Шерше

Эстер ворвалась без стука, округлила глаза, вобрав воздух с шипением и задержав его в легких, и застыла на месте. Леди Димитреску, остановившись, возмущенно осмотрела ворвавшуюся гостью с ног до головы — та же одежда, — снова не спала ночь. — Кажется, я говорила, что стоит стучаться, — усмехнулась Альсина, заметив, как Эстер раскраснелась, не зная, куда себя деть. — Будешь смотреть? — та тут же отвернулась, пробурчав что-то под нос. Впервые Леди Димитреску видела её смущенной после эксперимента. Продолжила шнуровать корсет, улыбаясь, на свободную рубашку, оголявшую часть пышной груди — недостаточно, однако приемлемо, чтобы заметить родинку на ложбинке. Рукава спадали воздушными прозрачными волнами, не закрывая плечи. Как только пальцы выполнили свою работу, Альсина улыбнулась. — Иди сюда. Эстер обернулась через плечо неуверенно и осторожно, а после прошла к кровати, не поднимая глаз. Протянула замотанную в бинт ладонь вперед, избегая зрительного контакта. Леди Димитреску убрала спадавшие на лицо темные пряди, еще не уложенные, и села рядом, осторожно касаясь руки. Придерживала пальцами с тыльной стороны, едва дотрагиваясь, разматывала рану, пытаясь не обращать внимание на собственное волнение. Эстер же покосила взгляд, все же поборов робость и поддавшись интересу. Альсина не смогла сдержаться и все же выдохнула с облегчением, когда ладонь оказалась в полном порядке — лишь покраснение, царапина, слабая. Мысли, крутившиеся ночью, медленно растворились, словно лед полили горячей водой, испускавшей живительный успокаивавший пар. — Всего лишь долгая регенерация, — заключила она, но Эстер не ответила, прижав к себе ладонь и почесав её. Не было ни радости, ни пришедшего к ней успокоения, что сразу же насторожило. Вчера ей не было все равно, что случилось ночью? — Почему не спала? — спросила Альсина после небольшой паузы, вставая и направляясь к зеркалу. Ей хотелось поправить волосы, весьма непослушные с утра — от вчерашней укладки остались лишь легкие волны, наслаивающие друг на друга, пышные. Сам факт наличия регенерации успокаивал, но её временные рамки настораживали — так быть не должно. Исключает ли это факт бессмертия? Зависит ли она от количества диаметрально противоположных клеток? И главное — разрешит ли Эстер зайти дальше, чтобы получить ответы на вопросы? Перед встречей Миранды и Скарлат информация должна была быть достаточной, если исключить вопрос с поведением. — Шершни, — кратко ответила Скарлат, пожав плечами. Не было ощущения, что та желала говорить с утра и посвящать в детали собственного состояния. Однако продолжила сидеть на кровати, потирая ладонь, водя по царапине пальцем, заворожённая, задумчивая. Леди Димитреску не стала ни отвечать, ни подгонять, не желая спугнуть Эстер. Её присутствие казалось до сумасшествия правильным и необходимым — словно голод, доводивший до изнеможения, наконец утолялся. Пусть вызывая побочные болезни: неловкость и иллюзорность. — Я бы хотела просмотреть ваши дневники. Альсина обернулась, расчесывая волосы. От смущения совсем не осталось следа, его подавила задумчивость и усталость. Пусть Скарлат была нестабильной, пусть бессонная ночь сказалась на ней, пусть она поменялась, но времени было достаточно, чтобы научиться замечать несвойственное. Леди Димитреску вновь вернулась к постели, постучав расческой по ладони, привлекая внимание — Эстер тут же засмотрелась на руки. — Просмотришь. Одно условие, — Альсина остановилась, и расческа зависла над ладонью, предотвратив очередной глухой стук. — Ни с кем обсуждать прочитанное ты не будешь, — Эстер продолжала молчать, не поднимая глаз и не давая своего согласия. Леди Димитреску, ощутив нетерпение и раздражение от чужой глупости, коснулась тыльной стороной расчески подбородка, поднимая голову. В голубых глазах читалось удивление, мелькнула искра страха — вчерашнее подействовало? — а после она потухла в океаническом. — Я говорю о Симоне. В целях безопасности, — тише произнесла Альсина. — Я доверяю Симоне, — дернулась Скарлат и поморщилась, тут же спасаясь от деревянного прикосновения. Альсина лишь усмехнулась, крепче сжимая предмет. Какая глупость. Какой апломб. Кровь в венах тут же забурлила, а пальцы заныли от желания вновь выпустить лезвия. Она не знала, чего ей хотелось больше — ранить Эстер или же пронзить ими грудь какой-то девчонке из подвала. О каком доверии могла идти речь? Что могла ей дать эта служанка? Изюм? Не отличалась ни умом, ни красотой, пропадая в бескислородной комнате, постоянно трясясь и предавая Эстер. Жаль, та совсем не понимала, что все, рассказанное Симоне, оказывалось в памяти Даны. Она не имела права недоговаривать, не имела смелости. Связь, которая образовалась между Скарлат и служанкой, не могла быть ни особенной, ни значительной — однажды закончится. На руках ведь всегда был козырь о предательстве? Только подушечки пальцев все так же невыносимо покалывало, а кровь, горячая, бурлящая, вызвала звон в ушах. Альсина наклонилась резко и быстро, хватая чужой подбородок с силой, держа крепко, не давая вырваться и отвести взгляд. — Мне плевать. Я ей не доверяю, — прошипела Леди Димитреску, когда Скарлат пыталась вертеть головой, дергалась, крепко сжимая губы. — Если я узнаю, что ты рассказала что-либо Симоне, твоя подруга тут же распрощается с жизнью — это ясно? — Эстер зашипела от боли, и Альсина отпустила подбородок, отшатнувшись. Сердце билось рьяно и беспощадно, а в висках запульсировало — ей не стоило. На чужом лице читалось раздражение и обида, непонимание, привычные и больные. Нет, все же она отвыкла от деликатности.Напряжение, появившееся из ниоткуда, тут же пропало, сменившись самобичеванием. — Мне не стоило, — вырвалось тихо. Леди Димитреску коснулась пальцами переносицы, сжав ее на мгновение, и вернулась к зеркалу, продолжила расчесывать волосы. — Просто… не надо никому говорить. Эстер дышала громко и быстро, сжимая покрывало на кровати, теперь не сводя взгляда с хозяйки замка. Испуганный маленький зверь, не имевший чувства самосохранения, готовый наброситься вновь, чтобы избавиться от страха, чтобы утопить его в сумасбродстве. Молчание, наполненное гневом и тревогой, сопровождалось лишь бархатными быстрыми звуками проходящих меж зубчиков расчески волос и напускным равнодушием. — Пусть будет по-вашему, — сквозь зубы проговорила Скарлат, вставая с кровати. — На завтраке меня не будет, — вылетела из спальни, хлопнув дверью. Леди Димитреску злостно бросила расческу на стол, и та отлетела тут же, оказавшись на полу. Глупая девчонка! Ей никогда было не занимать своей упертости, только теперь это было невыносимым, безграничным, гипертрофированным. Альсина закрыла глаза, обхватив зеркало по краям, сжимая, стараясь размеренно дышать. Ей требовалось терпение — подобное поведение нормально. Сколького же она натерпелась с собственными дочерьми, неужели не хватит сил еще на одно несносное создание? Каждый вдох и выдох лечили — как же медленно. Было бы многим проще, если бы она изрезала какую-нибудь девушку, ощутила кровь на языке, истерзала, слыша сладкие крики, а останки скормила бы насильно Симоне. Только даже этого не осуществишь — проклятье, они теперь занимались экономией. Ненавистное слово, ненавистное положение — когда-то не хватало денег, сейчас не хватает людей. Темные времена для замка. Осенью она отправит Белу в соседнюю деревню, стоило поговорить с главой и договориться — не оставить выбора, — о найме новых служанок.

***

— Леди Димитреску, — рыжая девчонка, одна из служанок, стояла в дверном проеме. Альсина, сидевшая в малой комнате около собственной спальни и услышав звонкий голос, подняла глаза от собственных записей и прищурилась. Девушка держалась словно натянутая струна, но все же подрагивавшая. Ладони сжаты в кулаки, прямые руки прижаты к бокам. Коснешься — порвется. И лицо, наглое и бесстрашное, не выдававшее страха. — Я... — Имя? — перебила Леди Димитреску, и служанка ответила быстро и четко. — Вита. — Вита... — имя ей определенно шло. Живое, сочное, подходящее ярким кудрявым волосам, небрежно собранным в пучок, и румяным щекам. Альсина видела ее в библиотеке, та теперь следила в помещении за порядком, когда-то установленным Эстер. На шее осталось покраснение от нанесенной Карлом царапины. Теперь Вита молчала, ожидая разрешения продолжить. — И? — Я хотела рассказать о... Леди Скарлат, — Вита запнулась, но прошла ближе, и Альсина равнодушно подняла брови, пряча возмущение. В голове не пронеслось ни единой хорошей мысли, а с губ чуть ли не сорвался усталый вздох. Сдержалась, ожидая продолжения, сохраняя пустоту в голове. Гадать не хотелось — себе дороже. — Она стала активно спрашивать нас о своем... Прошлом. С учетом Вашего приказа, мы молчим, но... — Кто-то может проболтаться, — Леди Димитреску опустила глаза, теперь ощутив прилив мыслей, заполнивших. Волной разбились, запенившись белым и поглощавшим. От пустоты и возмущения не осталось и следа, а пузырьки воздуха с догадками лопались. Кассандра говорила, что Эстер начала интересоваться прошлым, но это не вызвало беспокойства — задаваться вопросами в ее положении было нормально. Только если они невинны, если тривиальны — разве могло быть иначе? Она слишком многого не знала, чтобы зайти глубже. Топталась на мелководье, босыми ногами пинала воду, создавая брызги. Другое же дело, если теперь информацию Скарлат пыталась достать из прислуги в обход семьи Димитреску, молчавшей. Неужели настолько сильно важно? Ее дочери совсем не проявляли интереса к прошлому, но и развивались многим медленнее. Откуда такая тяга? — Почему не пошла с этой проблемой к Дане? — Она сказала, что разберется и не стоит вас беспокоить, — тут же ответила Вита, ни разу не опустив глаза. Старалась глядеть бесстрашно, уверенно, но в голове все еще был слышен срывавшийся на писк голос, когда нож Карла угрожал горлу. От чего такие перемены? Не желала выглядеть слабой? Альсина хмыкнула при пронесшихся мыслях — ей теперь было достаточно отважной прислуги. Одна соблазнила, другая врала. Обеим все прощалось — боже, какое же у нее милосердие. Отчего слова о жестокости? Хотелось смеяться, запрокинув голову, от абсурдности. Может, стоило убить обеих? — Давно сказала? — уточнила Леди Димитреску, задумавшись. Про разговор с Симоной Дана рассказала пару дней назад, и в нем не было ни слова, подчеркивавшее тревожное от интереса Скарлат. Лишь глупости, поверхностные, далеко не опасные. — Несколько дней назад. Но ситуация не поменялась, — Вита пожала плечами, а после убрала прядь рыжих волос за ухо. — Мы не говорим, но если она станет... — О чем Эстер спрашивает? — спросила Альсина, вновь перебив. Оправдания ее не интересовали. Теперь в голове ситуация раскручивалась с неистовой скоростью, словно юлу пустили по полу. Если кто-то из служанок не выдержит, испугается, если проболтается — Эстер всегда будет винить семью в молчании и утайке. Слишком очевидный исход, однажды прожитый на собственном опыте. — Как долго мы ее знаем, была ли она человеком, и… — перечисляла Вита. С каждым словом юла крутилась быстрее, вопреки мирозданию, и Леди Димитреску подняла ладонь. Сердце забилось тревожно, предупреждая об опасности. Это не были поверхностные вопросы. Подобное на данном этапе не могло возникнуть в голове, в которой нет воспоминаний или лишних знаний. Первое было невозможно, о втором не было рассказано. — Мне бы не хотелось Вас беспокоить, я уверена, что Дана сможет решить проблему, — начала Вита, вдруг проигнорировав предупреждение, и Альсина поморщилась от бесконечного потока слов. — Однако я подумала, что Вы... — Достаточно! — Леди Димитреску повысила голос, и Вита опустила глаза, вздрогнув. — Придется молчать дальше. Не получится — вырву язык, — взглянула угрожающе, от чего служанка дернулась и приоткрыла губы. Ладони сразу сжали подол платья. Девчонка, словно не нашедшая желанной поддержки, опустила голову и собиралась уйти. Обреченность, противная и досаждавшая, повисла в воздухе. Альсина выдержала минуту, долгую, жестокую, за которую в голове пронеслись обижавшие мысли. Какими бы ни были служанки, как бы они не боялись, о чем бы не беспокоились — большинство не интересовало. Только Леди Димитреску всегда была стражем порядка, не допуская нестабильности. И этот жалкий вид рыжей девчонки действовал на нервы, испытывая на прочность собственные принципы. — Вита, ты решила подойти сама или попросили девушки? — Сама, — она подняла голову в надежде. Захотелось скривиться. — Боишься, что кто-то не выдержит, а после получит наказание? О подругах заботишься? — Вита замялась, смотря в глаза испуганно и растерянно. А после кивнула — соврала. Размышлять о чужих мотивах не было ни желания, ни времени. Необходимо было успокоить Эстер и позволить служанкам выполнять свою работу. — Иди. Вита удалилась с сомнением и поджатыми губами. Даже если та желала выслужиться, сейчас это оказалось на руку. Безрассудно, но полезно. Тем не менее, это не должно войти в привычку — слуги не должны доносить хозяевам на хозяев. Нужно будет сказать дочерям последить за этой девушкой — слишком много смелости. А пока следовало поговорить с Даной, явно перешедшей границы. Предательство? О, нет, страх. Однажды должен был взять верх, должен был вынудить совершить ошибку и оступиться. Альсина улыбнулась, потирая пальцы друг о друга. Она к ней придет сама в лабораторию чуть позже. А до этого будет вызвана Кассандра. Их ожидал неприятный урок воспитания, возникший идеей за одну секунду. Здесь не требовалось прикладывать усилий, мучить собственное воображение. Перед ним стояло иное задание, интересовавшее многим больше, — как успокоить любопытство Эстер.

***

Дана пришла в лабораторию в назначенное время. Принесла бокал вина и немного ягод — вот и летние дары. Росли недалеко от виноградников, очень ценные. Клубника и малина, выращиваемые, всегда были на редкость сладкими и сочными. Только крыжовник, который хотелось вкусить каждым летом, так и не смог дать достойных ягод — кустарник заболел, а вылечить его все никак не выходило. — Ты знала, что Эстер опрашивает служанок? — спросила Альсина невпопад после непродолжительного монолога Даны о делах замка. Устроила подбородок на ладони, вглядываясь надменно и равнодушно. Дана тут же замерла, не ожидав подобного вопроса — не смогла совладать с эмоциями. Ей явно не хватало опыта во лжи. Однажды Леди Димитреску не колебалась даже при самых неожиданных вопросах, застававших врасплох, улыбалась и парировала, храня собственные тайны. Подобные умение никогда не взращиваются без последствий — всегда есть ошибки, всегда есть раны, на которых учишься. — Да, несколько дней, — не стала отрицать, наконец, собравшись. Выпрямилась, придав фигуре уверенности. Девчонка делала попытки избежать замысла хозяйки, бессмысленные. Альсина все решила — теперь же оставалось играть в глупые игры, учить жизни и выводить на чистую воду. —Не хотела Вас беспокоить, — чушь прозвучала вполне убедительно, если бы не громкое биение сердца. На слова ответом стала улыбка, молчание и ягода, пропавшая между губ. — Не много ли ответственности? — Альсина встала со стула, хватая за запястье. Потянула его вверх, заставляя встать на носки и хмуриться от боли — кожу жгло, наверняка. — Тебе стоит меньше врать, Дана, — вторая ладонь легла на шею, вынуждая задыхаться, топтаться на пальчиках ног, едва касаясь пола. — Не стоит думать, что я слепо верю каждому твоему слову, — слова сквозь зубы, грубые, злостные, обрамленные чужим шипением. О, как же было приятно ощущать чужой страх. — Рассказывай. И Дана заговорила, не сопротивляясь. Разумно — заботилась о своей жизни, понимала, что подорвала доверие. Знала, что без причины угрозы её существованию не было бы. Она без утайки рассказывала о приступе, о Кассандре, Эстер и о Вали, которому Альсина уже давно не писала — слишком сложно возвращаться к прошлому. Он являлся одним из напоминаний о том, что когда-то являлось важным и сакральным. Родика осквернила прошлое своей смертью — но ведь каждый умирает, верно? Дана говорила, сдавшись и подчинившись, когда пальцы сжимали горло то сильнее, то слабее. Если Эстер, прежняя и настоящая, принадлежала замку всецело, слилась с ним однажды, а теперь у неё не было иного выхода, была словно рождена для этого места, ожидавшего. То Дана казалась гостьей, грамотной и воспитанной, не создававшей правила, а следовавшей им и искавшей лазейки. Осторожно, медлительно, но все же неидеально. Вали восхищался Альсиной еще с ребячества. Розетти всегда холодно относились к детям: Родика, её отец, её брат. Тот ребенок нашел отдачу в Леди Димитреску, всегда желавшей иметь собственное дитя. Теперь их было трое, любимые, до боли родные, полностью свои, абсолютно несносные. Вот чьи слова восхищения слышала Эстер — подсказка была так рядом. Человека, взрослого, не оправдавшего ожиданий и вложенных в его судьбу средств, но наивного и доброго, пронесшего благодарность сквозь годы. Удивительно, как любовь к чужим однажды детям испаряется с их взрослением. Удивительно, как любовь к своим остается навечно. Дана не проронила ни единой слезы, хотя глаза покраснели. Держалась из последних сил, теперь говоря о переживаниях. О том, как хотела решить все самостоятельно, как не желала разрушить тонкое спокойствие. Порвалось бы. И продолжала врать, произнеся лишь единожды имя Кассандры, стараясь бессмысленно давить на жалость и выставляя свое поведение благоразумным. Ни разу не заикнулась о страхе — верна себе. Только ощущалось. — Ты же не думаешь, что наказания не последует? — Альсина отпустила чужое горло, а после схватила пиалу с ягодами, повела за собой к выходу из лаборатории, продолжая крепко держать за запястье. Отпустив, чтобы с силой кинуть тело к деревянному столу в подвале, грязному от запеченной крови. — Для обеих. Кассандра, — дочь вышла из тени, держа в руках нож. Все, как и было приказано полчаса назад. Она прошла медленно к Дане, прекрасно понимая, что требовалось. Их разговор прошел многим проще. Альсина спросила, встретив сопротивление, угасшее через минуту — ответила. Спокойно, но приправив негодованием, без утайки или лжи. В ней просыпалась ответственность, которую так хотелось взрастить. Кассандра знала, что за ошибки следует наказание, и никогда от него не пряталась. Принимала, стараясь скрыть недовольство — часто тщетно. Теперь же лишь поджала губы, кивнув и сказав, что уговор есть уговор. Несмотря на возникшее желание перекроить будущее из-за расцветшей внутри гордости, Леди Димитреску лишь щелкнула по носу. — Выстави руку, — сказала Кассандра холодно, даже не взглянув на служанку. Та медлила, и дочь её не торопила вопреки своему нетерпению. Пиала стояла недалеко, в нее опускались пальцы, ищущие ягоды, после находившие губы. — И задери рукав, — серьезный голос, четкий и жесткий, однако не лишенный внушаемой уверенности. Так говорят, когда хотят донести, что другого выхода нет, а стойкость правит балом. Теперь Дана повиновалась, но рука дрожала. Кассандра схватила ее крепко и быстро, тут же прижав к столу. Служанка дернулась, издав шипение. Острие ножа задержалась над кожей лишь на мгновение, пока Дана медленно выдыхала воздух через тонкую щель между губами. А затем нож впился в кожу, и служанка сдавленно закричала — стиснутые зубы мешали чистому и громкому. Кассандра вырезала фразу на руке быстро, держа крепко и не позволяя вырваться. Она подняла чужую руку, облизав ее, а после бросила на стол — глухой звук. Кровь осталась на подбородке. Дочь взглянула на мать, подняв брови — довольна? И Альсина лишь кивнула. Кассандра легко улыбнулась, облизав губы, а после пропала в темноте, оставив Дану в одиночестве, трясущуюся, все же не сдержавшую слез. Вдали раздался лишь звонкое падение ножа о каменный пол. — Обработай и перевяжи. Если попросишь её, то не откажет, — проговорила Леди Димитреску. Дана подняла глаза, в которых не было ни гнева, ни страха. Лишь отчаянное понимание, горькое и неизбежное. После ее ухода в подвале воцарилась тишина, всегда следовавшая за страданиями попятам. Физическими, моральными — совсем не имело значения. Тишина была снегом на вершине, спускавшимся лавиной, накрывавшим. Нет звуков, нет воздуха, нет чувств — свобода или пустота? Однако необходимое явление, вызванное излишком. Чрезмерность всегда стремиться к простоте и мере. Балансу. — Узнали об усадьбе? — голос эхом пронесся по подвалу, и Альсина закрыла глаза. Слышала звуки приближающихся шагов и ходивших в темных туннелях сквозняков. Эстер теперь стояла поодаль, взяв в руки окровавленный нож — подобрала. Вертела им, отстраненно рассматривая. Игра на публику — ни единого взгляда на Леди Димитреску, полное равнодушие и интерес к острию. Вздор! — Думала, что расскажу первой. Альсина горько усмехнулась — девчонка выжидала момент. Догадалась, что Дана и Кассандра не справились, что встреча с Вали не должна была состояться, что былое обязано было кануть в пустоту, затеряться, исчезнуть — следов не сыщешь. Как низко оставлять столь серьезный проступок при себе. Как же восхитительно. Захотелось вдохнуть кислород сквозь сомкнутые зубы, услышав собственное шипение. Проникало под кожу, вызывало щекотку, заставляло смотреть. Альсина поймала взгляд Скарлат, вызывающий, бесстрастный — гордость горела, пускала искры хитрости. — Не без твоих усилий, — констатировала Леди Димитриску, на что Эстер пожала плечами и отвернулась, закрыв лицо волосами. Знала ли, что о её расспросах доложат? — Не стоит расспрашивать служанок — они не должны быть посвящены во внутренние дела. К тому же, ничего тебе не расскажут, — вряд ли это было новостью. Негласное теперь являлось понятным и очевидным, молчать о котором больше не было смысла. — Мне необходимо было показать, что ответы мне нужны, — Эстер вогнала острие в деревянный стол и улыбнулась, взглянув из-под светлых ресниц. Нет, она всегда умела манипулировать — только ранее это было искренне и, возможно, неосознанно. Медленно, но верно залезала в темные уголки сознания, искренность зазывая прийти на помощь и утешить. Сейчас же была деликатней и хитрее — быстро учится. — Но они боятся Вас больше, чем меня. Я так понимаю, на меня пожаловались. И кто же? — Альсина лишь опустила уголки губ, повертев головой. — Конечно, Вы не скажите. Не хотите лишаться очередной потенциальной шпионки. — Не хочу, — ответила Леди Димитреску, сузив глаза. Нож был извлечен из стола, и Скарлат протянула его Альсине. Брать та не стала, смотря с вопросом и удивлением. Эстер лишь прошла ближе, а после с осторожностью протянула пальцы к чужой руке — Альсина, у которой за одно мгновение промелькнуло множество сомнений, все же поняла без слов и кивнула. Касания никак не происходило — маленькая ладонь зависла над кожей. Эстер залезла на стол, притянув колени к груди, а после, помедлив еще несколько секунд, уверенно схватилась за запястье. Цепкое прикосновение, обжегшее кожу, таило острую ловкость и извращенную отрешенность. Словно рука не принадлежала Альсине — была лишь частью чьего-то тела, бездушного и неживого. Словно интерес к коже, как к органу, преобладал над любопытством к нежности поверхности и ее трещинам, как бы ни противоречило. Леди Димитреску не двигалась, вглядываясь в длинные пальцы, обхватившие запястье, во внимательные большие глаза, изучавшие вены — зрачки бегали. Скарлат поднесла нож. — Вы были человеком до эксперимента, — она нанесла порез, медленно, неглубоко, и Альсина подняла брови. Рана тут же затянулась — Эстер вытерла выступившую кровь, испачкав пальцы, но царапины так и не нашла. Выпрямилась, а после взглянула на свою ладонь, продолжая держать запястье по привычке. — Вы помните прошлое, верно? Почему же не помню я? — Понятия не имею, — Альсина отвернулась. Она не врала. Технически — это было недостатком эксперимента, как и у девочек. Только дочери из-за медленного развития и гармонии во взрослении совсем не имели интереса к своему прошлому, в отличии от Эстер, вновь совавшей свой нос туда, куда не просили. Она не могла найти себе места в замке, а Леди Димитреску не была способна его грамотно создать. Заявлять, что девчонка является той, с кем бы она желала проводить ночи и дни, было безумием — еще большим, чем новый мир. Могла ли невозможность вновь водой проникнуть под камни являться тем, что заставляло думать о былом? — Кем я была? — еще один порез, тут же потертый пальцами. Кровь размазалась по запястью, пока Эстер занималась то ли игрой, то ли изучением. Когда-то Альсина делала так же — очень давно, после эксперимента, уродуя кожу и не веря в безрезультатность. И помнила облегчение, позволившее дышать, помнила, как исчезла боль. В то время казалось, что смерть умерла. Возможность продолжать жить дурманом распространялась на весь мир, окутывала, шептала, что раз смерть отступила, то забыла и обо всех остальных. Альсина когда-то её боялась, старалась прятаться и выторговать время, а после эксперимента пришло равнодушие. Однако пелена с глаз всё же спала — смерть забрала Родику. И Леди Димитреску ощутила ненависть, решив держать врага рядом. Проще контролировать. Все размазалось, было испачкано — только шрамы виднелись и не исчезали. Если бы душа исцелялась так же, как и тело, жизнь определенно была бы проще и менее яркой, лишенной наполненности. У лезвия всегда было две стороны — чем тоньше их край, соединявший, тем острее. Сколько себя помнила, Альсина терпеть не могла душевные метания и переносила их отвратительно. Родика, несшая их другим и себе, бежавшая от них, а если пойманная, то всегда хватавшая руками, чтобы выбросить на иного, научила их принимать. Или же заставила смириться. Последняя рана была жестокой — нет, Альсина всегда знала, почему Розетти уехала. Только боль от того, что чужие страхи оказались сильнее, чем любовь — Господи, после стольких лет! — не вышло принять. Она мешала, ерзала, а после срослась с нервами. И даже смерть её была предательством, вскрывшим горло и грудь. Сердце сжалось, а воспоминания смешались. Родика, Эстер — две стороны одного лезвия, разрезавшего кожу. Испачканного. Только не хотелось больше разводов — кровь всегда можно было смыть. — Моей служанкой, — спокойно произнесла Леди Димитреску, посмотрев на замершую на мгновение Скарлат, устремившую взор в темноту. Ей совсем не понравился ответ на вопрос. Губы превратились в тонкую линию, мышцы лица дернулись от быстрого сжатия зубов. И органы стали тяжелыми — вот-вот упадут, превратятся в неясную кучу, и жизнь закончится. Слова сорвались легко и устало, словно не было ни единого препятствия — только осознание, что теперь их никогда не вернуть, призвало отчаяние. — Твой былой статус не имеет никакого значения. Эстер молчала, теперь рассматривая узоры на своей ладони, едва окрашенные в алый. Неприятно ли, что при всей её обиде, эта связь была раньше? Мучает ли, что когда-то подчинялась беспрекословно? О, если бы та знала, что и с удовольствием — теперь же все было иначе. И Альсина ждала. Не хотела даже думать четко, раскрашивать собственные мысли. Она ждала чего-то лучшего, скучая. Старалась не обращать внимание на тоску, воющую в груди, и ждала. — Почему Вы оставили меня в замке после эксперимента? — неожиданно спросила она, поднимая голову с нервным любопытством. — Ради изучения? — голос дрогнул, явно против воли. Ей хотелось быть ценной, а теперь Альсина не имела понятия, как это показать. Слишком много переменных, слишком много найденных и неизвестных. Впрочем, теперь чужая ценность была под сомнением, от чего в горле пересохло. Тишина звенела в ушах, и Леди Димитреску взглянула на свечу, горевшую на столе. Скоро потухнет, а в глазах от яркости появятся цветные пятна. На задворках сознания всегда маячили возможные исходы, о которых не хотелось думать — слишком жестокие. И все же её мысли были прозрачны. Как бы та не менялась, что бы не таилось в её памяти, Альсина прекрасно знала лишь одно — в первую очередь человек думает о своей роли, причастности и исключительности. Особенно, Эстер. Теперь же — Скарлат. Всегда была эгоцентричной, пусть и отдавала без остатка. Альсина усмехнулась, уловив знакомое и привычное. — Интересуешься, почему только Кассандра и Дана получили наказание? Впечатлило, верно? — Эстер дернулась. — У меня большой жизненный опыт и трое дочерей. В твоем случае ни одно наказание не подействует так, как мне бы хотелось, — Эстер самодовольно подняла бровь, словно получив крупицу в поддержку своей исключительности. Стоит понимать, чем выше феноменальность, тем больше издержек. — Нет, изучение — это эффект побочный, — продолжила Леди Димитреску и замолчала, ощутив, как кислорода в легких стало меньше. По загоревшимся глазам было очевидно, какая фраза прозвучит следующей. — Значит, у меня есть привилегии? — усмешка на губах, чужие пальцы сжались на запястье неосознанно. Как бы та ни пыталась брыкаться, как бы ни старалась скрыть необходимое ей внимание — это вырывалось. Каду всегда привязывал к двум фигурам — человеку, проводившему эксперимент, и Матери Миранде. Исключением стал лишь чёртов Гейзенберг. Эстер, заметив взгляд янтарных на собственных пальцах, сжимавших чужое запястье, тут же опустила глаза и отпустила руку, смутившись. На мгновение потерялась и забылась — Альсина вернула запястье себе, не отреагировав. Скарлат, казалось, выдохнула, заметив, что хозяйка замка не придала прикосновению значения. — Есть, — Леди Димитреску улыбнулась, стрельнув вымученным игривым взглядом. Выдержки не хватило — легкие сжались, а подвал сковывал своей тишиной. Полуулыбка пропала, а искры в глазах потухли. Пальцы потянулись к ягодам. — Только жизнь зависит не от моих даров, а от твоего желания приспособиться, — она отвернулась, и воздух стал тяжелее. У Эстер, казалось, впервые сердце забилось громко и тревожно. — Даже у монстров есть свои правила, дорогая. Не существует полной свободы, к которой ты так рвешься. — Что дают ограничения? — она горько усмехнулась, отворачиваясь. — Ощущение стабильной неудовлетворенности, предсказуемости бытия, обреченности. Но именно они отцы мечтаний, сопротивления, внутренней силы. В твоем случае, еще и жизни, — перечисляла Альсина, заметив, что Скарлат больше не смотрела в глаза, уставившись в пустоту. Эхо собственных слов отдавалось в ушах — они отскакивали от грязных стен, возвращаясь, теряя глубину, но обретая волю. Оставались ли они в чужой голове? — Иногда стоит подчиниться, чтобы изменить. — Вам? — резко, быстро. — Замку, — стремительно и сразу. — Отсутствие правил ведет к отсутствию стремлений и еще большему недовольству. Мне не хочется ограничивать твою свободу. Но еще больше мне не хочется убивать тебя, — Альсина понизила тон, практически переходя на шепот. Если Миранда примет решение, от которого сердце в страхе начинало метаться, то палачом окажется Леди Димитреску. — Как я могу доверять, если Вы можете убить меня? — все еще глаза поглощали темноту. Когда-то могла. — Вслепую. Она хотела было возразить при виде наглых янтарных. Уже разомкнула губы и выпрямилась, уже напряглась и была готова выпустить яд, но тишина продолжила властвовать в подвале. Пояс платья, завязанный в бант, бросился в глаза и натолкнул на мысль, которая показалась спасением и рискованным шагом. И все же сначала пиала — Альсина взяла клубнику, протянув её к губам Эстер. Та поморщилась, на что получила с вызовом поднятые брови. Подействовало — фыркнула, откусила, не коснувшись губами пальцев. Оставшаяся часть ягоды пропала во рту Леди Димитреску. — Пойдем со мной, — Альсина встала со стула, проигнорировав удивленные голубые. И все же Скарлат слезла со стола, расправив платье, и направилась следом. Любопытная. Это всегда у неё было сильнее, чем страх, гордость или отвращение. Шла следом, даже когда не доверяла. Они вышли на крыши, и прохладный ветер обласкал кожу с одеждой. Солнце садилось — через несколько минут небо сохранит лишь алые цвета, да и те вскоре померкнут. Может быть, Альсина лишь всегда играла со временем? Пыталась остановить его, отмотать назад, удержать яркие кровавые краски — они тоже мазались, остались в районе сердца. Их смывать не хотелось. Леди Димитреску наклонилась, и Эстер лишь слегка повернула голову, словно пытаясь защититься щекой, но не отдалилась. Её недовольство отражалось в крепко сомкнутых губах и отведенном стальном взгляде — шершни увлеченно летали вокруг, вырвавшись на свободу. Яркое желтое платье горело оранжевым, развивалось как пламенные языки. Одно касание — один ожог. Альсина дотронулась пальцем банта, повязанного вокруг талии, и чужие глаза в тревоге расширились, теперь прикованные к рукам. В голубых были заметны янтарные прожилки, особенно светившиеся в последних лучах. Эстер всегда была её творением, но их схожесть со Скарлат туманила разум — очередная метка, еще одно проникновение. Бант был развязан одним легким движением, и тканевая полоса развивалась на ветру, зажатая ладонью. Альсина покрутила пальцем, и Эстер недоверчиво развернулась спиной, выпрямляясь. — Я завяжу тебе глаза и скажу идти. Попрошу остановиться тогда, когда подойдешь к краю, — повязка легла на глаза, и Леди Димитреску осторожно завязала её сзади, стараясь не задеть волосы. Скарлат стояла, не двигаясь, лишь тяжело дыша, пока Альсина в одиночестве приближалась к краю крыши. — Иди медленно. Эстер дернула плечами, то ли собираясь с силами, то ли показывая недовольство, и сделала шаг, затем еще один и еще, медленно оказываясь ближе. Блаженное удовольствие от попытки наладить связь не успело проснуться — Скарлат остановилась. Замерла, не смея больше идти вперед, пока шершни продолжали жужжать под звуки стрекочущих птиц. А после на её губах появилась улыбка, хитрая, предупреждающая. Сердце пропустило удар, а тревога забила в колокола. Эстер рванула с места быстро и стремительно, от чего за одно мгновение в голове пронеслись тысяча мыслей и два воспоминания. А после остался лишь страх. Потребовалось пара секунд, чтобы чужие ноги оторвались от края, чтобы Альсина среагировала и выставила вперед руку, ощутив глухой удар животом, чтобы она схватила Эстер и привлекла к себе на мгновение, как что-то хрупкое и ценное, и чтобы отпустила, отдалясь, словно действительно получив ожог. В янтарных теперь плескался страх и гнев — повязка спала с самодовольных голубых на шею. — С чего вы взяли, что я выберу такую жизнь? — сразу же начала Скарлат, горько усмехаясь. — Только что Вы сказали, что у меня нет ни свободы, ни воли. Вы хотите, чтобы я жила в обреченности ради того, чтобы у меня были мечты и стремления? Вы хотите, чтобы я свыклась с мыслью о неудовлетворении, зато стала сильной? — с каждым словом голос становился громче, жестикуляция ярче, а шершни активнее. —Вы выбираете, остаться мне в живых или умереть! Вы, Вы, Вы! Вы везде! — указательный палец дрожал. Леди Димитреску нервно сорвала с тонкой шеи повязку, а после приблизилась, удивляясь, почему она не затянула её в узел и не перекрыла воздух. Если бы она не успела? Сердце продолжало сходить с ума, отдаваясь пульсацией в ушах — благо, она переплела пальцы меж собой, чтобы не выдать дрожь. Как только начинало казаться, что взаимодействие обретало смысл, новая выходка рушила всё равновесие. Внутри каждой. Разрушало до основания, оголяя спрятанное и неприятное. Кровавые закаты не несли хорошего, так ведь? А время остановить никогда не получалось — бессмысленные игры. Злость исчезла, подавленная страхом и виной. Теперь хотелось спрыгнуть самой. Только Эстер все еще была рядом, живая, разгневанная и вновь обиженная. Чужие глаза, злые, блестящие от подступавших слез, смотрели выжидающе и рьяно. Нет, девчонка себя не простит за соленые капли. Соты под глазами начали кровоточить, и Альсина коснулась пальцами подбородка, нежно проведя по нему. А после лишь улыбнулась. Единственное, что она могла сделать — это оставить Эстер в покое. И найти свое спокойствие, сейчас необходимое, как воздух. Она отдалилась, и Эстер сделала шаг вперед, продолжая смотреть мучительно, ожидая. Нет, она хотела другого. Она всегда хотела другого. И ждала. Эти слова никогда не давались просто, а услышать их было такой же редкостью. Гордость, самолюбие или слабость, облаченная в лживую силу — они ли виновники? И почему неравнодушие всегда проигрывает, оказывается слабее и податливее? Уходит под пощечины, никогда не отвечая. Хрупкое существо, нуждавшееся в покровителе, заступнике. Сейчас им явился страх, сильный, первобытный, родившийся из прошлого, повзрослевший несколько секунд назад. Эстер ждала, а слова прозвучали тихо и естественно, не уничтожив. Лучше убить дьявола прежде, чем дьявол убьет тебя. — Прости. Былой гнев, плескавшийся, тут же утонул — облегчение всплыло на поверхность. И лицо изменилось мгновенно, но этого хватило, чтобы заметить, как разгладились складка между бровей, как губы разомкнулись, как закрылись глаза, как опустились плечи. А после Эстер бросилась вперед, крепко сомкнув руки вокруг талии, уткнувшись лбом в тело. Сейчас беспомощная, но сильная несколько минут назад. Леди Димитреску медленно положила ладонь на макушку, а вторую на спину, не смея прижимать ближе. Ей тоже нужен был покровитель, но никак не надзиратель. Ей нужна была правда, а врать стало слишком легко. Ей нужны были значимые слова, потому что действия стали противоречивы. Скарлат вырвалась из объятий резко и быстро, не встретив сопротивления, обхватив себя руками. Под испуганными широко раскрытыми глазами кожа блестела — все же не сдержала. Да и когда это было в её характере? Издержки прорвавшейся искренности. — Я не знаю, зачем это сделала, — прошептала она, уставившись в черепицу крыши. — Ты устала, — Альсина протянула руку вперед за чужую спину, но коснуться больше не посмела. — Пойдем. Эстер развернулась и вновь последовала, так и не разжав свои руки и ни разу не моргнув.