартом повёл всех за собой. — Мы хотя бы там немного отогреемся, а после и будем дальше думать, что нам делать!       Следуя за Комаровым, Соуп погрузился в свои размышления…       «А вдруг… это всё — не просто так? Вдруг наше возвращение в мир живых имеет определённую цель? Скорее всего, так оно и есть, но-о… какую же цель именно? Почему я жив, почему Юра жив, почему Комаров жив? Быть может, что есть ещё наши боевые братья, которые вернулись в мир живых? Вопросы нельзя оставлять без ответов, я хочу найти правду, а в этом я схож с Юрием. Пусть этот русский и совсем другой крови, но я точно чувствую с ним небольшое родство. И он, и я — забытые солдаты, что были преданы и покинуты своими собственными друзьями, перевоплотившимися во врагов. Что Юрия практически убил Макаров, что меня с Прайсом практически убил этот мерзавец Шепард. Хотя… в отличии от Макарова, Шепарда я могу понять. Лишь проанализировав ситуацию после своей смерти, я понял, что Шепарда можно назвать героем. Может быть, не с точки человечности, ибо фраза «А когда это Шепарда волновало?» преследовала генерала всю его карьеру, но с военной тактики — уж точно. Может быть он и предал нас, пошёл на самый гнусный поступок из всех, может быть он и вступил в сговор с Макаровым, но… не будь ему препятствий, мир бы особо не изменился. Из его речей я вычленил то, что он называет своей философией… она очень схожа с нашей. Им тоже вела месть, только если мы мстили определённому человеку, то он — всему миру. Безусловный мерзавец и подонок, но поставь себя на его место — любой окажется таковым. Когда ты видишь, что по вине одного человека убивают тридцать тысяч твоих морпехов… это сложно представить. По крайней мере, если мне в загробной жизни были отданы такие страдания в бесконечном цикле жизни и смерти, то как там «отдыхает» тот же Шепард? Было бы интересно взглянуть.       Но всё же, почему мы здесь? Зачем мы здесь, почему мы живы? У нас есть цель?.. И на эти вопросы у меня не было ответа. У нас явно есть какая-то цель, но какая — я и сам понять не мог. Но если мы не выполним эту цель, то останемся здесь? А может, опять уйдём в небытие? Или же… мы всё равно обречены на смерть? Может, мы были возвращены из-за чьей-то воли? Из-за какого-нибудь желания? Но… Боже, голова раскалывается от мыслей и предположений. Надо сохранить силы на дорогу…»       — Мать моя женщина… это что за столпотворение?       Слова Юрия точно описывали то, что находилось перед входом в один из домов. Перед ним стояло около пяти человек, чего-то ожидающих, сидящих на скамейке и лениво оглядывавших проходящих мимо людей. Комаров, решаясь побыстрее попасть к Николаю, подбежал к двери и начал судорожно вспоминать номер квартиры.       — Так… двадцать пятая? Не-не-не… тридцать первая? Нет, точно нет! Ах, точно, одиннадцатая квартира!       Набрав в домофоне нужный номер, тот нажал на кнопку вызова…

Тем временем, у Николая…

      Квартира была полностью подготовлена к празднованию — заботливыми руками холостяка Коли был накрыт шикарный новогодний стол, везде висела праздничная мишура и прочие украшения, а самым массивным фактором, приносящим особую радость и праздничную атмосферу для каждого человека, была богато украшенная искусственная ель. Сам же хозяин квартиры хлопотал на кухне, выделывая кулинарные шедевры, а гости расселись на удобном и просторном диване, лениво хлебая водичку. Прайс перелистывал каналы, дабы найти стоящий фильм или интересную передачу, а Фроста особо это не волновало — русский он совершенно не знал. Конечно, Джон иногда переводил для него интересные или смешные моменты, но Дереку было скучно смотреть на падающий за окном заунывный снег, а праздничного настроения у него не было совсем. На улицах было уже совсем безлюдно, а ночь положила полное господство над днём.       — Слушай, Прайс… — сказал Фрост. — А где русское гостеприимство? Где водка, медведь… ну или ушанка?       — Наше «русское гостеприимство» сейчас делает очередную порцию салатов на кухне… никогда не понимал того, что тут так много майонеза.       — Странно, что они ещё водку не додумались в эти салаты пихать — это было бы самое колоритное их блюдо, даже лучше, чем жареные пельмени, которые я пробовал… минутой ранее.       Со стороны кухни послышались самодовольные смешки, а также значительное ускорение времени готовки — нож резал быстрее, продукты помещались рещще, а картошка в духовке, казалось, и готовилась побыстрее. Удивляло то, как Николай всё это умел готовить, а главное — быстро и сытно, да так, что тот же Фрост наелся жареных пельменей, а у Прайса жадно дёргались усы, когда он заглядывал на праздничный стол. На оном, более напоминавшим чудо инженерной техники, скрещённое с тумбочкой, умеющей раскладываться в полноценный стол, украшенном красивой скатертью с новогодними узорами, снегами и ёлками, расположился настоящий пир, истинное гастрономическое изобилие: тут тебе и жареная курица, от которой даже у Прайса, который ещё научен терпению со времён снайперской школы, нервно закладывались мысли о голоде и желании поесть, и различные странные салаты, заправленные, преимущественно, майонезом, который что британский, что американский коммандос терпеть не могли, и даже собственная Николаева гордость — шашлык по его собственному рецепту, который он отчаянно скрывает. Нежный, скворчащий, порубленный и готовый к употреблению с крышесносным томатным соусом собственного приготовления. Уж думать Прайс не мог, что гений авиации окажется шеф-поваром!       — Мы обычно водку не в салаты добавляем, а в себя, уже после салатов! — Николай, держащий прихватками тарелку с чуть дымящимся стейком, вышел перед своими гостями во всей своей кулинарной красе. — Совсем скоро будет царский пир, ха-ха!       Тот положил тарелку на стол, а дальше вынес ещё одну — ту самую картошечку, запечённую в духовке. От неё прямо веяло небольшим жаром, а при её виде даже у Николая проявилось чувство о том, что надо бы поесть. Настал черёд напитков, а первым делом Коленька вынес… родимую огненную воду. Причём, не абы какую, а если судить по бутылке, то довольно-таки дорогую. Как-никак, зарплата с постоянных лет наёмничества позволяет, а значит можно жить, да не тужить — под статью о наёмничестве не попал, перешёл в гражданскую авиацию, да и хорошо. Поставив бутылку, а также несколько рюмок, у Фроста, всё время лежащего от переизбытка пельменей в организме, открылось второе дыхание — он бросил Николаю вызов.       — Эй, Джонатан, спорим, что я перепью этого русского?       — Ты недооцениваешь мою мощь, Ледыха! — демонстративно эффектно и напыщенно Коленька открыл бутылку и налил две рюмки. — Ставлю, что ты и двух не выдержишь!       — А давайте я, за компанию! — даже Джон вывелся из состояния отдыха, дабы попытаться победить русского в его же играх. — Пьём до победного! Только учти, Коленька, я уже научен шотландским виски.       — Виски-хуиски, тут совсем другая песня — тут спектр эмоций, начиная от веселья и заканчивая алкогольным отравлением! — шутливо сказал Николай, на что Прайс рассмеялся, как последняя гиена — русские маты для него были особым поводом для смеха, а Фрост же не понимал, что значит приписка «хуиски», но за компанию решил посмеяться.       Наливши дополнительную рюмку для британского коммандос, можно было начинать эту игру на выживание. Раунд первый… ой, то есть, кхм… Рюмка первая! Залпом выпив огненную жидкость, Николай чувствовал превосходство над Дереком, который морщился, будто съел три лимона залпом, а вот Прайс — песня другая. Он неторопливо пил, смакуя каждый алкогольный привкус, что явно выдавало в нём особого ценителя, ведь он привык наслаждаться тем, что скоро, возможно, вгонит его либо в состояние абсолютной бесконтрольности, либо состояние абсолютной эйфории от лёгенького опьянения, когда можно немного больше, да и ты чуть раскрепощён. А вот на второй рюмке лицо Фроста было похоже на рисунок пятилетнего ребёнка, пытающего рисовать в стиле абстракционизма. Было ожидаемо, что он, в отличии от британского эстета и русского выпивохи не выдержит третью рюмку, развалившись на кресле, предварительно послав водку куда подальше. А теперь началась алкогольная дуэль, четвёртая рюмка. Что Прайс, что Николай удивляли своими алкогольными пороками, но победитель мог быть только один, но только Николай поднёс грани стаканчика с огненной водой к губам, так тут… поступил звонок на домофон. Пользуясь положением, Прайс выпил две рюмки залпом, выкрикнув:       — Я перепил тебя, Коля, это я тут царь водки! Водка, ха-ха! — это предложение он сказал на своём характерном русском.       Раз уж дуэль проиграна, то отвечать на домофон действительно обязательно, ибо если долго прослушивать этот бесящий звон… Николай подошёл к чудо-аппарату, заботливо замотанному мишурой и прикреплённой к нему миниатюрной фигуркой ёлочки, всё по последнему слову новогодней моды — порой казалось, что праздничное настроение если и не было у него на первом месте, то в его квартире — уж точно. Всё ещё мысленно надеясь, что это просто ошиблись квартирой, Коля снял трубку.       — Николай у аппарата, что нужно?       — Коля, привет! Это я, Комаров! Запасись ибупрофеном или чем-нибудь там ещё, тебе точно понадобиться успокоительное, ибо мы вернулись в мир живых! — сперва Николай подумал, что это простой розыгрыш, да и со второго, а после и с третьего раза казалось, что это просто какие-то друзья хотели над ним подшутить, зная его военные злоключения, но после послышались и другие голоса его друзей — Соупа, Гоуста, Роуча, Сэндмана и Гаса… — Даже Юрий заглянул на огонёк, Коленька! Не оставляй на морозе!       Николай всеми правдами и неправдами пытался себе доказать, что это всё — лишь шутка, ведь не мог поверить в то, что мёртвые вообще могут… воскреснуть. Особенно, если, как в случае с Комаровым, его разнесло на куски взрывчаткой. Гоуста с Роучем зажарило похлеще, чем сегодняшний праздничный шашлык, в телах Соупа, Гаса и Григгса наблюдалось чрезмерное перенасыщение свинцом и пара новых отверстий, да и возвращение… кого обманывать, всех друзей… Это повергло Николая в шок, ведь он не мог поверить, что такое вообще может произойти. Его собственный разум наполнился возможным продолжением событий — всем тем, как в теории это могло произойти, но… Даже если это и был розыгрыш, то стоило знать наверняка. Николай повесил трубку и открыл толпе доступ в дом. Для Коли то время, пока группа поднималась по лестнице, казалось, длилось часами, ведь он ожидал встречи со старыми друзьями, пусть те уже и давно умерли. Оглядываясь на ёлку, на общую атмосферу, ему действительно хотелось верить в чудо — а вот, кажется, оно и произошло. Небольшой звонок в дверь, отделяющий выживших ветеранов от встречи со своими погибшими, загадочно вернувшимися к жизни, боевыми товарищами. Коля нервно выдохнул и взглянул в глазок… и Боже! Там… все были в сборе. По глазам Николая прокатилась скупая мужская слеза горечи и счастья, когда он вновь увидел всех их. Комаров, как всегда, был в своей знаковой ушанке, а улыбка с его лица, засаженного рыжей бородой, не пропадала — он тоже ждал встречи, как и все, кто его окружал. Рядом с ним стоял Соуп, знаковый ирокез, боевые шрамы и суровый взгляд — это Мыло ты явно не сможешь использовать для того, чтобы мыть руки. Сэндман не снимал свои рейнджерские очки, а Гоуст — свою крутую балаклаву, да и его более непоседливый и неопытный приятель Роуч, с которым он вместе и превратился в жаркое при предательстве Шепарда, всё время пытавшийся разузнать истинное лицо Саймона, тоже не отставал — личико он своё скрывал. Гас и Григгс, распевая какие-то рождественские песни невпопад, держались за плечи и были явно довольные жизнью, будто и пару лишних дырок в них никто не проделывал. Николай весь дрожал от радости, ведь только что… все в сборе, в преддверии праздника.       — Старик, Ледыха, идите сюда! — прокричал Коля, подзывая Прайса и Фроста к себе.       — Что тебе там ещё надо, русский? — сказал Фрост, в то время как британец, только что выжравший пять рюмок, скромно промолчал.       Оба солдата подошли к двери. Кульминация — воссоединение боевой семьи. Не скрывая собственного счастья, Николай открыл дверь, а в дверном проёме показались они — лики мертвецов, решившие навестить своих выживших братьев, даря им особый новогодний подарок. Фрост сразу же скорчил вопросительную гримасу, ведь ничего не понимал. Прайс же несколько секунд смотрел в толпу, пытаясь хоть что-то сделать или как-либо обмозговать ситуацию, но на зло никаких слов старик не находил… но прежде чем он их нашёл, толпа, по отсчёту Юрия, прокричала…

С Новым годом, Прайс!