Шерше

И теперь Альсина занервничала. Так сильно, что впервые испытывала мелкую противную внутреннюю дрожь — отвратительно. Она всегда считала волнение слабостью, теперь же становилась слабой сама. Тошнота от самой себя смешивалась с необычайно сильным переживанием за Эстер, шедшей рядом с прямой спиной и кусавшей губы — как долго она этого не делала. Она тревожилась не меньше и так же отчаянно скрывала. Уважение и гордость потекли по венам. Она справится. Они обе справятся. Альсина не смогла сдержаться — иногда дотрагивалась до плеча Эстер, направляя её по дороге к большому зданию, где собирались Лорды. Эти касания успокаивали, заставляли ощутить близость, которой больше не существовало. Шершни были, на удивление, спокойны — летали вокруг, иногда садясь на плечи Альсины. И та была к ним благосклонна: не сгоняла, не морщилась, позволяла ползать по телу, успокаиваться запахом нового парфюма. Он ей нравился — действительно. Аромат, сделанный Эстер специально для неё. Поступок, который был присущ её сущности, истинному нутру, однажды отдававшему и дарившему без остатка. Скарлат думала о ней. Она могла сделать парфюм, который игнорировали бы шершни, чтобы не ощущать Альсину — Эстер всегда дергалась, как только насекомые касались чужой кожи. Однако шершни все так же находились рядом, сидели около ключиц, не желая слезать. И у каждого парфюма должна была быть своя история, верно? Когда-то давно ей говорила об этом близкая подруга, оставленная в прошлой жизни. — Удачи, дорогая, — произнесла Альсина перед дверью, и Эстер лишь кивнула, покосившись на чужие руки, сжавшие плечи. Ей вряд ли нравились частые касания, врывавшиеся в личное пространство, яро оберегаемое. — Вы нервничаете, и я начинаю волноваться больше, — спокойно проговорила она шепотом. — Прекратите, — теперь послышалось шипение, злое, уверенное и совершенно выведшее из себя. Замеченная чужой интуицией слабость тут же стала еще более отвратительной. — Приказываешь? Меньше дерзости — не забывайся и иди вперед, — Альсина подтолкнула ее за плечи, убирая руки и хмурясь. Эстер закатила глаза, но все же повиновалась. Она шла впереди, тонкая одинокая фигура, державшаяся спокойно и уверенно, и первой вошла в зал для встреч, если его можно было так назвать. Это было старое темное помещение, которое никто не стал облагораживать. Поставили несколько скамеек и на этом остановились — Альсина всегда находила его безвкусным, омерзительным и совершенно неподходящим для дела, в которое свято верила Матерь. Эстер шла к Миранде, стоявшей в центре и склонившей вбок голову, рассматривавшей. Она была без привычной ей маски, будто сразу же разрушая стену между ней и Скарлат. — Добрый день, — Эстер склонила голову, встав в центре. Альсина заняла место у стены, разместившись в тени и кивнув Миранде. Ей совершенно не хотелось сидеть на собственном месте, на виду — впервые она боялась, что не сможет сдержать эмоций. Что разомкнет губы, поведет бровью или наклонит голову, когда не следует, когда Матерь заметит любое микродвижение. Последнее, что было необходимо — подставлять Эстер, которая желала справиться. Карл Гейзенберг сидел на своей лавке в углу, поставив локти на колени и упершись подбородком в ладони. Его глаза были скрыты темными очками в тонкой оправе, однако он медленно поворачивал голову вслед шагавшей Эстер, следил пристально, словно желая броситься. Карл ударял носком ботинка по полу в нетерпении, и Леди Димитреску захотела закатить глаза — без его комментариев не обойдется. Слева от Альсина сидела Донна на коленях с Энджи, которая тут же спрыгнула с них и подбежала к Эстер, делая вокруг неё кружок, смеясь и побежав обратно к хозяйке, вновь запрыгнув на колени. Неугомонная кукла. Беневиенто же сидела неподвижно, как и всегда скрыв лицо вуалью. Они все прятались — Альсина же надела шляпу. Миранда подозвала Эстер к себе ближе, и та повиновалась — подошла уверенно и смело, все еще опустив голову. Матерь коснулась пальцем ее подбородка, поднимая, и Альсина крепко сомкнула губы. Прикосновение было осторожным и нежным, на мгновение заставило нервничать и испытать укол ревности. Это принадлежало только ей — не Миранде. — Имя, — приказала она громко, и тонкий умиротворявший голос рекой разлился по старому помещению, полуразрушенному и темному. — Эстер Скарлат, — невозмутимый и ровный тон, тот, который необходим. Тот, с которым она никогда не разговаривала с Леди Димитреску — и, боже, впервые её хотелось за это благодарить. Слишком равнодушный и безжизненный. — Расскажи о себе, — попросила Миранда. Она всегда, сколько Альсина её помнила, говорила с умиротворением, и с каждым годом это хладнокровие лишь набирало свою силу. Она слишком редко показывала свой гнев, чаще лишь повышая голос. Её интерес всегда был опасным и острым, целеустремленным и не знавшим преград. Миранда, еще при работе в Бухаресте, шла по головам равнодушно, преследуя единственную цель — вернуть свою дочь. Она рассказала о своих целях спустя несколько месяцев после знакомства, и Альсина ощутила её боль. В то время Леди Димитреску ощущала благоговение, текшее по венам, не в силах ему сопротивляться, принимая. В тот период она потеряла Родику, появившуюся позже в письмах — у нее никогда не получалось не замаливать вину. У нее не получалось жить без. Возможно, останься та рядом, все было бы совсем иначе — получилось бы бороться с желанием подчиняться, как это произошло под влиянием Эстер, получилось бы жить в замке вместе, конечно, из которого Розетти бы периодически сбегала. Благоговение ушло. Испарилось, когда Эстер заняла все мысли, проникла под кожу, по венам пробежала прямиком к сердцу, чтобы там остаться, залечить его и лечь калачиком. Она брыкалась во сне, она спала, но Альсина знала, что как только та проснется, то сожмет её сердце в своих ладонях — раздавит ли? В какой момент отношение Альсины так поменялось? Когда это произошло? — Шершни наносят смертоносные укусы, жертва умирает за считанные минуты, если их достаточно. При малом количестве смерть мучительна и медленна. Связь с шершнями сильная и стабильная, позволяющая управлять ими. А также регенерация, способность не спать несколько суток и улучшенная реакция, — говорила Эстер заученные фразы, повторенные в обществе Альсины множество раз. И постепенно напряжение уходило — Эстер держалась отлично, не подавая признаков волнения. Шершни не летали, мягко ползая по ее телу или же сидя неподвижно. Один из них остался сидеть на плече Альсины, не в силах оторваться от её запаха. Она надеялась, что Скарлат это не отвлекало, когда Леди Димитреску льстило. — В чем выражается связь? — уточнила Миранда, но вопрос не был сложным. Проговаривали. — Они могут отдаляться на неопределенное расстояние, я вижу, слышу и чувствую все, что ощущают они. Это появляется знанием в моей голове, — чистая правда, которой Эстер теперь гордилась. Она постепенно использовала шершней, как собственных маленьких шпионов, залетавших в самые неподходящие моменты. Чаще всего они выдавали себя неконтролируемым жужжанием, противным и громким. И все же Эстер начала лучше разделять свои воспоминания, свое видение от опыта насекомых, посылавших картинки перед глазами, чувства — в тело, знания — в голову. Правда, недавно она начала жаловаться на сны. — Значит, прекрасна в слежке. Регенерация быстрая? — вновь уточняющие вопросы, к которым они были готовы. Альсина расслабилась и касалась пальцами губ, накрыв их и наблюдая равнодушно. Интерес скрывала — ловила на себе взгляды Гейзенберга, пытавшегося поймать хотя бы одну эмоцию во тьме и в хладнокровности. И все же весь этот разговор казался постановочным фарсом, претенциозным и ненастоящим, который лишь щекотал нервы. Ей показалось, что все в зале играли в одну и ту же игру, и каждый заучил правила, свои реплики, теперь выдавая их, неестественных. — Мгновенная, — Миранда проверять не стала, поверив на слово. Хотя Гейзенберг вертел в руках нож, словно готовый кинуться к Эстер, порезать ей руку и посмотреть, являлись ли слова ложью — у него бы не вышло. Клетки Каду вводить не пришлось — сегодня их было достаточно, и регенерация действительно была бы достаточно быстрой. Они лишь приукрасили правду. — Чем ты занимаешься в замке? — Миранда наклонила голову, взглянув единожды на Альсину, когда та сдержанно взмахнула рукой около лица, поднимая брови. Пускай. — Слежу за слугами, помогаю с исследованиями, — очередная правда, удобная, но также преувеличенная. Сильно преувеличенная. — И чем ты можешь помочь? — усмехнулся Гейзенберг, и Эстер молчала. — Говори. — Я читаю выборочно и достаточно, чтобы мои знания оказывались полезны для Леди Димитреску. А также я читала Ваши дневники – не могу не признать, стоящая работа, — лирически отступила она. — В последний раз мы работали над усовершенствованием сыворотки, с помощью которой удалось вернуть меня к жизни. — И как успехи? — вновь спросил Гейзенберг, и Эстер промолчала. Миранда кивнула. — Думаю, что Леди Димитреску докладывала достаточно, — она взглянула на Карла, и Миранда простила отсутствие ответа на вопрос. Это был верный ход — не выдавать лишней информации, показав преданность и умение держать язык за зубами и намекнув о знании про их связь с Мирандой. Альсина медленно выдохнула, ногтем коснувшись шершня, сидящего на плече. Эстер на мгновение едва заметно вздрогнула, но после расслабилась, опуская плечи. Миранда и Карл не заметили — дернулись лишь пальцы, что не ускользнуло от Альсины. Это случалось каждый раз, когда она касалась насекомых — дрожание пальцев и задержка дыхания на мгновение, расширенные глаза. Мелочи, которые могла заметить только она — слишком хорошо знала, слишком пристально наблюдала, отмечая каждую деталь. Она желала Эстер, всю с ног до головы — её нельзя было забрать и вобрать, приходилось пожирать глазами, поглощая крупицы информации, движения и эмоции. — Ты знаешь, для чего ты здесь? — Эстер кивнула. — Все творения, которые остались живы — я говорю о сознании, регенерации и способностях, что помогает лучше исследовать возможности Каду, — проходят отбор: либо претендовать на жизнь, либо попрощаться с ней, — Альсина на мгновение перестала дышать. — Почему ты достойна жить? — к этому вопросу они готовы не были, и Леди Димитреску перевела взгляд на Миранду, выжидавшую, потиравшую пальцы, облаченные в золотые длинные кольца-доспехи, изысканные. — Потому что стану тем, кем желаете, — филигранный ответ, льстивший и заставивший Миранду поднять брови. Она не верила — слишком идеально, слишком преданно, однако в её взгляде мелькнули сомнения. Все же влияние Мегамицелия было сложно переоценить — он подчинял беспрекословно, однако его можно было побороть, если эмоции оказывались сильнее. Гейзенберг питал их в злости, своем нежелании быть рабом, в своем стремлении к независимости. Альсина — в привязанности. — Я умею выживать. И быть полезной. — С чего ты взяла, что умеешь? — усмехнулась Миранда, явно намекавшая на случившуюся смерть и вынужденный эксперимент. — Каждая служанка Леди Димитреску предстает перед вами? — подняла бровь Эстер. — Разве недостаточно того, что я добилась расположения Дома Димитреску, чтобы эксперимент провели против моей воли? — Альсина вновь задержала дыхание и не сдержалась — свела задумчиво брови. Откуда все же такие выводы? Если только Эстер действительно не стала ювелирно проводить логические связи. Четкий и исчерпывающий ответ. — Много служанок представало перед Советом? — Трое было, — Миранда взглянула на Леди Димитреску, лишь кивнувшую. Негласный знак благодарности, принятый Мирандой и вызвавший у нее улыбку. Тошнота и отвращение подступили к горлу — Лорды были на привязи, словно собаки, выполнявшие команды и не желавшие разочаровать Хозяина. И Альсина ничего не могла с этим сделать. — Сколько ты продержишься прежде, чем начнешь отрывать мужчинам… — вновь вступил Гейзенберг, и Альсина прервала его тут же, повернувшись к наглецу со злостью и предупреждением. Эстер, казалось, даже не шелохнулась — на губах появилась усмешка, ядовитая, предупреждавшая о возможной несдержанности. — Гейзенберг! — У меня достаточно помощников, — Миранда саркастично хмыкнула, и Альсина сдержалась, чтобы не поднять одну бровь. В последний раз она говорила о том, как их усилия бесполезны и что они стараются недостаточно, и теперь эти фразы звучали все чаще и чаще. — Почему ты считаешь себя полезной? — спросила Миранда, яро проверявшая, и Альсина вновь теперь боролась с волнением, которое медленно и верно начинало выводить из себя. Выматывало, высасывало силы. Эстер не должна была ошибаться. Любой промах может стоить доверия, испортить впечатление. Альсина боялась потерять её, изменившуюся, возможно, однажды ту, которая вернется, во второй раз. Замок вновь опустеет, превратиться в место заточения, станет клеткой, напоминающей о былом, хранящей очередной призрак. — Вы еще не изучили меня достаточно, — Альсина замерла.— Я испытываю эмоции ярче и чаще. И вы же не хотите вернуть дочь, которая ничего не будет помнить? Вам нужен идеальный результат — почему вы считаете, что Леди Димитреску на опыте со мной не сможет его дать? — Леди Димитреску закрыла глаза. Лишь бы эта дерзость не вышла боком этой меткой девчонке, чей риск сейчас мог стоить спокойной обстановки. — Можете быть свободны, — усмешка, довольная, заметная. Палец вновь коснулся подбородка, и Миранда похмурилась, проводя им по сотам на лице. — Выглядят отвратительно, — ядовитый комментарий, заставивший сжать зубы. Альсина осторожно взглянула на Эстер, лишь кивнувшей. Унижение. Эстер поклонилась элегантно и медленно, и Леди Димитреску могла поставить свою жизнь и утверждать, что та сдерживала презрение и раздражение. Миранда удалилась, не став оглядываться, пока Скарлат стояла с опущенной головой. И все же после она сжала ладони в кулаки, и все же не смогла сдержаться — Карл тут же выпрямился и усмехнулся. Эстер обернулась к нему мгновенно — видимо, шершни видели. Она держала в голове множество информации, что вряд ли было легко. Разговаривала с Мирандой, помнила заученные фразы и следила за реакцией каждого члена совета и, видимо, в особенности за откликами Альсины. Леди Димитреску не увидела чужого взгляда — смотрела лишь на удалявшуюся спину, занервничала, когда Скарлат подошла к Карлу и села рядом на его скамью. Они разговаривали шепотом, иногда наклоняясь друг к другу. Мужчина усмехался, откидываясь на спинку стула. Лишь единожды он рассмеялся громко, взглянув с угрозой на Альсину, с двусмысленным пониманием. А Эстер улыбалась, расслабленно и уверенно, скрестив руки на груди, пока Леди Димитреску крепко сжимала зубы, пока пыталась бороться с взвинтившей тревогой. Как же осточертело испытывать эмоции, как же надоело чувствовать себя живой. — Все прошло неплохо, — подошла Донна, вставая рядом. — Твоя девочка держалась хорошо. Даже лучше, чем я могла бы подумать. — Спасибо, — лишь произнесла Альсина, не в силах оторвать взгляд от Скарлат и Гейзенберга, казалось, мило беседовавших. Они вернулись в замок через час, проведя это время в зале встреч. И дом встретил тишиной, спокойной и родной, которая сразу же успокоила тревогу. Пахло чистотой и деревом, пахло мрамором и теплом, и Альсина сделала вдох полной грудью, снимая перчатки, кидая их на столик и ровняя меж собой. Эстер перчаток не носила. — О чем ты говорила с Карлом? Эстер промолчала, а после направилась в главный зал. Нет, что-то было не так — Альсина помедлила, а после пошла следом. Беспечность Скарлат лишь выводила из себя, вынуждая гадать и додумывать — нет, им нужно было поговорить. И Эстер, усевшись на диван, подозвав служанку и попросив чай, молча смотрела на Леди Димитреску, которая села рядом, вздохнув тяжело и поднимая брови. Она заговорила, как только сделала первый глоток напитка. — Мы говорили о Вас, — пожала плечами Эстер, ставя чашку на стол. — И? — протянула Альсина. — И я говорила о том, как Вы невыносимы, — она облизала губы, собрав капли, а затем откинулась на спинку стула, вздыхая и закрывая глаза. Она подтянула ноги к себе, и платье собралось в районе бедер, открывая вид на оголенные икры. Отвлекало. Фраза была уколом, вызвавшим нелепую боль и раздражение. И, видимо, Альсина поменялась в лице, потому что Эстер тут же забыла о былом расслаблении — уселась в кресле ровно, взглянула — боже — со страхом, будто вновь боясь повторить ту ссору в лаборатории. Неожиданно возникшее переживание на бледном лице тут же отдалось удивлением, искренним и глубоким. — Леди Димитреску, я врала, — она заглянула глубоко в янтарные глаза, а после отвернулась, словно не выдержав длительного контакта. — Из интуиции. — Эстер. Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — тяжесть завладела телом, а голова заболела. Какая к черту интуиция? Снова в ее жизни появляется интуиция. Совершенно не хотелось ругаться, рассказывать о возможных последствиях — было все равно. Равнодушие и усталость поселились в груди, и Альсина не была способна их прогнать. Сегодня. Ей необходимо было отдохнуть — эмоции выматывали не меньше, чем напряженная работа. Она так отчаянно хотела узнать все детали, однако оказалась, у нее на это не осталось сил. — Они не выглядят отвратительно. Соты на твоем лице, — Альсина встала с кресла и подошла ближе, и провела пальцем по чужому лицу. Эстер на мгновение замерла, а после разочарованно закрыла глаза, не поддаваясь навстречу касанию, а после отворачивая голову, прерывая его. — Спасибо, — она задумчиво посмотрела вбок. — Это было унизительно, знаете? — неожиданно сказала откровенность, и та эхом отдалась в главном зале. Это причинило боль, от которой не выходило избавиться. Леди Димитреску обрекла её на это — на боли, на унижение, на проверки. Конечно, не без помощи Даны и Гейзенберга, которого ей хотелось придушить. — Все вопросы и отпущенная фраза о внешнем виде. Мне потребовалось слишком много сил, чтобы сдержаться. Я не думала о своей жизни в тот момент — странно, что я думала о Вас. Как бы то ни было, я не могла Вас подвести при огромном количестве Ваших усилий. Можете считать это за благодарность за помощь. — Мне важно, чтобы ты жила. Не ради исследований для Миранды, Эстер, — тихо, почти шепотом. Взгляд сочувствовавший, глубокий. — Я знаю, что Вам не все равно, не утруждайтесь, — нахмурилась она, явно тоже уставшая и вымотанная. Эмоции забрали силы, сожгли все цветы, колыхавшиеся внутри, но не репейник, никак не желавший прекращать цветение. — Твоя язвительность абсолютно невыносима, и ты прекрасно это знаешь, верно? — усмехнулась Альсина. — И ты ошибаешься, если думаешь, что она мне не нравится. Раздражает, но ты забываешься, думая, что раздражение не значит для меня большего, — Эстер вновь нахмурила брови и поджала губы. Озадачило, верно? Однако Эстер умела задевать, давить на тонкие места, пусть и из-за несдержанности и прорывавшихся эмоций, из-за глупости и желании защитить себя и отыграться, и тогда Альсина ощущала гнев и отчаяние, смешивавшихся и добивавших. Но не сегодня — они обе устали.

***

Герцог отказался приезжать, находясь слишком далеко от замка. Но он прислал письмо, которые, как уже повелось, Дана забрала перед дверьми, ведшими в вестибюль. Теперь осторожность была во главе, жаль, что ее не удавалось уложить в светлую голову Эстер, которая теперь уповала на интуицию. Альсина могла лишь подозревать, что это было остаточное явление бывшей природы, чувство дежавю, которому не следовало доверять. Дежавю. Эстер стала делиться снами, вкрадчиво, аккуратно, однако настырно. Она заговаривала о них намеками, задавая вопросы и теперь получая на них ответы. Не всегда правдивые, однако имевшиеся. Трактовать сны Альсина не умела — нет, они лишь были слишком похожи то ли на прошлое, то ли на остаточные знания шершней, то ли на выдумки. В тот день Эстер нашла себе новое занятие. Альсина находила его весьма забавным, пусть и переживала о состоянии старых коллекционных статуй, на которых теперь Эстер то лежала, то стояла рядом, касаясь лиц. — Почему Вы ей позволяете? — однажды спросила Дана, проявив искренний интерес. Ее удивляли метаморфозы, ей всегда нужно было филигранно сунуть нос не в свое дело — так, чтобы никто не понял. Но Леди Димитреску чувствовала, где начало и конец у каждой фразы, откуда та льется и куда впадает. Дану интересовало лишь то, почему Альсина меняла свое отношение. Говорить о мучительных, долгих, колких разговоров с Эстер и их содержании не хотелось. Именно поэтому Альсина лишь отрезала: — Пусть делает, что хочет. Она член семьи, а не служанка, — Дана сразу же замолчала, опустив голову и отправившись по своим делам. В тот день они остались вдвоем на старом кладбище за замком, выйдя на прогулку. Эстер сидела подле серой статуи, поросшей мхом, и смотрела на нее уверенно и долго. Разглядывая, вертя головой, словно стараясь размягчить камень. — Откуда она? — спросила Скарлат, так и не посмотрев на Альсину. Она не проронила ни слова, отказывалась говорить, когда Дана находилась рядом. Сейчас же, оставшись наедине с Леди Димитреску, Эстер впервые подала голос. Она была облачена в черное легкое платье, расшитое кружевом, слишком подходившее к окружению. Могилы вокруг так же поросли мхом — может, стоило попросить Дану убрать на давно заросшем старом кладбище. Альсина взглянула на знакомую могилу — единственную чистую среди всех — а после вновь на Эстер. — Понятия не имею, — пожала плечами Леди Димитреску, подходя ближе. Она уставилась на статую, стараясь увидеть то же, что видела Скарлат. Однако кроме полуразрушенного, раннее претендовавшего на искусство, куска камня ничего не заметила. Впрочем, и в нем можно было найти романтику — может, Эстер цеплялась именно за это. Прошлое, которое умирало, никак не перерождалось. Оно застыло во времени, медленно увядая. Скарлат же переродилась, потеряв все имевшееся, кроме Альсины. Жаль, та про это тоже не знала. Отреставрировать и эту статую, не уничтожив первоначальные изгибы и черты, было невозможно — возможно, в этом была суть. Леди Димитреску похмурилась и вновь взглянула на Эстер, слегка приоткрыв губы. Ей хотелось сказать, что это было правильной мыслью — даже если ее память вернется, даже если Скарлат вновь обретет себя, первоначальные изгибы и черты будет не вернуть. Изменения в характере, в отношении должны были случиться рано или поздно и без пресловутого эксперимента, однако Альсина надеялась оттянуть этот момент. В один из дней Эстер бы стала такой — романтичной, любопытной, но колкой и невыносимой. Слишком много пережила бы, слишком с многим бы столкнулась. И главное, ей пришлось бы столкнуться с Альсиной. Она ведь совсем ее не знала — лишь чувствовала. Разве одно не должно идти за руку с другим? Скарлат не подозревала о ее прошлом, понятия не имела ни об истории той усадьбы, ни о былых поездках Альсины заграницу, ни о близких друзьях, ранее имевших место в ее жизни, ни о заработках, ни о былых болях и радостях — ни о чем. Эстер видела лишь застывшую картинку, мечтая сделать ее живой. Альсина не позволяла. — Она мне снилась. И этот склеп, — Эстер встала со своего места и прошла к статуе плачущей женщины. Коснулась ее щеки, как однажды, вытирая слезы. Некоторые вещи были неизменны, и Альсина отвернулась. Теперь ее преследовали призраки прошлого — тогда же он был лишь один, от которого еле удавалось отбиваться. Она знала, что боль никогда не пройдет — останется ее частью, важной частью, но это не означало, что нельзя найти новую часть, другую, однако не менее необходимую для существования. Как громко сказано! Альсина усмехнулась своим мыслям. Теперь ее преследовало два призрака. — Ты была здесь раньше. Во снах фрагментарно возвращались воспоминания, абсолютно незначительные, чтобы вызывать хоть какую-то радость. Это были места — не события. Это были запахи — не их источники. Это были образы — не люди. И Леди Димитреску каждый раз вздыхала, слыша очередное откровение о сне, который однажды был целой жизнью. Они были столь же неподвижны, как и Альсина однажды. Альсина прошла в очередной раз к известной могиле и остановилась подле — Эстер увязалась за ней. — Чья? — Здесь никто не похоронен. — Это жутко, — усмехнулась Эстер, и Альсина поджала губы. Бить в уязвимые точки она умела, все еще не чувствуя границ. Пришлось напомнить себе о снисхождении — боже, та была еще слишком молода. — Зачем возводить могилу тому, кто даже не лежит в этой земле? — Иногда нужно умертвить того, кто слишком жив в воспоминаниях. Тогда при каждом взгляде на могилу ты будешь чувствовать, что человек действительно мертв. Или ощущать с ним связь. Эстер лишь наклонила голову, вслушиваясь в сказанное. Казалось, она задумалась. И взгляд погрустнел, и шершни стали тише. Брови были многозначительно сведены, а губы приоткрыты, словно та собиралась сказать нечто важное. — Помогало? — Нет. После нескольких секунд они обе засмеялись, и момент стал легче, почти невесомым. В голубых глазах заблестели искры, и Альсина улыбнулась шире, узнав их. Да, что-то остается неизменным. Взгляд на одно мгновение, призрачное, но важное, стал открытым и чистым, правильным. В этом была суть — это было то, что Леди Димитреску искала. Даже если легкость будет разрушена, это был самый подходящий момент для следующего разговора, который задумала Альсина еще в вестибюле. — Герцог прислал письмо, рассказал о разговорах с Гейзенбергом, — проговорила Альсина, и Эстер тут же вздохнула, отходя и присаживаясь на одну из заросших могил. Все же чувство такта, пусть и еще неразвитое, присутствовало в зачатке. — Пули производит Карл у себя на фабрике, он пытается понять, можно ли убить Миранду. Амбициозно, верно? — Альсина усмехнулась, взглянув на сжимаемое в руке письмо. — В его духе. Тогда, — Эстер остановилась, словно боялась вновь возвращаться к больной теме, однако Леди Димитреску, сразу же поняв, куда ведет мысль, кивнула, успев закатить глаза. — В нашу первую встречу он говорил о свободе любой ценой, о возможности избавиться от желания подчиняться. Альсина лишь кивнула, подняв брови. Желание свободы и независимости у Карла было не отнять — она не могла разграничить, стремился ли тот к власти или освобождению. Альсина всегда боялась первого, но теперь страшнее стало от второго. Эстер смотрела на нее пытливо, и Леди Димитреску принимала решение — стоило ли ей говорить, когда она так часто молчала, так долго. И как только губы приоткрылись, с них все же сорвались ужасные, уязвимые слова. — На мгновение я подумала, что готова его поддержать. Лишь на мгновение, Эстер. Мне показалось, что, избавившись от Миранды, — боже, это было даже страшно произносить, невообразимая глупость. — Закончатся все наши проблемы. — Но? Слова застряли в горле. Вытаскивать их оттуда казалось невообразимой задачей, которую следовало решить. И все же Альсина взяла паузу, прошлась языком по губам, смочив их и заставив блестеть, поправила волосы, лезшие в лицо, вернув укладке первоначальный вид. Она слишком отвыкла делиться. А после она смогла начать, выдрав застрявшие слова. — Я не смогу, а у него не получится, — прозвучало удрученно и насмешливо одновременно, от чего Эстер подняла брови. — Не из слепой благодарности, не из подчинения, не из восхищения — нет, — Альсина смотрела в широко раскрытые голубые глаза, прикованные к губам, ловившие каждое слово. — Ее Мегамицелий — это залог моего выживания и выживания моих дочерей. Мы питаемся людьми, Эстер, их кровью, их органами — они сносят все эти ужасные сказки о замке только из благоговения к Миранде. Она сделала слишком много. Падет она — падет Империя. Повисло молчание, и Эстер наконец встала с могилы. Она хмурила брови, неспешно делая шаги навстречу. К статуе, на которую теперь облокотилась Альсина, скрестив руки на груди. Прошла мимо, направляясь к лавке. Села на нее, храня молчание, и Леди Димитреску направилась следом. Теперь они сидели на каменной, нагретой солнцем, скамье по разные стороны. — В зале встреч Гейзенберг проверял мою преданность весьма неоднозначными вопросами, — начала Эстер. — У меня был выбор — сказать, что подчиняюсь Миранде полностью, или же что играю роль и не принадлежу никому. Поэтому мне пришлось врать о Вас, — Эстер улыбнулась нервно, а тело отчего-то задрожало. Она словно вскрывала себе вены тупым ножом, покрываясь испариной, боясь то ли что продолжит или что остановится. — Он сказал мне тогда, около деревни, что не выбирал этого. Не выбирала и я. — Почему ты так уверена? Из-за моего молчания при ответе на твой вопрос? — Альсина фыркнула, теперь потирая пальцы друг о друга. Сейчас она была слишком нетерпелива, желая узнать продолжение, которое Эстер давалось столь сложно. Боже, но ведь дело было не в доверии, верно? Эстер промолчала, а после продолжила. — Я сказала в тот день о Вас колкость. Это меня выдало, и я не могла выбрать первый вариант, — она выдохнула устало и отвернулась, словно не в силах даже ощущать близость. — Знаете, он назвал нас всех собаками, которые беспрекословно подчиняются, — она усмехнулась. — Вы хотите оставаться на привязи, чтобы не умереть. Я остаюсь на привязи. — Эстер, остановись. На сегодня достаточно откровений, — попросила Альсина, отчего-то чувствуя, что Скарлат следовало замолчать. Она нервничала слишком сильно, а разговор переставал быть безопасным. Альсина совсем его не контролировала. Поток абсолютного сознания, сидевших внутри мыслей, по капле и медленно лился с чужих губ. Скарлат повернулась резко и быстро, во взгляде появилась злость и непонимание, и Альсина вздрогнула против воли, когда Эстер накрыла своей ладонью крепко, прижимая к скамье, ладонь Альсины, лежавшую на камне. — Почему я так неистово желаю Вам подчиняться? Почему я борюсь с этим желанием каждый день? Почему я не хочу, чтобы Вы умирали? Почему я готова отказаться от идеи Гейзенберга, чтобы сохранить Ваше положение? Почему мне оно так ненавистно? Ее ногти впивались в ладонь, и теперь Альсина смотрела в глаза с азартом, возбуждением — она скучала. По этой неистовости, по ярому желанию получать ответы, по прикосновениям, по отчаянию. И усмешка появилась на губах, и Эстер дернула головой в непонимании. И в груди разгорелся пожар, яркий, посылавший дым прямиком в голову, затуманивая разум. — Мышонок, остановись. Эстер, на мгновение вздрогнувшая, тут же отпрянула. — Ты совсем не готова к ответам. — Идите к черту, Леди Димитреску.