Шерше

Пусть бессонница приносила боль, однако позволяла побыть в тишине и в одиночестве до рассвета. Замок спал, и только тогда Эстер могла его чувствовать — днем он казался враждебным, подсматривающим и подслушивающим. Ночами она проводила пальцами по стенами антикварной мебели, словно проверяя, есть ли на ней глаза. Она бы выколола все до единого. Они с Белой должны были выезжать на рассвете. Та уже стояла около лестницы, постукивая пальцами по перилам. Пунктуальная и точная. Альсина вызвала недавно их обеих к себе и пояснила, что они поедут в соседнюю деревню, под которой так же были залежи Мегамицелия. Оказалось, что они уже несколько лет не отправляли девушек в замок в связи с трехсторонней сделкой. Цыгане в таборе человека по имени Редник были пойманы на воровстве в той деревушке, им грозила расправа и самосуд — а жители никогда не отличались милосердием. Глава деревни, Дорин, заключил с Редником сделку, взяв клятву на кресте и детях — по словам Альсины, цыгане не смели ее нарушать. Редник должен был доставлять людей в замок, таким образом, обеспечив безопасность детям деревни. Альсина согласилась на размен, однако, как только цена стала слишком высокой, Редник посмел сбежать. Уговор был нарушен. Бела должна была поговорить с Дорином о возвращении былого порядка. Скорее предупредить и поставить перед фактом — выбора у него не было. Исход отказа был бы слишком жесток и неминуем. Леди Димитреску, исключительно ради вежливости и милосердия, разрешила дочери пойти с ним на одну уступку с целью смягчить новости. Эстер прокручивала слова Альсины, едя в повозке. Теплый ветер целовал щеки, шею и пальцы, то и дело касавшиеся подбородка. Ласкал нежно и осторожно, боясь навредить, окутывая и убаюкивая. Эстер дотронулась до собственных губ, желая узнать, теплые они или холодные. Горячие, немного потрескавшиеся. Она провела по ним языком, чтобы заблестели трещины, чтобы ветер ощущался на них прохладой. Он свободный, летящий, не имеет границ и тела, не имеет мыслей. Наверное, она завидовала. Пишут, что зависть — плохое чувство. Внутренний компас ходил табуном — кто ставит эти ориентиры? Кто говорит, что плохо, а что хорошо? Откуда это право? Ей говорила Леди Димитреску. Постоянно вводила слова под кожу, как свои страшные иглы в подвале каждое утро. Она бы сказала про зависть что-то заумное, и Скарлат поморщилась. Ей нравились заумные фразы, и поэтому ее от них воротило не меньше. Завораживали, заставляли замирать время и тело, шире открывать глаза, и Эстер ничего не могла с этим сделать. Не так, как воротит от запаха шафрана, а так, как от жасмина. Слишком сладкий, пахнет насыщенно, переполняешься, а после вновь хочешь ощутить этот запах. В последнее время она пыталась экспериментировать с ароматами — шершням нравилось. Альсина была права — необходимо было сосредотачиваться на одном органе чувств. Работала в перчатках, ограничивая свои ощущения. Дышала и смотрела увлеченно и с любопытством, не замечая жужжание насекомых. Эстер не хотела думать о Леди Димитреску. Но она то и дело возникала в ее мыслях, и приходилось себя обрывать. Не получалось. Идея убрать её из головы заполнила все размышления, и Леди Димитреску поселилась там окончательно. Её бархатный голос, шептавший «тише» во время инъекций, черные локоны, щекотавшие кожу во время осмотров и дьявольский горящий взгляд, в котором не читалось ни черта. Иногда нежность — Эстер в нее не желала верить. Бела сидела рядом, явно напряженная. Различать чужие эмоции стало проще и так естественно. Неужели она не понимала, что сведенные брови говорят о напряжении или задумчивости? А поднятые — об удивлении? Бела переживала. Переживала, что что-то пойдет не так и после она разочарует мать и получит наказание, как Кассандра с Даной. Те не разговаривали несколько дней после того, как у Даны на руке появилась повязка. Эстер заметила, что стали смотреть друг на друга меньше. А после она видела их около подвала, напряженных, разговаривавших о чем-то шепотом. Скарлат не доверяла им обеим — слишком близки, слишком громкий шепот. Она слышала их, и ей не понравилось. Ветер нравился, они — нет, и все же чувство одинаковое, только мысли разные. Они посмотрели друг на друга с подозрением, от чего стало неуютно, а после Скарлат ушла к Симоне. Симона же была самым понятным и простым в замке. Легкой, занимательной и стабильной. Она могла поддержать незатейливый разговор, однако теперь же этого было мало. Отчего-то ее фразы казались недостаточными, слишком заурядными, а после Эстер оказывалась рядом с Альсиной, в соседней комнате, внимая и раздражаясь. Замирая, каждый раз говоря себе двинуть хотя бы пальцем, и вновь разочаровываясь в своих силах. Она уходила так же быстро, как и приходила. Она пыталась распутать клубок эмоций, сидевший внутри. Нитка за никтой, узел за узлом. Было страшно — распутаешь, а там пустота. Запутанное имеет форму, вид, оно привычно, а из распутанного нужно что-то сделать. Нельзя сидеть с нитями в руках, перебирая их. — Сколько нам еще ехать? — спросила Эстер, желая, наконец, доехать до этой деревни и прекратить думать о замке. — Полчаса, — ответила Бела мгновенно, даже не повернувшись. Повозка остановилась около деревянного двухэтажного дома, явно выбивавшегося из окружения и размером, и хорошим внешним видом. Близлежащие сооружения больше напоминали коробки, которые засасывала в себя земля. Они казались тяжелыми и хрупкими — вот-вот развалятся. Залаяли собаки, и из дома на порог вышла женщина, приглашая внутрь. Бела лишь кивнула и прошла первой. Обстановка была простой, но наполненной — слишком много вещей вокруг, стоящих близко, налезающих друг на друга. Взгляд блуждал по ним хаотично, сконцентрироваться не получалось, в поле зрения сразу вмешивалось что-то новое. И все же Эстер ощутила себя скованно — привыкла к просторным помещениям и высоким потолкам. Деревянная коробка, из которой хотелось поскорее вылезти и вдохнуть воздуха. Где же есть этот воздух? Легкие сводило в замке, а здесь сводило еще больше. Эстер закрыла глаза, вдыхая. Дышит, живет. От Альсины всегда пахло розами — откуда эта мысль? Слишком нежно, нет той жестокости, присущей. Обманчивый аромат, совсем не отражавший суть. Ей следует подобрать другой. Не думай об этом. — Редник предупредил, что Вас стоит ждать, — проговорил мужчина. Дорин, видимо. — Договор нарушен. Леди Димитреску будет брать свое, — проговорила Бела буднично, пожимая плечами медленно. — Твоя дочь? Милая. — Давайте поговорим наедине, — он кивнул в сторону стоящих неподалеку жены и детей. Дорин дернулся — значит, испугался, не ожидал нападки. Эстер провожала их взглядом в соседнюю комнату. — Эстер, проследи за его семьей, — напоследок сказала Бела, и Скарлат лишь кивнула. Ей не было до этого дела. Эти люди боялись одного её присутствия, и Бела лишь хотела усилить это чувство. Естественно, исключительно в благих целях. Как только в комнате повисла звенящая тишина, Эстер огляделась. — Молитесь Матери? — спросила она, подходя к углу, где стояла женская фотография в окружении свечей, растаявших, потекших на стол. Торчали из наплывших скал сгорбленные фитили, черные, что вот-вот обломятся. После огня все столь хрупкое — образ былого, пепел. Почему не показывает лицо? Величественная, похожая на библейского ангела, каждая деталь ее образа твердила о могуществе: мантия, изысканные узоры на ткани, тонкие прутья металлической маски. Благоговение заструилось шестиугольником по израненной коже, теплое, трепетавшее. Крылья шершней трепетали так же — совсем не бабочки. Быстро, резко, остро. Их трепет мешал Эстер. Замешало и благоговение. Она оторвала взгляд от фотографии, отпечатавшейся в памяти меткой, сделанной раскаленным железом. Разве она особь, нуждавшаяся в клейме? Отторжение смешалось с желанием внимать, а после незнакомая женщина заговорила. — Конечно, — осторожно, с опаской, словно кралась. — В этом году урожай особенно хорош. Голодать не придется, — конечно, ведь Леди Димитреску не так давно рассказывала о влиянии Мегамицелия на почву. — Да и от отродий избавились. — Жители? — механический ответ, выброшенный для заполнения тишины. Эстер до сих пор не отпускали одну за стены замка лишь по причине существования этих отродий. Никогда их не видела, но знала и более того — чувствовала, — не врут. — Несколько мужчин с позволения и с помощью Карла Гейзенберга, — ответила она, кивая смелее и обретая уверенность. — С позволения Карла Гейзенберга? Отныне решения принимает он, а не Матерь? — агрессивно выступила Эстер. Это произошло мгновенно и естественно, поднявшись из глубин, вырвавшись наружу словно кровь из пореза артерии. Осознание пришло лишь позже, как только собственные слова достигли слуха. Женщина тут же широко раскрыла глаза, испугавшись сказанного, пошатнувшись. Страх. Правильный ход. И механический? — Нет, что вы. Конечно, он приезжал к нам по просьбе Матери Миранды. Он преподнес несколько новых ружей и патроны для отлова отродий, — Эстер захотелось похмуриться, но она сдержалась. Шершни, пожелавшие сорваться со своих мест, почуяв тревогу соратницы, с трудом были усмирены. Ей приходилось ловить призрачный момент, их секундное желание, хватать его, а после выбрасывать. Слишком привычные секунды, незаметные, потому пролетающие быстро. Речной поток, несущийся по воле природы, в который требовалось бросить тяжелый камень и перекрыть — сложно. — Щедро, верно? — на губах появилась усмешка, выдавленная, вежливая. Жители боятся Лордов и Миранды как огня — следует придерживаться этого пути. Совсем неважно, что Карл был тем, кого Леди Димитреску ненавидела. Деревенским совсем необязательно знать об этом. Только почему отношение Альсины к Карлу текло по венам, словно эта ненависть была ее, а не чужой? — Да, правда, во время отлова у нас погибло несколько охотников. Лорд совсем недавно помогал с захоронением, — Эстер поджала губа. — Матерь милосердна, — ее медленно выворачивало наизнанку от притворства и невозможности скривиться и побороть шестиугольные пульсации. — Как и Лорд, — заключила Эстер, вновь улыбнувшись. Сопротивление, жгучее, бежавшее по венам, никак не удавалось усмирить. Леди Димитреску дала понять — ее жалеть не станут. Эстер лишь не понимала, нужна ли ей их жалость. Чего стоила ее жизнь? И кому она была нужна? Если Леди Димитреску не поможет ей с болями — разве это имело смысл? Не болело лишь в некоторые дни — все остальное время соты и тело ныли, раздражались, кровоточили, портили платья и заставляли плакать в запертой комнате. Соленое обжигало глаза, и Скарлат ничего не могла с этим поделать — невыносимо. Ей становилось тяжелее. Леди Димитреску отчаянно искала лекарство, пропадая в лаборатории. После приезда Донны она практически пропала из виду. Эстер видела ее дважды в день — на утреннем заборе крови, а после мельком идущей по замку. Альсина перестала посещать трапезы, что являлось непозволительным в ее мировоззрении. За такое она отчитывала. Теперь же нарушала правила сама и перестала следить за дочерьми, которые, однако, все же придерживались традиции. Сначала ее отсутствие принесло облегчение. Как утренняя холодная вода, в которую окунаешь лицо. И лишь позже Эстер начала ощущать нехватку, выводившую. Их последние разговоры были ей интересны. Последние разговоры с Симоной были обыденны. Ей хотелось увидеть. Не нужно об этом думать. — Где находится кладбище? Я возложу цветы от лица Леди Димитреску, — глаза женщины заблестели, а рот раскрылся в немой благодарности. На самом деле Эстер лишь хотелось хмыкнуть и сбежать. Ей совсем не нравилась эта коробка, где было негде дышать, люди, голосившие о благодарностях, и ей совсем не хотелось видеть слезы, которые скоро выступят на глазах. Совсем не от счастья, а от осознания неминуемого будущего. Впрочем, — Скарлат взглянула на их старшую дочь, — если отец будет сговорчив и жалостлив, Бела не станет ее забирать. Эстер вышла на улицу и пошла в указанном направлении, соврав о наличии цветов. Бела будет в ярости. Привычно — всегда раздражена, напряжена, сконцентрирована, боится ошибок, трагедии. На губах заиграла улыбка. Хоть когда-то она сможет погулять в одиночестве — конечно, она не скажет ничего Леди Димитреску, но нервы её дочери пощекочет. Увидит надутые губы, полоску кожи между сведенных бровей и услышит тяжелое дыхание. Плащ, данный хозяйкой, скрывал лицо. Может, сбежать? Эстер поджала губы. Она умрет быстрее, чем в замке. И что с того? Эстер узнала его сразу. — Я и не ждал, что познакомлюсь с тобой, — грубый мужской голос, насмешливый, высокомерный, был подхвачен теплым ветром. И стал еще шершавее, неразборчивее — захотелось скривиться. Ей не нравилось ни жужжание, ни шум. — Альсина прячет тебя всеми силами, — Эстер лишь хмыкнула. — Вы действительно нетерпеливы, — она сделала еще несколько шагов, но все же не решилась приближаться. Встала около соседней могилы, коснувшись шершавого креста. Совсем небогатая деревня — ни одного памятника, только деревянные и железные кресты, спаянные. — Наша встреча неизбежна. Охотники? — Уже разнюхала? — Карл продолжал копать, взглянув на Эстер лишь единожды. Спокоен, сосредоточен и совершенно не заинтересован. Глупость. Она ведь заинтересована, но старалась всеми силами это скрыть. Меньше двигаться, следить за шершнями, увлекшимися цветами на кладбище. — Мне нужны были свежие тела. — Грязная работа. Вы их убили? — нагло спросила Эстер, и Карл остановился, поднимая глаза. На его лице читалось непонимание — в морщинках между сведенных бровей. — Ваша что, чище? Я их не убивал, этих идиотов сожрали отродья, — раздраженно выпалил он, продолжив копать. Лопата врезалась в землю глухо, но легко. Свежие могилы и раскапывать легче. — Почему именно мертвые? — вновь спросила Эстер, и Гейзенберг вновь застыл с лопатой, полной земли на полотне, в руках. Еще немного, и он бы бросил эти грязные комки в неё, и Скарлат тут же напряглась — шершни зажужжали вокруг и несколько приблизились к Карлу. Тот, казалось, уловив чужое настроение, медленно вернулся к своему занятию. Насекомые приблизились к нему мгновенно, будто готовые защищать, но сразу же отступили, почуяв успокоение оппонента. — Хозяйка не отвечает своему питомцу на вопросы? — Эстер пожала плечами и подошла ближе, теперь встав перед крестом и облокотившись на него. Она почувствовала себя уверенней, когда шершни зароились рядом, создавая своим быстрым полетом туда-сюда стену между хозяйкой и Лордом. Карл явно относился к ним настороженно — он ничего не знал о её способностях и опасался. Скарлат, в целом, знала о них лишь чуть больше. — Вряд ли Матерь Миранда отвечает на Ваши, — ответила она, уставившись в землю. Гейзенберг хмыкнул. Попала? — Не боишься ходить одна? — ему явно не нравилось её общество, навязанное и совершенно невежливое, любопытное. — Убьете меня лопатой? — посмеялась она, но шутка совсем не заинтересовала Карла. — Куколка, проваливай. Твои шершни отвлекают. Хоть бы раз у нее получилось не нечто членистоногое, — Эстер усмехнулась громче положенного, и Гейзенберг вновь оторвался от копания, подняв голову. Рассматривал ее лицо несколько секунд, а после вернулся к работе. Заинтересован, точно. Скарлат явно тормозила его работу. — Да, — прошептала Эстер, вглядываясь в землю. Она бы лежала в могиле, верно? Если бы не Альсина. Земля бы была в ее ушах и рту, глаза бы высохли, а тело медленно гнило. Скарлат подавила рвотный позыв, но не отвернулась. Соты на боку заболели, и рука тут же оказалась на пульсирующем месте. Каждый раз она задавалась одним вопросом, который видела в глазах Леди Димитреску — стоило ли оно того? Или ей казалось? — Но Вам это было бы совсем не на руку, — произнесла Эстер, отпуская бок и привыкая к пульсациям. — Ты знаешь только то, что тебе говорит хозяйка. Эгоистичная, выбравшая сидеть в четырех стенах и играть в Бога, прислуживать Миранде, — Эстер похмурилась, и Гейзенберг отчего-то усмехнулся. — Я всегда выбирал свободу. Выбираю и сейчас. И мне плевать, какими жертвами она обойдется. — Эгоистично. Она считает свою жизнь свободой, — отчего-то выпалила Эстер. То ли стараясь защитить, то ли презирая Альсину за это мнение. В чем выражалась свобода? Для Карла? Для Эстер? — А ты? — Скарлат поджала губы. Она не знала, что такое свобода, но отчего-то ярко чувствовала, что та очень похожа на этот побег на кладбище. Она могла бы сказать, что ей не разрешают выходить из замка в одиночестве, что Леди Димитреску пытается своими речами заставить ее подчиняться, что ей необходимо вести себя определенным образом, чтобы выжить и не быть убитой Мирандой. Могла бы сказать, что сейчас чувствует возбуждение, льющееся по венам, от риска. Что не знает, что такое свобода. Однако слова не сорвались с языка, застряв в горле. Даже если бы она постаралась — их не выковырять. Незачем было. — Почему вы не ладите с Леди Димитреску? — слетели другие, совсем другие. — Надоедливая. Раньше ты всегда была так обходительна, вокруг да около… — вновь вредничал Гейзенберг, но смягчился. Казалось, он любил прямоту. — Мы никогда не ладили. Эксперимент, который ставила над нами Миранда… Альсина была согласна с самого начала. Я этого не выбирал. Я не жалею, однако никто не предупреждал, что приказам Миранды противиться не получится. Ты же чувствуешь, верно? Благоговение, желание подчиняться. Я хочу от этого избавиться. Не желаю быть собакой. Альсина всегда была довольна этой ролью. Впрочем, ты тоже. Она не хотела умирать. Отчего-то эта мысль пришла в голову. Исчезнуть, избавиться от болей, пропасть, но не умирать. Эстер кивнула и ушла прочь с кладбище, не попрощавшись. Шершни полетели за ней не сразу, словно убедившись, что оппонент будет заниматься своим делом и не пойдет по следам. Альсина бы сказала, что это дурной тон. Гейзенберг не отличался манерами — Скарлат говорила на его языке. Неприятный мужчина. Эстер вернулась в дом, задумчивая, и Бела вышла из комнаты через несколько минут. Меньше будет знать, больше будет спокойна. Ни к чему ей нервничать еще больше — чувствительная, сойдет с ума. Но разве Скарлат не плевать? Разве не она хотела посмотреть на ее нервозность, не хотела помучить? — Что сделали с телами отродий? — спросила тихо Эстер у женщины, надеясь, что слова достигнут только ее слуха. Однако Бела все же их услышала и тут же напряглась, устремив пронзительный взгляд на Скарлат. — Их забрал Гейзенберг. Но муж сказал, что одного удалось подстрелить, и он скрылся, ушел куда-то умирать, — теперь женщина говорила громче, чтобы в диалог вступили все присутствующие. Эстер подняла брови в разочаровании, а после перевела взгляд на хозяина дома, покрутив пальцем перед собой, призывая развить мысль. — Подстрелили на севере, несколько миль отсюда. Удрал в сторону реки, но на берегу мы его не нашли, — добавил Дорин, разводя руками. Его явно удивляли подобные расспросы, имевшие под собой неизвестную ему цель — а то, что цель была, чувствовалось слишком сильно. Бела подошла к нему, положила руку на плечо, надавила, наклоняя мужчину к себе, и что-то прошептала на ухо. Дорин нервно кивнул. — Что ты ему сказала? — спросила Эстер, как только они с Белой вышли из дома. — Чтобы он ни слова не проронил о том, что ты этим интересовалась. Ты же что-то задумала в своей шальной голове, верно? — спросила настороженно Бела, и Скарлат кивнула недоверчиво. — Догадываюсь. Поехали, — и как только они сели в повозку, та приказала. — На север, остановите около крайнего дома у леса. Река там рядом, — проговорила Бела, уже обращаясь к Эстер. Скарлат лишь кивнула в благодарность за доверие. Необычное чувство тепла растекалось в груди — ощущение поддержки? Ей нравилось. Необычное, шелковое, но слишком легко рвется. Почему Бела решила довериться? Доехали они быстро, а после прошли вдоль леса к берегу реки. — Они не любят открытую местность. Если его подстрелили, то он далеко не мог уйти — явно где-то в лесу поблизости, — произнесла Бела, осматриваясь вокруг. Они нашли тело по следам крови, царапинам на стволах и поваленным деревьям спустя несколько долгих часов, проведенных в молчании, прерываемом недовольством и рассказами Белы о прошедшей встрече. Деревня отныне должна была поставлять людей. Дочь хозяина дома останется в безопасности, когда другие молодые девушки будут отправляться в замок — конечно, не все. Необходимо было сохранять возможность деревне развиваться. Эстер подошла к телу, дурно пахнущему, уже разлагавшемуся, и заметила рану на его боку. Черная, засохшая кровь по краям, потемневшие рядом пятна. Она протянула ладонь к Беле, попросив нож. А после наклонилась к трупу, втыкая предмет в тело. Рыхло, кожа рвалась, запах усилился в разы, и Эстер подавила рвотный позыв. Она искала пулю долго, пытаясь понять, где та находилась, а как нашла, вынула и побежала к реке. Дышать и отмыть руки. — Не думаю, что обычные пули могут убить их с одного выстрела, — проговорила она уже у воды, когда Бела стояла рядом и вертела в руках металлический предмет. — С учетом того, что их привез Гейзенберг, а после забрал все тела, думаю, что они содержат что-то, упрощающее смерть существ с Каду. Даже таких. Если это так, то у Леди Димитреску будет козырь, — заключила Эстер, ощутив воодушевление. Все было так складно, умно, тонко. — Ты сама ей это доложишь, — Эстер лишь кивнула.

***

— Как ваш вечер? Альсина промолчала, лишь вздохнув. Ей даже не хотелось отвечать. Скорее всего весь день провела в этой лаборатории за записями. Эстер приподнялась на цыпочке, заглядывая в исписанные листы, где было много букв, линий и перечеркнутых слов. — От Донны нет вестей? — Пока вы отсутствовали, к ней ездила Кассандра и забрала записи, — Альсина кивнула в их сторону, сидя на стуле. Подперла ладонью висок, разглядывала устало Скарлат, которая лишь периодически отвечала взглядом. — Как раз пытаюсь их разобрать. У нее есть несколько идей насчет настоев, которые стоит попробовать. Но ее догадки лишь чуть менее туманны, чем мои. На все травы ты реагируешь не так, как мы предполагаем. — Может, стоит идти от обратного? Пробовать то, на что я буду реагировать негативно в теории? — пожала плечами Эстер. — Это не имеет смысла. Каду не инвертирует процесс. Не делает его противоположным. Он делает его сложнее. К тому же, задачу усложняют шершни. Все три составляющие: ты, Каду, шершни должны реагировать на это. — Я теряюсь в этих трех составляющих, — Леди Димитреску тяжело вздохнула. Захотелось уйти и больше не поднимать этот вопрос — у нее достаточно работы. Вряд ли ее забавляет день ото дня сидеть в лаборатории. Однако это ее проблемы — нет, ведь общие. Скарлат дрогнула. — Однако Вы остаетесь константой, — Альсина сняла очки и подняла глаза. Все сводилось к Леди Димитреску, и Эстер не могла выяснить почему. Еще более — не желала выяснять. — Ты их не принимаешь, — Альсина отвернулась и записала что-то в блокнот. Очередная мысль. Это вывело из себя за мгновение. — Словно это легко, — Альсина подошла ближе и взяла за подбородок. Пощупала пульс, а после усадила на стул, чтобы взять кровь. С утра не вышло. — Когда мы ездили с Белой в ту деревню, я разговаривала с одной из жительниц. Миранда давала распоряжение на отлов всех тварей? — Нет, но и не запрещала, — Леди Димитреску пожала плечами, вводя иглу под кожу. — Женщина сказала, что их деревне помог Карл по просьбе Матери. Предоставил ружья, патроны. Умерло несколько охотников, и он помогал их хоронить, — кратко пересказала Эстер, стараясь не вдаваться в детали. Альсина остановилась на мгновение, слушая, а после недовольно фыркнула, убирая шприц. — Это чушь. Даже если тела были закопаны, он их забрал. Гейзенберг работает с мертвечиной, — повторила Леди Димитреску в очередной раз уже всем известную информацию. В последнее время они часто обсуждали Совет, и Альсина постепенно делилась информацией о каждом участнике. Больше всего о Гейзенберге, меньше — о Матери. — Он их и забрал. Выкапывал во время… нашего разговора, — брови Альсины медленно поднялись выше. Губы поджались, а в глазах загорелся огонь недовольства, которое Эстер ранее не видела. Впервые перед взглядом янтарных ей захотелось оправдаться. Впервые она поняла, что не стоит дерзить. Впервые ей стало страшно. — Бела ничего про это не знает, — первое, что вырвалось. — Я вернулась до того, как она закончила разговаривать с Дорином в закрытой комнате. Но после она помогла найти оставшееся тело отродья, и вот, — Эстер достала из кармана пулю и отдала Альсине. — Он умер только из-за нее. Выстрел был в бок. Я уверена, что это не обычный патрон. Леди Димитреску вертела в руках металлический предмет, недовольная. Воздух был разряжен, он искрил — любое неосторожное слово, любой шаг или движение, взгляд, и случится взрыв. Скарлат чувствовала каждой клеткой тела, каждым своим шершням, которые, вопреки обычаю, даже не приближались к Альсине, напряжение и опасность. Она сжала пулю в руке, тяжело вздохнув, а после тревожно и недовольно посмотрев на Эстер. Губы все еще сильно сжаты, руки напряжены. И только сейчас Скарлат поняла, что хотела иного. Признания автономности, ума и похвалы. Она желала показать себя, доказать — зачем? — Леди Димитреску, что её не нужно поучать и следить. — О чем вы говорили с Карлом? — единственное, что спросила Альсина. — О Матери, о свободе. — Понятно, — лишь прошептала Леди Димитреску на выдохе, отворачиваясь, видимо, расстроившись и разозлившись. Усталая злость — напряженное лицо, расслабившиеся губы и задумчивый взгляд. — Ступай, я больше не буду тебя мучить сегодня. — Что вы будете делать с пулей? — зачем она продолжает разговор? Еще одна попытка добиться похвалы? Откуда взялись взлетевшие ураганом чувства в груди, требовавшие подтверждения собственной важности? Они принадлежат ей? Чьи они? — У меня нет возможности ее проверить, — Альсина нервно взмахнула руками. — Спрошу у Герцога, что он знает, попрошу помощи. Он сделает все ради этой чертовой статуи, — уставший голос, быстрые слова, длинные паузы. Почему-то уходить совсем не хотелось. Однако это было необходимо — Леди Димитреску не хотела разговаривать. Сдерживалась? — Я буду у Симоны, — сказала Эстер, и Альсины лишь усмехнулась. — Меня удивляет, как интересно ты выбираешь личностей, с которыми делишься сокровенным, — резко прозвучало в спину, заставив Скарлат остановиться, а сердце замереть. Такого тона она не слышала ни разу — полного искренней обиды, разочарования и злости. Настоящей злости — так она выглядела. Былые колкости теперь показались напускной игрой, легким раздражением. — Служанку, у которой ума меньше, чем у пробки от бутылки. И Карла Гейзенберга, зная, что он из себя представляет и что представляет для тебя. Ты совершала много глупостей, но это, Эстер, самое глупое, что ты когда-либо делала. Сердце забилось в страхе и обиде. Ни одного попадания. Ни признания автономности, ни похвалы, ни, особенно, ума. Почему органы внутри так дрожали? Чего Эстер боялась? Что она разочарует Леди Димитреску, которая выносила любую шалость и дерзость? И это ревность? Так выглядела ревность? — По крайней мере, это помогло найти пулю, — выдавила Эстер, борясь с дрожью в груди и заметавшимися мыслями. Шершни стали беспокойны и не приближались к Леди Димитреску. — Если вы так переживаете, то нет, общение с Гейзенбергом не принесло мне удовольствия. И случилось лишь с целью добыть хоть какую-то информацию, — выдохнула Эстер тихо, смотря в пол. Почему она ее успокаивала колко? Почему ей было неприятно слышать оскорбления, которые должны были уже стать привычными? Вопросы вертелись в голове, и — черт возьми! — туда же приходили ответы, которые Скарлат игнорировала всеми силами и фибрами. Нет, ей не должно было быть не все равно. — Я не… — вновь завелась Леди Димитреску и замолчала. Поднесла пальцы к переносице, потерла, сжала, а после вновь опустила руку на стол. — Да, Эстер, я переживаю. Меня жутко расстраивает, что я трачу часы на то, чтобы облегчить твое положение, а ты вместо благодарности решаешь говорить, о чем? О свободе? С Карлом Гейзенбергом! Иди к своей Симоне, пожалуйста. Мне крайне необходимо побыть одной. И Эстер вышла, поняв, что только что её сердце и разум разорвались на маленькие части, а после собрались вновь, но не так, как было, не так, как нужно. К Симоне Скарлат не пошла.

***

Дана сидела на коленях и промывала рану. — На тебе скоро не останется чистой кожи, — язвительно усмехнулась Эстер, облокотившись на стену. Голос эхом пронесся по комнате, сливаясь с журчанием воды. Служанка явно была раздраженной — на щеке красовался свежий синяк. Леди Димитреску и ее не жалела, несмотря на преданность. — Ты же это пережила, — высказалась Дана, продолжая обрабатывать рану, и Эстер сжала зубы. О её шрамах не хотелось разговаривать, как и о правоте этой служанки. Тело было испорчено сотами и метками. — Это ерунда по сравнению со смертью. — Леди Димитреску говорит, что на страхе строится дисциплина. Неужели ты сделаешь все, чтобы продолжить жить? — спросила Эстер, желая отвернуться. Преданность, которая строилась на страхе, не значила ничего. Альсина выбирала короткую, как и жизни служанок, отдачу. Они боялись всего, а люди устают. Ее преданность Миранде строилась на том же? Устают, и жизнь перестает быть дорога. Что же держит их тогда? Надежда? — Я делаю все, — коротко ответила Дана, остановившись и посмотрев снизу вверх. Ее взгляд был решительный, уверенный и злой. Почему она так злилась? Почему сегодня все на нее злились так по-новому? Во время их разговоров она пыталась быть сдержана и мила, старалась влезть под кожу. Сейчас же ей было совсем неважно. — Все зависит от нее, верно? — осторожно спросила Эстер, однако с издевкой. — Нет, многое зависит от тебя. Особенно, в последнее время. Когда ты спокойна, спокойна она, а значит, и слуги. Прослеживаешь связь? Ты же знаешь, что можешь спокойно вить из нее веревки, если перестанешь брыкаться? — быстро проговорила Дана, вкладывая слова в голову языком, вбивая гвозди глазами. — Не заметила, — буркнула Эстер надменно. — Попробуй. — Ради чего? Ради спокойствия слуг? — усмехнулась Скарлат, скрестив руки на груди. — Не знаю, Эстер, — устало произнесла Дана, вздохнув и бросив тряпку в тазик. — Не знаю, ради чего ты живешь, ради чего тебе идти на контакт, ради чего изо дня в день ты треплешь нервы Альсине, которая уже на грани из-за усталости. Я тебя не обвиняю, просто не могу понять, — заключила она, теперь смотря на собственные руки. Каждое слово злило сильнее и сильнее, гвозди начинали достигать живого и личного, проникли туда, где хранилась обида от несправедливости. Скарлат схватила Дану за горло резко и быстро, наклонившись и чуть приподняв служанку, вынудив ту встать на колени. — Может, потому что в этом замке никто не желает понимать? — прошипела она, заглядывая в карие, чувствуя, как чужие пальцы пытаются разомкнуть ладони на горле. — Как только я открыла глаза, как только я встала на ноги — первое, что я увидела — это как Леди Димитреску ушла. Я помню шум в голове, помню, как мне дали отдохнуть лишь день, а после говорили, говорили, говорили, пытаясь уместить информацию о том, кто я, в моей голове. Я помню слова «должна» и «нельзя». Кажется, они прозвучали тысячу раз. Я видела Леди Димитреску лишь несколько раз, желая поговорить. Мне казалось, почему-то казалось, что она меня вытащит из этого ада, но этого не произошло. Агрессия — единственный способ, чтобы меня оставили в покое. А после она появилась резко. Начала учить, бить по губам и спине, чтобы не говорила лишнего и держала осанку, начала забирать весь воздух из легких, прикрывая заботой. Она устала? — с ядовитой усмешкой на губах спросила Эстер. — Устала исправлять ошибку, которую сама совершила? Необязательно было проводить эксперимент. Я не буду чувствовать себя виноватой за это. Я достаточно страдаю, чтобы не чувствовать себя виноватой. А если откровенно, то даже это пытаются заставить меня сделать. Мало делать то, что велят, необходимо чувствовать то, что хотят и ожидают. Стало понятнее? — Эстер отпустила Дану, и та упала на пол. Скарлат потерла собственные запястья и пальцы, которые устали крепко сжимать чужую шею. Покосилась на кашлявшую и сидящую на полу Дану, на надпись «дрянь» на её руке — как же подходило! — Эстер, что нам нужно сделать? — спросила она хрипло, и Скарлат закрыла глаза. Внутри бушевал гнев, неоформленный, первозданный, который хотелось выплеснуть. Но ей не хотелось убивать Дану — нет. Почему ей не хотелось её убивать? Какого черта они ничего не понимала? Какого черта ей казалось, что они уже были вдвоем в этой комнате с тазиком воды? — Хватит считать меня глупой и примите меня такой, какая я есть. Оставьте меня в покое. Я готова подстраиваться, чтобы выйти к Совету. Но я хочу ощущать себя дома, если мне приходится здесь жить, — уверенно проговорила Скарлат, а после ощутила усталость. Накрывающую, уничтожающую усталость. Ей всего лишь хотелось понимания, близости и поддержки. Того тепла, растекшегося в груди, от негласного согласия Белы и удовлетворения того сосущего изнутри желания признания. И от чего-то то самое желание возникло в груди в форме одиночества, тонкого, живого и острого. У нее болело в груди или соты? Скарлат захотелось заплакать, и она покинула комнату, стараясь отдышаться. Прошла по коридору мимо спален служанок, мимо кухни, чтобы оказаться в пустом главном зале, чтобы услышать вдалеке стук каблуков. Эстер осторожно прошла к красной шторе, теперь висевшей в проходе и разделявшей главный зал и зал четырех — двери скрипели, и их все еще не смазали. По приказу хозяйки слуги повесили красный тюль. Скарлат встала позади, хватаясь рукой за толстую ткань и выглядывая. Леди Димитреску ходила из стороны в сторону, задумчивая, прислонив палец к губам и опустив взгляд. И тогда Эстер поняла, что сегодня она проиграла. Да, сегодня она подглядывала, ощущала себя виноватой и впервые за это время — ничтожной. Женщина, не находившая себе места, не так давно отступила, пытаясь выстроить шаткое доверие, а в ответ получила нечто, сравни в ее голове предательству. Как только Альсина подняла глаза, Эстер спряталась за тюль. Как сильно она ее разочаровала? И сможет ли Леди Димитреску дальше прощать ее вопиющие дерзости? И почему это было таким важным?