Шерше

Герцог поприветствовал самой блаженной улыбкой, поцелуем руки и сомкнутыми вокруг неё ладонями. Беспечный, алчный и совсем бессовестный — Альсина улыбнулась в ответ, опуская на мгновение глаза. Сомкнутые мужские руки, шершавые и теплые, крепче сжали ладонь — слова были излишни, а связи превыше всего. Этот жест, соединивший в себе неискренние извинения и глубокую поддержку, вынудил поднять глаза и насильственно наслал забвение. Он знал. — Вы как всегда прекрасны, Леди Димитреску, — глухо посмеялся мужчина, отпустив ладонь и направившись к передвижной лавке, качаясь. — Хорошеете, как чудесное вино. — С каких пор Вы так банальны, дорогой Герцог? — усмехнулась Леди Димитреску, размеренно следуя за ним. Мужчина обернулся, щурясь от ослеплявшего солнца, а на его лице отразилось истинное удовольствие — этот человек был к ней неравнодушен, но деньги любил больше. Года шли, он не менялся. В его морщинках прятались бусинки пота, блестевшие и тут же исчезнувшие в белом платке. Он не был предателем — никогда не клялся в верности и дружбе, его репутация предусматривала любые измены, а незаменимость позволяла сходить им с рук. И он не стеснялся их, запачканные, выставлять на свет. И Леди Димитреску против воли и ожиданий выворачивало от прикосновений, оставлявших грязные отпечатки. — Где же Ваше создание? — неожиданно спросил он, открывая лавку и пыхтя. Двери не подали голос, недавно смазанные — Герцог уже заглядывал к Карлу. Альсина не повела и бровью, ответив беспристрастно и холодно, проглотив горечь. — Объявится чуть позже. Вы привезли, что я просила? — он кивнул, показав на маленький ящичек, накрытый белой тканью. Леди Димитреску прошла ближе, сняла прохладный лоскуток, провела пальцами по ребристым стенкам шкатулки прежде, чем открыть её и пересчитать глазами шприцы и препараты. — Леди Димитреску… — неожиданно раздался тихий мужской голос около уха, предупреждавший, тревожный, заставивший лишь медленно перевести взгляд с черной шкатулки на толстые чужие пальцы, коснувшиеся плеча. — По дороге к Вам я наткнулся на Ваш табор. Они держали путь на юг, к границе. Один малый расспрашивал меня о Вашем создании… Резвый и влюбленный. Девочка умеет завоевывать сердца, верно? — он глухо посмеялся, и Леди Димитреску сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Но я ничего не сказал. — Переходите к делу, — тут же отрезала она, ненароком делая медленный шаг в сторону к блестящим тканям и избавляясь от навязчивого прикосновения. — Прелюдии — совсем не Ваш стиль, моя дорогая, — и вновь раздался низкий шершавый смех в ожидании ответной улыбки и сверкающего взгляда. Слишком смело и нагло, а потому опрометчиво. Альсина сделала подарок — губы изогнулись, а янтарные заблестели в прищуре. Высшее общество давно и основательно вложило навык, необходимый для беспроблемной, но насыщенной жизни, — лгать. Словами и телом. — Редник просил передать, что не стоит его ждать в этом году. Они с табором уезжают в другую часть страны и не знают, когда вернутся. — Дьявол… — вырвалось почти неслышно, когда ладони коснулись золотистой ткани, ослеплявшей в солнечных лучах. Эстер подойдет. — Невовремя он решил проявить смелость. — Альсина, Ваше творение, — быстро бросил Герцог, тут же отстранился и заставил обернуться. Эстер шла навстречу уверенно и смело, подобрав подол длинного кремового платья, открывая туфли и ни разу не взглянув ни на Альсину, ни на Герцога — земля и стороны света были более занимательны. Заставило усмехнуться и взглянуть на стоявшего рядом мужчину, пытавшегося поймать чужой взгляд, то и дело прятавшийся в светлых волосах и метавшийся вместе с шершнями. Актриса. И ведь обувь надела. — Здравствуй, дитя, — произнес Герцог, то ли оскалившись, то ли улыбнувшись, но наклонившись в неподдельном интересе к Эстер, остановившейся и, наконец, поднявшей глаза. Она смотрела пытливо, но холодно — сначала в карие, потом на складки около губ, после на камзол и мужскую обувь. Вбирала в себя каждую деталь, принимая известные только себе решения — Леди Димитреску не дышала. Герцог не двигался — лишь улыбался, терпеливо позволяя изучать себя. — Любопытное существо. Вы позволите? — он повернулся к Альсине, но ответить та не успела. — Спрашивайте у меня, — тут же возразила Эстер, подняв брови. И чужой оскал стал шире в один миг — Герцог любил наглость, характер, двойственность и красоту. Алые губы изогнулись в неподдельной полуулыбке — очередное притязание на свою власть и очередная дерзость, правда, в этот раз очаровательные. — Вы позволите, Леди Скарлат? Эстер протянула руку, и Герцог медленно поцеловал маленькое запястье, когда пара голубых тут же устремилась на Леди Димитреску. Не в обиде, не в злорадстве — в поиске одобрения и поддержки лишь на мгновение. Одна пролетевшая под палящем солнцем секунда показалась медленнее ветра — сердце сжалось, а губы разомкнулись. Альсина лишь кивнула, и обе отвернулись. Эстер — убирая руку, словно ничего и не было. Леди Димитреску — пытаясь успокоить пустившееся в тарантеллу сердце. Альсина вновь вернула внимание тканям, однако не полностью — краем глаза следила за тонкой светлой фигурой, теперь увлекшейся побрякушками Герцога. Тонкие пальцы то и дело прятали выбивавшиеся локоны за уши, а глаза жадно поглощали мелочи. В молчаливом интересе, окрашенным жужжанием шершней и пением птиц, струилась привычная чистота, сверкавшая, щемящая. На секунду Альсине показалось, что всё было как прежде — не было ни того дня, ни эксперимента, ни забвения. — Что это? — спросила Эстер, разглядывая коробку с маленькими темными пузырьками. Она вытаскивала каждый, читала надписи и откручивала крышки, поднося к носу. И шершни тут же летели к ее пальцам, восторженные и заведенные, сразу же сталкивавшиеся с недовольством хозяйки. — Масла для создания парфюма, — спокойно ответил Герцог, а после продолжил чуть тише рассказывать о каждом пузырьке. Эстер слушала вполуха, продолжая исследовать запахи, как завороженная. Альсина, наконец, обернулась, наблюдая за чужим переменившимся настроением и неожиданной полной концентрацией. Шершням нравились запахи — они всегда летели на сладкий парфюм Леди Димитреску, на цветы в саду, на вино, и, казалось, на Эстер их врожденная аддикция имело большее влияние, чем думалось. Её грудная клетка размеренно поднималась и опускалась, а глаза медленно закрывались после каждого длинного вдоха. Успокаивалась? — Я могу создать любой запах? — она восторженно перебила Герцога, устремив на мгновение на него свой взгляд, не отдаляя пузырек от носа. — Какой пожелает сердце юной Леди. Запах — наше отражение, — добродушно посмеялся он. — Леди Димитреску, сколько себя помню, носит цветочный парфюм — падка на розы. Особенно, белые, — Альсина улыбнулась, несмотря на неприятное дрожание в груди, и представила, как плотно оборачивает вокруг шеи мужчины его же ткани. Улыбка вышла искренней. Эстер лишь кивнула незаинтересованно, тогда как один из шершней сел на женское плечо, поближе к шее, туда, где пахло. Противоречия. — Напоминает один интереснейший миф. Скарлат застыла на месте, а после принялась рассматривать пузырек нервно и неумело, словно напуганная. Шершни зажужжали сильнее и заметались в разные стороны. Только тот, что устроился на плече Альсины, продолжал спокойно наслаждаться ароматом, непринужденный. — Я не знаю мифов, — лишь отрезала она, возвращая очередной пузырек на место. Герцог усмехнулся, потянувшись к серебристому флакончику. — Не глупите, юная Леди, — он открыл крышку и поднес ее к носу Эстер, которая с недоверием склонилась вперед. — Узнаете запах? Так пахнет море. Вы его никогда не видели, но знаете его запах. Забавно, правда? — Скарлат свела брови и разомкнула губы, устремив глаза на Альсину. От этого взгляда воздух вокруг стал тяжелым и ощутимым, сковывая в тесноте. Неизвестность и непонимание — все, что он выражал. Мутную, острую догадку, спрятанную в тумане, известную только Эстер. — А мифы почитайте, найдете множество интересных вещей. Они помогают понять, как устроен мир. Может, однажды создадите свой собственный. Если Леди Димитреску позволит Вам приобрести… — Не мне решать, — теперь перебила Альсина, отворачиваясь. — Эстер ясно дала понять, что стоит спрашивать у неё, — в висках застучало от собственного властного тона, звучавшего совсем в других нотах, нежели душевный порыв. Эстер должна иметь власть — пусть это называется так, — распоряжаться ей, принимать решения и отвечать за последствия. Шаг навстречу вновь был принят холодно, как должное. И лишь высокомерно поднятый подбородок говорил об удовольствии — не от снисхождения, нет, от отвоеванной силы. Альсина задумчиво прошлась языком меж зубов, вытянув губы. Эта тяга к господству ведь не была новой чертой характера. Совсем нет. Всегда струилась в жилах, сдержанная, томившаяся, подавленная. Леди Димитреску всегда её чувствовала, иногда прорывавшуюся в дерзости и отчаянии, в невыносимой любви и даже в подчинении. Тонкие пальцы пропали в светлых волосах на мгновение, а после коснулись серебряного кинжала, рукоять которого была украшена рубинами. Черта характера лишь преобразилась — стала чище, живее, острее. Больше не подавлялась. Как и любопытство, теперь ставшее дерзким и бессовестным, но все таким же блестящим. Сердце вновь задрожало — слишком частые приступы слабости начинали действовать на нервы. Они верно копали могилу, где на дне лежали желания и догадки, о которых не хотелось думать — прыгнешь к ним в объятия, и земля полетит сверху. Лжецы — не хуже, чем она. А задыхаться и верить — совсем не её жанр. И все же Леди Димитреску вновь взглянула на золотую ткань, а после молчаливо поманила Эстер ладонью, которая, не задумываясь, сделала шаг навстречу, а после замерла со стеклянными глазами — лишь на хрупкий момент, тут же пропавший. Показалось? Из-под земли сладко завыли. — Что скажешь? — спросила Альсина, сдержав свой порыв положить руку на чужую спину. — Что обрамлять в золото всё, что… — Эстер взглянула на Герцога, который складывал пузырьки и колбы в коробку, словно убедившись, что тот не слышит, а после продолжила, понизив голос до шепота. — Вам хочется — скверная привычка. Я не аксессуар в Вашем замке. — Конечно, нет, — хищно улыбнулась Альсина, всё же позволив себе вольность и заправив выбившуюся прядь светлых волос за ухо. Снисхождение за снисхождение. Дерзость за дерзость. Эстер тут же дернулась. Баланс. — Ведь они привносят гармонию, а не хаос, — она тут же фыркнула, отворачиваясь и всматриваясь в ткань. — Задам вопрос иначе: тебе нравится? — Да, — после недолгого молчания с недовольством произнесла она, вновь возвращаясь к Герцогу, заставив Леди Димитреску искренне усмехнуться. Этот период борьбы и противостояния несомненно пройдет, и Альсина, может, даже будет скучать. Раздражало? Определенно. Но забавной насыщенности не занимать. Скарлат навалилась на деревянную дверь, сомкнув руки на груди, наблюдая за мужскими неуклюжими движениями. Платье развивалось на ветру, и несколько шершней, вцепившись в подол, катались на нем, как на волнах. Она заскучала. Чем дольше Альсина находилась рядом, тем больше она начинала понимать чужие порывы, скрытые и запрятанные. Их выдавали шершни — рано или поздно пройдет и это. И до этого момента стоило выстроить хотя бы призрачное доверие. — Я вернусь в замок, коробку можете отдать Леди Димитреску, — наконец, проговорила она, вздохнув. Альсина была права. Только Эстер замялась, подошла ближе к мужчине, тут же наклонившемуся, тихо спросила что-то, сжимая ладони в кулаки и вставая на цыпочки. И губы дрожали, и волосы летели в широко раскрытые глаза, неморгавшие. — Каждый из нас, — лишь кивнул он серьезно прежде, чем Скарлат задумчиво склонила голову и, попрощавшись, ушла к замку. Герцог смотрел ей в след с легкой улыбкой на губах, а как только фигура скрылась в дверях, вновь вытер бусинки пота с лица и повернулся к Леди Димитреску, удивленно поднявшей брови. — Спросила, теряюсь ли я. — Вы, простите, теряетесь? — с вызовом и насмешкой спросила она, стараясь подавить раздражение, возникшее при увиденном диалоге. Разговоре, смысл которого словно был доступен только двоим — и она не входила в это число. Эстер высказала доверие, странное, ничтожное, но желанное, мужчине, рассказывавшему хитрые сказки. — Понятия не имею, о чем она, — он пожал плечами, хлопнув ладонями по бокам. — Я не мог отказать ей — слабости, — ровный голос, отдававшей правдой, не приблизившей к истине. — Зависть — ужасное чувство, мой дорогой, — улыбка оказалась искренней и самодовольной. Коробки с пузырьками и препаратами теперь оказались в руках Герцога, готового отнести их в замок, а Леди Димитреску взяла пару тканей и кинжал, к которому Эстер выразила интерес. Пускать его в замок не входило ни в один план, только теперь отношения не складывались с любым загадыванием на будущее. — Я грешен, моя милая. На чем я остановился… — Я попрошу накрыть нам стол около виноградников. Поговорим там, — уверенно настояла Альсина, уже делая шаг в сторону замка. Она войдет в высокие двери первая, чтобы отбросить с дороги светлые туфли, которые Эстер, без сомнений, скинула, ступив на порог.

***

Дана накрыла небольшой стол в виноградном кольце и осталась по просьбе Альсины наблюдать в тени, около шуршавших листьев, красивших лучи в зеленый, словно витражи. Уединение здесь всегда пахло вином, солнцем и кислой сладостью, легкой и светлой. Мысли засыпали, обнявшись с тревогами, надышавшись сочной свежести, и молодели, умалялись, пока не совсем не исчезали. До первого шума. — Вы заезжали к Гейзенбергу? — спросила Альсина, уже зная ответ. — Вчера. Он просил привезти некоторые инструменты и несколько новых книг по механике. Карл недавно создал у себя какое-то существо. Больше от машины, нежели от человека, — Герцог поморщился в отвращении и незаинтересованности. С Гейзенбергом их связывали исключительно денежные отношения, не приносившие ему излюбленных удовольствий, сопровождавших сделки. Но отказываться от клиентов, особенно столь щедрых, было бы преступлением против жадности. — Наслышана. Он делился на собрании. Миранда обещала заглянуть к нему, — лишь добавила Леди Димитреску, сделав глоток вина. Игрушки Карла её интересовали слабо — пока они были далеки от идеала, к которому стремилась Миранда, и вряд ли могли его когда-либо достигнуть. Гейзенберг работал с железками — совсем не тонкая материя, не имевшая в себе ни жизни, ни красоты. Только теперь Матерь уделяла его жалкой игре в Творца многим больше внимания, чем раньше, обзаведясь призрачной надеждой и ослепнув. Карл оступится, и Альсина поможет ему приблизиться к пропасти, как только подвернется шанс. — Значит, табор собирается на юг… Сколько человек насчитывает западная деревня сейчас? — Около четырехсот. Насколько я знаю, они не отправляют Вам людей — только деньги, верно? — смешинки Герцога растворились в воздухе, когда диалог приобрел острую серьезность. Теперь в его глазах плескалась холодность, топившая знания, большие, необходимые. — Верно. Придется пересмотреть условия нашего… сотрудничества, — язвительно улыбнулась Альсина, покрутив в руке бокал. Она помнила главу западной деревни, приезжавшего несколько лет назад ради переговоров, закончившихся в его пользу. Грузный мужчина с жестокими темными глазами, страшившийся за молодую дочь. Сломить его взгляд оказалось так же просто, как и заставить умолять — девочки постарались. Они и нанесут весьма неприятный визит его семье в ближайшее время, а до тех пор придется смягчить наказания для служанок и попросить дочерей не заигрываться до чужих смертей — впрочем, после преображения Эстер их запал несколько стих. Тот договор случился во многом благодаря Реднику, на чей табор и их проделки донесли жители западной деревни. За закрытыми дверьми случился гласный обмен без ведома цыган — старания Редника за жизни сельчан. Благо, его табор находился в плачевном положении — ни денег, ни коней, ни еды, — совсем не готовый противостоять выдвинутым условиям. Их ждала либо смерть от голода, либо от руки Миранды, либо подчинение. Последнее было выбрано против воли и отягчено висевшими на волоске жизнями членов табора, обосновавшихся в деревне. Их кровь будет на руках Редника — его воля разорвать договор. Однажды он вернется — цыгане всегда возвращались. — Я бы мог помочь Вам решить проблему, моя дорогая, без лишних усилий, — предложил Герцог, вновь воскресив игривый тон, уговаривавший, скользкий. Леди Димитреску лишь усмехнулась, накрыв своей ладонью его лишь на время своего отказа. — Боюсь, Ваши расценки слишком высоки. — У всего есть цена, — он облизнул губы, взглянув на женскую ладонь, которая исчезла так же быстро, как и появилась на его руке. — Вы сейчас слишком много платите, это действительно будет лишним. Ваше создание… очень занимательно. И любопытно. Бессмертна? — Альсина поставила бокал на стол, бросив быстрый взгляд на Дану, которая выпрямилась и кивнула — слушала. Эта служанка была нужна ей, должна была знать все детали — сообразительна. Если придется, Альсина пожертвует её жизнью, чтобы всё вернуть на прежние места, а отменный расходный материал всегда найти непросто. Но все нутро противилось её присутствию, её будущему знанию, слишком личному и известному только двоим за столом. — Понятия не имею. Она не позволяет перейти грани, за которыми таятся ответы на подобные вопросы, — это было камнем преткновения, который никак не удавалось убрать с дороги. О бессмертии Эстер думать было совсем рано — разобраться бы для начала с её болями, а уж после двигаться дальше. — Скверный характер. — И на это Вы падки. Но она достаточно сообразительна для своего новообретенного возраста. Ваши девочки достигли такого уровня через несколько лет, разве это не удивляет? — уточнил Герцог, и разговор постепенно приобретал копающий характер. Ему не стоило знать об этом слишком много — язык длинный. — Вызывает вопросы, — Альсина наклонилась ближе, улыбаясь, подперев подбородок кулаком, всматриваясь в непринужденность, отражавшуюся на лице, явно напускную. — Карл расспрашивал о ней? — Герцог посмеялся, а после сделал глоток вина. Рассекречен и впечатлен — редкое явление, очередная слабость. — Интересовался, но подробностей я не знал, как и не знаю сейчас, Леди Димитреску, — признание поражения означало большую благосклонность, обезоруживавшую. Альсина была готова играть словами с осторожностью и мастерством — вот это её жанр. С Герцогом они играли слишком часто. — Выразил желание навестить Вас. Я не раздаю советов, но, учитывая нашу историю, могу сказать, что Вам стоит быть осторожнее. — Наша история никогда не мешала Вам работать против меня, — Альсина подняла брови, а Герцог лишь развел руками. Привычный уклад, построенный много лет назад, с которым они научились жить и который умели прощать. — Мне нужен день, Герцог. Я не желаю, чтобы этот выскочка вынюхивал о состоянии Эстер и докладывал об этом Миранде так, как он умеет. Преувеличенно грязно и претенциозно. Один раз у него уже получилось довести дело до точки невозврата. Не без Вашей помощи. И, к сожалению, не без моей. И до девочки, как Вы понимаете, ему дела нет. Эстер ему нравилась — Герцог проявлял к ней искренний интерес, опускаясь до щедрости и лилейных улыбок, но это не означало истинную заботу и готовность помочь. Занимал позицию наблюдателя и далекого покровителя, призрачного, имевшего право добавить к своей коллекции новый предмет и иметь к нему доступ, пока он ценен. У антиквариата ценность росла, но у людей — падала. Этот человек всегда был одинок, но прочно связан отношениями с каждым прохвостом и с каждым титулованным — его устраивало. — Создание зависимо от решения Миранды… Ваши дочери были её подарком, а этот, полагаю, стоит заслужить? Не её вина, что она оказалась безвольной марионеткой в этих играх, — в голосе звучало презрение. К Миранде он относился хуже, чем к кому-либо, но тонкости их взаимоотношений никогда не раскрывал. — Кого вы спасаете — себя или её? — Тонкая грань, — парировала Альсина, опуская глаза. Они с Эстер были связаны, пусть вторая об этом и не подозревала, желая теряться в своей ненависти и сопротивлении. Её существование зависело от положения Альсины так же сильно, как и ритм не так давно забившегося в груди сердца от изменившей жизнь натуры. — Одно извинение. И просьба за просьбу. Герцог помолчал с минуту, словно рассчитывая варианты и выгоду, а после взял бокал, повертел его меж пальцев и допил остатки вина. Дана сорвалась с места, чтобы вновь его наполнить, но Альсина подняла ладонь, приказав не вмешиваться. — День он не назвал, зная, что я навещаю Вас сегодня, но упомянул следующую неделю. Придется играть в прятки, Альсина, — его тон был серьёзен, а взгляд приобрел окрас тысячелетней давности. Той острой близости и сотрудничества, общих секретов и интриг, однажды канувших в лету. — А теперь просьба. — Я хочу быть уверена, что получу любую Вашу помощь и поддержку в любой момент, когда я этого попрошу, в деле Гейзенберга и Эстер. Подчеркиваю — любую, Герцог, — Альсина сомкнула пальцы в замок, опираясь на локти. Ей понадобится помощь этого мужчины, если ситуация выйдет из-под контроля — а она обязательно выйдет стараниями Скарлат, — или если подвернется случай вернуть Карла на то место, где он был год назад. Желательно — еще ниже, дальше, прямиком в царство бесов. — Это очень много, моя дорогая, — сквозь зубы процедил Герцог, впервые взглянув на стоявшую в тени Дану и нахмурившись. — Цена будет высокой, — предупредил он, и Альсина лишь подняла брови, ожидая продолжения. — Я так понимаю, что скоро Ваша усадьба будет принимать гостей — «Поцелуй» Родена еще там? — его губы скривились в улыбке. — Действительно высокая цена для такой услуги, — Леди Димитреску откинулась на спинку стула, погладив пальцем линию подбородка. С этой статуей была связана личная и особая история, из-за которой они её так и не продали. Особенно Герцогу, который мечтал её заполучить еще тридцать шесть лет назад и никак не унимался с тех самых пор. — Вы можете не давать согласия сразу, все-таки экспонат ценный. И насколько мне помнится, ушедший из моих рук благодаря одной настырной наглой девице, — он широко улыбнулся, уже празднуя победу, от чего на языке появилась горечь. — И Вы никак не можете этого забыть! — парировала она. — У нас у обоих слишком хорошая память, — точный удар, заставивший мускулы лица дернутся. — Я пробуду в деревне еще несколько дней. Пришлите Ваш ответ, — он вновь взглянул на Дану, которая тут же опустила глаза и вцепилась в платье. — На Вашем месте я был бы осторожнее в выборе служанок, присутствующих при подобных разговорах.

***

Горячая вода расслабляла мышцы, а комната наполнилась влажным сладким паром, проникавшим в легкие, согревавшим. Тишина затянулась после отъезда Герцога — Дана не задавала вопросов, Альсина не желала начинать разговор, который из стороны в сторону метался в голове, стуча и крича с желанием вырваться наружу, а после устало осел, выдохшись. Эстер закрылась в комнате, не выразив желания явиться на ужин и затихнув — может, и к лучшему. Дверь ванной комнаты приоткрылась, впустив прохладный воздух, быстрым призраком оставивший поцелуи на коже. Дана внутрь не входила — сидела на стуле по другую сторону стены, ждала и, видимо, погрязла в собственных сжиравших мыслях. Произнести ничего не решилась, однако свежее привидение донесло её намек ясно и отрезвляюще. — Спрашивай, — приказала Альсина, закрывая глаза и откидывая голову на край ванны, прощаясь с возможностью забыться. Непозволительная роскошь — грезы. С каких пор в её жизни стало столь многое недоступно? — Эстер. Где Вы собираетесь её прятать? — осторожно начала Дана, постаравшись убрать дрожь в голосе. В этот раз вышло неумело — она переживала многим больше, чем обычно. И дело было не только в Скарлат. Но в этот вечер Леди Димитреску планировала обсуждать только её. — Герцог упомянул усадьбу. — Да, — Леди Димитреску сделала паузу, открыв глаза и засмотревшись на рельефный потолок. После недолгой паузы заставила себя продолжить. — О ней знает только он и… Бела, — старшая дочь всегда интересовалась семейной историей и прошлым, собирала информацию по крупицам, чтобы чуть больше узнать мать. — Осталась у меня в собственности с давних времен. Место моей юности. Впервые я туда приехала, когда была старше Эстер на несколько лет. В последний раз я была там… двадцать лет назад, — цифра показалась катастрофически огромной, невероятной и абсолютно пустой. Она отдалась эхом в комнате и накрыла с головой. — Я поддерживала её состояние — не могла иначе. И продать не могла. Находится на востоке. — Как Вы сообщите об этом Эстер? — Не имею ни малейшего понятия, — вздохнула Леди Димитреску, стараясь отогнать представавшие перед глазами сценарии, наполненные недовольством, разочарованием и столкновением с собственными страхами. — Она не будет рада, — констатировала Дана, и захотелось взвыть. Раздражение мгновенно зародилось в венах и распространилось по крови с немыслимой скоростью, заставив спокойствие забиться в угол и в страхе задрожать. Обжигающей пульсацией отдалось в висках и дрожанием рвалось наружу. Леди Димитреску повысила голос, не забыв громко цокнуть языком. — О, ни одна из версий Эстер не была бы в восторге! И я даже боюсь представить, какая из них… — Альсина нервно согнула пальцы, царапая воздух и, наконец, обессиленно понизила голос, — первой бы кричала про ссылки. Дана затихла, казалось, испугавшись. И Леди Димитреску закатила глаза, желая утонуть в горячей воде — лишь бы закончился этот абсурд. Её Эстер не простит ей подобного шага, и колоколами в памяти отдался их последний разговор в зале омовения, наполненный правдой, отчаянием и воскресшими образами. Альсина сама поднимала их из пепла, оживляла, вдыхала в них смыслы, пока те не обрели четкость, видимую чужому глазу. Игральные кубики были брошены, и с того дня вертелись в воздухе — Альсина молилась, чтобы однажды выпала злосчастная восьмерка, — только теперь желанное возрождение, окрашенное в жестокость сатурнианского и изящность венерического, окажется фатальным. — Может, стоит рассмотреть другие варианты? — прозвучало из-за двери с малой надеждой, которая тут же была раздавлена ответом. — Запереть в Северном крыле на неделю? Прекрати, — отрезала Леди Димитреску, уповая лишь на свою способность справиться с ненавистью Леди Скарлат, еще несформированной, во многом потерянной и в будущем знакомой до боли. Сейчас отсутствие воспоминаний показалось подарком, и от дьявольского осознания горела кожа. — Вы согласитесь на сделку? — вопрос прозвучал обреченно, завершающе, и Леди Димитреску покачала головой, улыбаясь от безысходности — откровения с падшими. Её гордость переживала тяжелые времена, но стойко молчала, боясь подать голос и разрушить шаткое равновесие, пьяно шагавшее. — Мне нужен этот подлец, Дана. И с некоторых пор Эстер мне дороже… памятных статуй, — даже тех, от взгляда на которые в голове всплывали смеющиеся глаза и звонкость, легкость и спокойные вечера, холод мрамора и фатальное «Сохранишь?». Всё было глубоко зарыто в прошлом — не стоило говорить о предательствах. Только душа согнулась в тупом приступе боли, нескончаемом и пульсирующем, застыв от целых трех, совершенных за жалкий день. Против памяти, против любви и против надежды.