Шерше

Бела сидела на диване, внимательно наблюдая за стоявшей перед молодыми девушками Эстер. По приказу Альсины она медленно и верно давала Скарлат больше свободы, приобщая к делам. Нервно, страшно, однако риск стоил свеч и беспокойных быстрых покачиваний правой ноги дочери, лежавшей на левой. Леди Димитреску следила с лестницы, оценивая новых служанок, присланных из близлежащей деревни, и все движения Эстер, тонкие, отчего-то высеченные и острые, но все же сквозившие нежностью. Она рассказывала об обязанностях строго, держа спину ровно и гордо поднимая подбородок — когда дело касалась прислуги, Скарлат в одно мгновение вспоминала все уроки по этикету, окрашивая манеры самовлюбленностью. Альсине нравилось. Нравилось, как она откидывает волосы назад театрально, как касается кончиком пальца чужого подбородка, поднимая голову, как расправляет юбку платья и медленно ходит вокруг служанок. Нравилось, что её голос теперь был уверенным и поставленным, легко менялся от строгости к нежности, переливаясь приятной слуху песней. Нравилось, что она выглядела статно и опасно, самодостаточно и свободно. — Правила незыблемы, и их нарушение грозит наказанием, — продолжала Эстер, и Альсина наклонилась вперед, устраивая локти на перилах. Её мало волновали новые служанки, которых она быстро окинула взглядом — разные, обычные, дрожавшие. Глаза впивались лишь в стройную высокую фигуру, ласково продолжившую фразу. — Не стоит проверять наше терпение — поверьте, оно не выдержит. Эстер была великолепной. Точной, четкой, совсем не потерянной, от чего в животе заныло. В моменты, когда та проявляла уверенность и твердость, вихри поднимались в груди, посылая ветра в каждую часть тела. Развеивали мысли, заставляли пальцы подрагивать; только порывы быль столь сильными и свежими, что дыхание перехватывало. Воздуха не хватало, а ветра собирались в смерч в районе солнечного сплетения. — Без разрешения не говорить, не беспокоить, не гулять по замку вне прикрепленных за вами комнат, не сплетничать, не… — слова слетали с языка заученным текстом, проникшим обитателям замка под кожу. Она использовала фразы Альсины и Белы, слово в слово, заученные, механические, однако в них было вложено слишком много громкости, контраста, яркости, чтобы быть бездушными. Эстер становилась частью замка, врастала в него всем своим существом, пусть и брыкаясь. Теперь у нее была открыта эта возможность — замок принимал ее, и теперь выбор быть принятой или нет был за ней. Чеканка продолжалась, пока Дана не подошла сзади, пока не встала рядом, вздыхая. — Она справляется, — прошептала служанка, наблюдая за Эстер. В её голосе не было ни гордости, ни зависти. Констатация сухого факта и только. — Стоило лишь подождать, — так же тихо проговорила Леди Димитреску, чью грудь разрывало от гордости и желания. — Терпение, Дана, часто окупается, — а Эстер учила её терпению и смирению, как никто другой. Давно забытые качества, от которых Альсина отказалась, как только её мать потеряла над ней власть, как только в жизни появилась Родика со сладкими речами и буйным характером, желавшая получать все и сразу, поглотить каждый момент жизни, впиться в него зубами и никогда не отпускать. — Нас ждет еще много, — прошептала самой себе Альсина, надеясь, что не ошибалась. Эстер с каждым днем становилась решительнее и спокойнее. Альсина прослеживала это в движениях, ставших более плавными и менее резкими — хищный зверек постепенно становился ручным. Это таилось в голосе, чаще звучавшим ровно и холодно. Крылось в глазах, теперь измученных от болей и часто уставших. Скарлат стала лучше управлять шершнями, теперь реже выдававшими ее эмоции. Нет, она не превращалась в безэмоциональное существо, бродившее по замку. Взрывы характера, яркие, эффектные, все так же ослепляли Альсину, заставляя закрывать глаза. Теперь она закрывала их чаще, повторяя лишь одно: принятие. Зубы скрепели, нутро рвало на части, пока Эстер не расслаблялась и не улыбалась кончиком губ, и тогда каждая мышца расслаблялась, каждая клетка наполнялась покоем и шептала благодарности терпению. Да, это определенно имело свои плоды. Не так давно Скарлат отдала на изучение несколько живых шершней, сдавшись. Принятие выстраивало доверие лучше, чем любые разговоры и игры в карты. Первым делом Леди Димитреску попросила продемонстрировать способности шершней к защите и атаке, выбрав жертвой одну из служанок. Та, искусанная, умерла мучительно, однако быстро. Позже следовало сделать противоядие на случай, если яд распространяется и на бессмертных существ, преобразованных с помощью Каду. Задача была записана и отложена до лучших времен. Сами же шершни были крупными, быстрыми и выносливыми. Их особенностью так же являлись крылья с фиолетовыми прожилками — явно влияние Каду. Шершни были полностью продуктом субстанции, сохранив от реального вида повадки и цикл жизни. Их привлекало мясо, кровь и нектар — симбиоз человеческого, очевидно, доставшегося от Эстер, и искусственного. Скарлат же чаще всего питалась обычной едой, хотя и вино с кровью усваивалось прекрасно. Вырезать соту с плеча для изучения она дала не сразу. При первой и единственной просьбе фыркнула, встала и вышла из лаборатории, проклиная эксперимент, постоянное наблюдение и исследование, собственную судьбу и, конечно, Леди Димитреску в первую очередь. Эти взрывы становились привычными, и теперь Альсина лишь хотела смеяться — знала, что Скарлат вернется. И та пришла чуть позже, вновь измученная болями, и позволила надрезать плечо. Когда скальпель оказался около плеча, Эстер схватила чужую свободную руку и с мольбой заглянула в глаза — Леди Димитрсеку могла поклясться, что если бы та попросила в тот момент прекратить, она бы бросила все попытки. Ей не хотелось делать больно. Однако прозвучало лишь тихое: прошу, быстро и осторожно. Продолжила держать руку и крепко сжала зубы, взвыла, но вытерпела. Пришлось убрать слезу с ее щеки. Альсина пришла к выводу, что соты были второй нервной системой. Они врастали в кожу тонкими нитями, соединяясь друг с другом, уходя ими в тело. Нервная система возбуждалась, следовательно, провоцировала боли — причина так и не была устранена, однако, теперь было проще убрать симптом. Донна предложила попробовать настой из валерианы, душицы и пустырника. Конечно, необходимого эффекта не последовало, и Альсине захотелось закончиться в тот же миг, пока в голову не пришла мысль. Им нужно было попробовать элемент из среды Каду, добавив его в настой — Мегамицелий использовать не хотелось. Миранда, давшая переписать свои старые заметки в незапамятные времена, упоминала нулевой штамм, не имевший свойств подчинения, но уже обрётший грибковую структуру. Вывести его не составило труда — все компоненты были под рукой. Некоторые были собраны в лесу Даниэлой, другие — предоставлялись Матерью. Так всегда происходило в изучении — то, что раньше казалось невозможным, однажды становится лишь этапом и частью жизни, практически незаметным. Экстракт нулевого штамма с настоем Донны помог. Он значительно облегчал боли, однако не снимал их полностью. И тогда Альсина давала Эстер бокал вина. — Надеюсь, хорошего, — буркнула Дана, и Леди Димистреску сдержалась, чтобы не закатить глаза. Она отвернулась от Эстер нехотя, задерживая на ней взгляд настолько, насколько возможно. А после, касаясь невесомо, положила ладонь Дане на плечо, уводя ее дальше от лестницы — туда, где не было вездесущих шершней Эстер. Теперь Альсина следила за ними с особой осторожностью перед любыми разговорами с Даной, которые не были предназначены для ушей Скарлат. — Что говорит Симона? — спросила Леди Димитреску у Даны, которая только что вернулась из подвала. — Что касается их разговоров, Симона стала скрытнее. Говорит обтекаемо, увиливает — в последнее время они обсуждали мораль, свободу, парфюм и несколько книг, прочитанных Эстер, — Альсина фыркнула, все не понимая, что путного могла дать Симона. Её мысли вряд ли были столь интересными — именно поэтому Эстер в последнее время стала чаще разговаривать с Леди Димитреску. — О Вас она говорит с осторожностью, однако Симона отмечает определенный интерес. Но все же Эстер высказывает недоверие, называя ваши отношения сотрудничеством. — Ей гордость и обида не позволят назвать это иначе, — устало сказала Альсина, прекрасно понимая, что путь к иному вряд ли будет легким. Слишком глубоко эти два чувства вросли в чужое тело. Более того, Скарлат не обязана была прощать. Она отпускала, перебарывала нежелание сотрудничать и желание дерзить, однако не прощала — чувствовалось. — Но Симона стала говорить о заторможенности. Эстер во время разговоров может отключаться, падать в мысли, а после возвращаться в реальный мир, — пожала плечами Дана. — Не замечала за ней проблем с концентрацией. — Потому что их нет, — добавила Альсина, отметая эту информацию и считая ее чушью. Эстер ни разу при их взаимодействии не вела себя так же, не показывала никаких проблем ни с физиологическим, ни с психическим. И если бы она заметила даже малейшее изменение в себе, то в сложившихся обстоятельствах сразу бы пришла с новой информацией. — Что Симона скрывает? — Я могу только предположить, но Вам это не понравится, — медленно проговорила Дана, давая возможность Альсине отрегаировать — та лишь подняла брови, требуя продолжить. — Возможно, у кого-то из них есть определенные… ощущения. — Ощущения? — на выдохе и саркастично выдала Альсина, тут же зашипев и отвернувшись. — Леди Димитреску, — вздохнула устало Дана, и Альсина дернулась, от чего служанка закрыла глаза, но не пошевелилась. Ей в последнее время слишком часто доставалось — появились новые рефлексы. — Я лишь предполагаю. Эстер еще… — Еще не пришла в полную норму после эксперимента, чтобы иметь подобные чувства. Хватит заниматься успокаивающими практиками, Дана. Это невыносимо раздражает. Удивительно, что ты нравишься моей дочери, — злостно прошептала она, и служанка лишь закусила губу, опуская глаза. В последнее время Альсина стала чаще на нее срываться, а их взаимоотношения медленно, но верно трескались. Она винила её в случившимся и вымещала злость, как могла. Кассандра, которая явно питала некоторые эмоции к этой девчонке, старалась не попадаться матери на глаза. — Если Вас интересует, то Вита спрашивала, можно ли ей расширить обязанности и убирать Ваши покои. Я отказала. Если желаете видеть меня реже, я могу отдать распоряжение, и… — Хватит. Не нужна мне эта девчонка в моих покоях, это ясно? Меня устраивает, как ты выполняешь свою работу, — Дана лишь кивнула, медленно успокаиваясь. Вот и пробел — ни один человек не способен выдерживать столько давления. Дана постепенно сдавалась, теряя уверенность — стержень истончался с каждым недопониманием, ударом и перепалкой. Леди Димитреску ломала ее медленно и с удовольствием, желая наиграться — обе прекрасно понимали, что это было заслуженным. И все же Альсина впервые испытала к ней жалость. Хрупкая, невысокая, ранее подвергшаяся влиянию Гейзенберга — о, она была уверена, — теперь же старавшаяся замолить ошибку, терпевшая, тащившая на себя роль личной и главной служанки, и маленькой шпионки. Ее семья всегда была под угрозой, о чем Леди Димитреску не уставала напоминать. Пришлось задушить это чувство на корню, не дав ему развития — этого не хватало. — Отдохни завтра. Один день. Пусть Вита тебя заменит, посмотрю на её способности, — произнесла Альсина, взмахнув рукой. Им нужен перерыв — им действительно лучше один день побыть порознь. Дана была полезной, несмотря на то что стала ходячим напоминанием о произошедшем. Без ее помощи, самоотдачи вряд ли бы Леди Димитреску справлялась так же легко — легко ли? Послышался шлепок и вскрик. Альсина широко раскрыла глаза с застывшим в них вопросом, а после прошла к небольшому балкону на втором этаже. — Неверный вопрос, — прошипела Эстер, и Леди Димитреску повернулась к Дане. — Да, нас ожидает хорошее, — театрально похмурила брови она, а после усмехнулась. Дана лишь вздохнула.

***

В Вите, кроме ярко рыжих волос, не было ничего примечательного. Альсина поднимала на нее взгляд, наблюдая за тем, как та перебирала ее вещи. Ее способности не были уникальными, а движения не отдавали ни элегантностью, ни неуклюжестью. В них не таилось остроты и нежности, только выученная аккуратность и механическая мягкость. Как только та ощущала чужой взгляд, то щеки краснели, а старательность усиливалась. Она пыталась казаться той, кем не являлась — менять движения и делать их плавнее, что смотрелось наигранно и бездушно. В эти моменты Леди Димитреску возвращала глаза к старым записям Миранды в ее руках. О чем она думала, так тщательно убирая эти ткани? Миранда писала о выводе Мегамицелия и Каду. Альсина читала эти заметки сотни раз и каждый находила для себя новую информацию — сейчас они казались особенно важными. Она отмечала каждую деталь, которая могла бы быть важной — влияние каждого штамма на организм, структура Каду, влияние на них различных экстрактов, взаимодействие с кровью — последнее интересовало особенно. Альсина вновь подняла глаза. — Извините, Леди Димитреску, — отчего-то прозвучали слова, разорвав тишину, — я стараюсь аккуратно. — Я вижу, — медленно и низко проговорила Альсина, похмурившись — скорее всего это прозвучало со строгим недоумением. Неужели Виту смущали ее взгляды, видимо, оценивающие? Чужие оправдания не показались ни приятными, ни наивными — скорее неуместными и ненужными. — Вас устраивает, если ткани разложены так? — она уже забыла, что значит, когда спрашивают, а не знают, когда сомневаются. — Главное — разложи их. Дана переделает позже, если меня что-то не устроит, — фыркнула она, вновь возвращаясь к заметкам. Ей следовало перестать отвлекаться — и последним для волнения и мыслей был способ того, как разложены ткани. Это осталось в прошлом, во временах до эксперимента над Эстер — не ложь, если назвать их счастливыми и беззаботными. Однако отчего-то Вита не могла унять своего интереса. — Я лишь хотела… — Вот именно, Вита — слишком многого, — та тут же опустила глаза и замерла. Столь явная реакция заставила задуматься — видимо, Альсине не казалось. Молодая девушка испытывала искренний интерес к ее фигуре и восприняла фразу совсем не так, как следовало. Губы Леди Димитреску раскрылись в многозначительном о. Ей не было это интересно — девушки периодически не могли бороться с собственными эмоциями, влюбляясь, но это всегда было смешным или обременительным, иногда — полезным. Их чувства окрашивали поведение, делая их неуклюжими, глупыми и услужливыми. Эстер всегда была иной — она состояла из искрящейся преданности и желания раствориться, отдать всю себя по частям не только по причине, что это принесет удовольствие обитателям замка, но и потому, что в этом был смысл ее жизни. Тогда был. Альсина считала его унизительным и жалким, чистым и прекрасным, определенно, единственным в своем роде. А если Каду не принимает ее кровь? Альсина вновь вернулась к записям.

***

Леди Димитреску смотрела на клавиши рояля, которые недавно издавали нежные звуки, складывавшиеся в мелодию. Дочери покинули оперный зал, и в нем повисло одиночество, тонкое, тихое и тоскливое. — Я слышала, как Вы играли. Красиво, — произнесла Эстер, выходя из-за угла около дверного проема и медленно проходя к роялю. Она кралась осторожно и тихо, как кошка, готовая броситься на добычу. Голос эхом раздался по оперному залу, и зазвучал со всех сторон, окутывая. Скарлат встала рядом и неуверенно положила пальцы на клавиши, хмурясь. Альсина лишь губами прошептала: не думай, пожалуйста. Она знала эти ноты, и сердце забилось в груди глухо и сильно, заставляя замереть то ли в нетерпении, то ли в желании отсрочить момент. Эстер, не думай — и та повиновалась, словно прочтя мысли. Несколько нот было рождено роялем, вылетели из-под пальцев, до боли знакомые, до безумия близкие. Они учили эту мелодию вместе. Эстер, задумавшись, отдалилась, заправив пряди волос за уши и отворачиваясь. Альсина прошептала фразу вновь, теперь обращаясь к себе. Хватит думать. Эстер же, направляясь к сцене, напевала их музыку громче и громче, когда, поднявшись по ступенькам, взяла в руки красный тюль, когда накинула его край на свои плечи, словно мантию, и прекратила, звонко засмеявшись. — Дурачество, — улыбнулась Альсина, стараясь усмирить разбушевавшиеся мысли и быстрые удары сердца, гнавшие кровь к щекам. Эстер ведь помнила неосознанно, точно помнила — в этом не стоило сомневаться. Только поверить в это было так же сложно, как оставлять царапины на камнях ногтями. И так же легко, как нырнуть в теплую воду. — Вы слишком серьезны, — пожала плечами Скарлат и поправила одеяние, красуясь. — Высокопарная музыка, постоянное чтение и изучение, конфликты с Советом и… мной украли у Вас способность улыбаться. Что Вас смешит? — глаза широко раскрыты, тюль постепенно сползал с ее плеч, и та ему не мешала. Повисла тишина — вопрос застал врасплох. Эстер, её всегда смешила Эстер. — Ты, — к черту ложь. Скарлат замерла, перестав улыбаться и вглядываясь с опаской в чужое лицо. А после быстро опустила глаза, поджав губы и снимая обувь, затем она села на сцену, свесив ноги. Перемена настроения отдавала трагичностью и неловкостью — их взаимоотношения все еще не сквозили искренним доверием и теплой открытостью. Фраза явно была лишней, чересчур откровенной, выбившей из колеи. — Давайте повторим, что я должна говорить Совету, — перевела тему Скарлат, вновь уставившись на Леди Димитреску. — Ты слишком переживаешь, мы обсуждали это уже десятки раз, — тяжело вздохнула Альсина, рассматривая разрез на юбке платья, открывавший острые колени. Эстер поджала губы, сдержав выдох. Они действительно проговаривали каждый вечер по ее желанию всю информацию, которое следовало говорить Миранде и Лордам, однако Скарлат продолжала настаивать на повторении, явно волнуясь. — Нам не нужно, чтобы ты нервничала. — Все слова должны подружиться с моей головой, чтобы я перестала нервничать, — фыркнула она. — Не думала, что мне не будет плевать. Раньше я не переживала, — Альсина похмурилась. Она не стала допрашивать, однако могла лишь догадываться, что эмоциональный спектр расширялся по мере прохождения дней. Однако, действительно, Скарлат переживала сильнее нее, видевшей, как та запомнила каждое слово и каждый нюанс. Неужели беспокоилась за собственную жизнь? Наконец-то. — Ни слова о болях, никакого упоминания, что тебя мучает бессонница — говоришь лишь то, что можешь не спать несколько дней и выставляешь это преимуществом, а не недостатком, — решила вновь повторить Альсина самые тонкие темы. — Скажешь о влиянии яда шершней, насколько он смертоносен. О влиянии на бессмертных сообщишь, что нам требуется подопытное существо, выдержавшее эксперимент, над чем мы и работаем. Спросят, чем питаешься — скажешь, что исключительно кровью и мясом, как мы, хотя в качестве деликатеса можешь употреблять обычную пищу. Мы должны исключить любые пробелы, которые могут всплыть — и намека не должно быть, что количество клеток Каду в твоем организме нестабильно, — Альсина в очередной раз сделала акцент на самом главном. Эстер не должна была показать ни единой уязвимой точки, чтобы не дать эту информацию в руки Карлу Гейзенбергу и Матери. — Регенерация в норме. Перед собранием я введу тебе клетки Каду, если в крови окажется их недостаточно — на случай, если Миранда или Карл захотят проверить, — это было риском, однако, оправданным. Неделю назад они практиковали этот способ осторожно и с опаской, решив проверить, сможет ли это избавить от легких болей. Они лишь усилились, и Альсина сделала вывод, что организм борется с клетками, как с вирусом, при их увеличении. Однако это ускорило регенерацию, несмотря на побочный эффект. И все же сейчас в их инструментарии были вино и настой, которые могли облегчить ситуацию. Организм боролся сам с собой, не желая принимать экспериментальную часть, но и без неё жить он не мог — оставалось лишь понять, какое количество клеток Каду необходимо для поддержания жизни без болей и держать их на одном уровне. Или же помочь организму войти с ними в симбиоз. Альсина сомневалась, какой путь был более стоящим. Ей хотелось выбрать второй — более сложный, но все же с понятным результатом: гарантированное бессмертие, регенерация и жизнь. Первый же вариант был нестабильным, и все же был более человеческим. Влияли ли клетки на эмоциональный спектр? Чего бы хотела Эстер? — Донна лишних вопросов задавать не будет. Только те, которые мы обсуждали, — добавила Альсина, прервавшись от размышлений. — Если Карл… — начала Скарлат, особенно переживая из-за Лорда. — Если Карл будет задавать неудобные вопросы, можешь игнорировать, — Альсина прекрасно знала, что это было самым правильным выбором. — Пока Матерь не скажет ответить. Ты должна показать полную преданность и уважение — делаешь все только с ее разрешения, — Эстер тяжело вздохнула, падая на сцену, ложась на спину и расставляя руки. — Вдруг мы что-то не учли? — тревожность. Альсина встала из-за рояля и медленно прошла к сцене, присаживаясь рядом с распластанной по дереву фигурой. Скарлат повернула голову и взглянула встревоженными глазами. Шершни ползали по ее телу, словно пытаясь успокоить хозяйку. — Эстер, девочка, ты уже не та, которой была при пробуждении, — ей невыносимо хотелось погладить Эстер по голове, утешить, однако руки так и остались сложенными на коленях. Близости тел было достаточно. — Главное, умерь остроту, в остальном, я уверена, ты найдешь, что сказать, — и это было правдой. И все же следующая фраза никак не желала слетать с языка, болью зациклившись. — Единственное — если ты потеряешься, выдохни, но не смотри на меня. Я буду рядом и помогу, если это потребуется. Но тебе не стоит и намека давать, насколько усердно мы готовились к встрече. Это вызовет лишние сомнения. Что будет, если она коснется? Ей хотелось коснуться. Нужно было начинать касаться. Альсина положила руку на колено, ощутив нежную кожу под ладонью и остроту. Эстер приподнялась на локтях, вопросительно взглянув, словно спрашивая: что? Перевела взгляд на чужую руку, а поняв, что ответа не будет, опустилась обратно. Ногу не отдернула, и сама не дрогнула — Альсина не знала, можно ли назвать это успехом. — Как вы познакомились с Матерью? — вдруг перевела тему Скарлат, и Леди Димитреску подняла устало встала со сцены и вновь вернулась к роялю. В одном она была уверена — Скарлат на неё не рассчитывала и, казалось, исключительно по этой причине постоянно требовала повторения материала. — Это было за год до эксперимента надо мной, — проговорила Альсина, устраивась удобно на маленьком диване. Скарлат поднялась на локтях с интересом — ей нравились истории. — У меня была болезнь крови, и в последние годы мне становилось лишь хуже. Я знала, что долго не проживу. В то время я боялась смерти — чужой, своей. Миранда предлагала жизнь. Матерь тогда сотрудничала с одной из больниц в Бухаресте. Темные времена. В тот год они ругались с Родикой как никогда. Розетти была против любого общения с Мирандой и высказывала сомнения в отношении её целей и мотивов, называя её высокомерной и лживой, занимавшейся слишком непрозрачной деятельностью, желавшей подняться выше Бога — Альсина усмехнулась. Она была права. Всегда была. Родика говорила, что это не жизнь — прислуживать другому за возможность дышать. Она предлагала уехать во Францию и искать других врачей, ее муж был готов помочь, однако Миранда предлагала вариант с очевидным исходом (по крайней мере, та так уверяла), когда Родика — лишь возможность. Чуть позже Альсина поняла, что и Миранда так же предлагала шанс — то было ложью, которой посчастливилось стать правдой. А еще Альсина знала, что если умрет, то Розетти этого не переживет. К этому она была не готова. — Вы знали, на что соглашались? — уточнила Эстер, казалось, подумав о своем. — Да, — полуправда. — А я? Альсина промолчала. Ей вновь было нечего сказать — в последнее время это стало происходить слишком часто. Сказать, что Эстер была против? Если бы она сейчас, её Эстер, узнала, что с ней происходит, сыпались бы проклятья из-за мучений? Была бы благодарность за возможность жить дальше и рядом? Было бы прощение или все существование стало бы наказанием для обеих? Нет, Скарлат не знала, на что соглашалась, потому что согласия получено не было. Альсина отмахивалась от этих мыслей лишь по одной причине — ей не хотелось признавать, что она сделала хуже. Готова ли была бы Эстер терпеть эти боли ради неё? Тем не менее, сейчас она терпела их ради себя — и это было тем, почему эксперимент себя оправдывал. Оправдывал все возможные проклятья, мучения, недовольства и боль. Хотя бы сейчас, хотя бы без памяти, пусть и мучительно, но Скарлат стала способна жить для себя, а не ради, быть собой, а не тенью, иметь мнение, а не воззрение. Несмотря на то, что теперь это могло идти вразрез с Альсиной и замком, это определенно было к лицу Эстер. Придало твердости взгляду, четкости движениям, уверенности характеру. Только Леди Димитреску, любуясь, никак не могла забыть щенячьих глаз и повадок, покоривших в том числе, искренних и чистых. — Вы же знаете, что каждый раз, когда замолкаете, даете ответ на вопрос, верно? — Эстер свела брови, спокойно опуская голову. Её взрывы становились все более редкими, а самообладание проявлялось все больше. И, казалось, она начала ценить все былые уроки в ретроспективе — держала ровно спину, стала стучаться и проявлять уважение, не убивая в себе желание к шалостям. — Я не могу ответить за тебя, — лишь произнесла Альсина, отворачиваясь вновь к роялю. Она перевернула страницу нотной тетради, и музыка полилась из-под пальцев тонкой красивой мелодией, ласкавшей слух. — Я думала, Вы всегда знаете лучше, — отдалось сзади недовольное и тихое, едва проходящее сквозь мелодию. Леди Димитреску заиграла ярче и громче, желая заткнуть чужое раздражение и свое собственное. Терпение, принятие. — Вита теперь прислуживает Вам? — неожиданно спросила она, оказавшись рядом. Пальцы остановились над клавишами. — Почему интересует? — уточнила Альсина, медленно переводя взгляд на Эстер, водившую пальцем по орнаменту рояля. Черт возьми, та сама не знала, почему интересовалась. — Мне нужно знать, каких служанок следует избегать, — ложь. Она не умела врать ни до эксперимента, не научилась и сейчас — ее выдавала наигранная трогательность в голосе, поднятые брови и наглый взгляд, совершенно несовместимые вещи, смотревшиеся так органично. — Нет, сегодня я позволила Дане отдохнуть, — решила ответить Альсина, не желая ловить Эстер. Нет, ей требовалось дать свободы, позволить верить в свою ложь. Иначе последует злость и очередной протест, лишь разжигавший возмущение и несогласие, подсознательные. Или уже сознательные? Эстер буркнула что-то вроде «понятно», а после вздохнула, поджимая губы. Она мялась театрально, убирая пряди волос за уши, продолжая рисовать пальцем на музыкальном инструменте. — Я не пользуюсь ее маслами, Эстер, если ты боишься спросить, — посмеялась Альсина. Эстер тут же выпрямилась и быстро вдохнула, широко раскрывая глаза — нет, сдержаться не вышло у обеих. Ловушка — зверь. Скарлат взмахнула волосами, а после лишь усмехнулась. — У служанок не должно быть привилегий — это приведет к распрям. Предпочитаю знать, кто и что трогает. Да и подпускать близко кого попало… — Эстер, — Альсина засмеялась искренне и заливисто, от чего Скарлат тут же нахмурилась. — Не тебе говорить о «кого попало», дорогая. — Верно, — она закрыла крышку рояля громко и нагло, желая раззадорить и показать недовольство. Альсина лишь успела убрать руки. — Все время забываю, что мне приходится подпускать Вас, — враждебный тон и взгляд, которые тут же укололи. Альсина вздохнула, а после открыла крышку, не желая продолжать спор. Черт возьми, чего ей это стоило! В груди бурлило и горело, ветры вновь набирали силу и ломали преграды на пути — счастье, спокойствие, уверенность и терпение. Каждое по очереди гнулось к земле, а после не выдерживало. Эстер отдалилась, заметив, что ответа не последует, а после выдохнула, качая головой и на мгновение хватаясь за лоб. — Я не хотела, — прозвучало шепотом. — Я надеюсь, — и ветры стихли. — Поиграть тебе?