Шерше

В тот день ранним утром Эстер привели Бела и Даниэла, которые всегда присутствовали при сборе винограда, когда Кассандра, напротив, находила действо весьма занудным и медленным, а потому ушла с гончими на охоту. Альсина отпустила Дану с ней нехотя — служанка была нужна ей рядом и могла понадобиться в любой момент. И все же не позволить Кассандре, желавшей отвлечься, взять с собой свою излюбленную вещь не смогла. Воздух все еще был прохладным и пах свежестью, роса блестела на виноградных листьях, пахнувших кислым, однако перезревшие ягоды отдавали еле уловимой сладостью. Старшая дочь следила пристально за работой служанок, каждой из которых выдали небольшую корзину, нож и холщовый фартук, чтобы не запачкать одежду. Ее взгляд перемещался от одной девушки к другой медленно и уверенно, и стояла она словно надзиратель, заведя руки за прямую спину, двигаясь лишь иногда в поисках лучшего вида. Ей было критически важно, чтобы каждая служанка, срезая виноград, проверяла, есть ли гнили, прежде чем положить гроздь в корзину. Даниэла же была легче, проще — ей было плевать, насколько тщательно работали служанки. Она предпочитала воровать из их корзинок ягоды, сладкие и сочные, чтобы пальцы становились липкими от сока, и подслушивать обыденные разговоры — часто о прошлом — скрашивающие работу. Она носилась между виноградных кустов, напевая причудливую мелодию себе под нос. Альсина улыбалась каждый раз, видя игривое настроение дочери — особенно в те моменты, когда та неожиданно останавливалась, садилась рядом с одной из девушек со строгим изменившимся взглядом и выставляла перед ее лицом серп, наблюдая, как служанка нервно и с дрожью продолжала работать. Эстер же ходила, как водилось, неприкаянная. Все делала хаотично и словно из скуки. Шершни воровали ягоды и гоняли ос — им явно нравилось это осеннее действо, иногда помогали искать самые спелые грозди, иногда садились на руки служанок, которые начинали дрожать, боясь укусов. И все же та едва заметно улыбалась, вдыхая полной грудью. Чаще всего она останавливалась, закрывала глаза и поднимала лицо к небу, позволяя солнечным лучам, еще едва теплым, целовать ее. Как только корзины наполнялись, девушки несли их к замку и передавали служанкам, которые относили его к винодельне. Эстер, которой со временем надоело наблюдать за одним и тем же, так же направилась к винодельне, когда Альсина медленно пошла за ней следом. Нет, сейчас дело было совсем не в недоверии или в желании контролировать — это был искренний интерес. В винодельне девушки перебирали виноград, и Скарлат, сначала тщательно наблюдавшая за их движениями, после присоединилась, засучив рукава. Альсина подняла брови, замечая, с каким старанием та перебирала ягоды, откидывая гнилые, как убирала листья и ветки. Ее пальцы окрашивались в красный, становились липкими и грязными от земли. И лишь несколько раз Эстер взглянула на Леди Димитреску, в последний из которых подняла грязные руки и сделала шаг вперед — Альсина сразу же отшатнулась, и Скарлат засмеялась. В тот момент тепло растеклось по телу. Служанки, казалось, стали работать быстрее и спокойнее, когда Эстер присоединилась к ним и изредка перекидывалась с ними простыми фразами. Девушки были напряжены лишь из-за присутствия Леди Димитреску, сидевшей в углу, к которому был придвинут стол. Стул же стоял рядом с ним, сбоку, и Альсина, устроившись на нем, положила локоть на поверхность стола, опершись головой на ладонь. Зарывалась ей в волосы, поглаживала висок. Ее удивляла неожиданная помощь Эстер, которая давно уже не была служанкой, чтобы заниматься грязной работой. Однако Альсине показалось, что та просто не могла сидеть без дела — словно ей необходимо было занять руки, теперь испачканные. Ее глаза горели, а взгляд был сосредоточенным — она спрашивала, боже, у служанок, правильно ли перебирает виноград, и те сначала боязливо, а после с участием помогали. — Относите ягоды в пресс, — приказала Альсина и девушки, недавно тихо посмеивавшиеся, опустили головы, замолчали и последовали приказу, начав переносить корзины в погреб. Эстер, которая тут же собралась заняться тем же самым, Леди Димитреску остановила. Ей стоило позволить развлечься, но теперь иным способом — Альсина чувствовала, что пришедшая в голову идея, Скарлат придется по вкусу. Слишком увлечена, слишком желала принять участие. Возможно, ей нужна была общность. Может, ей хотелось чувствовать, что она всецело принадлежит этому месту и людям, находившимся рядом. Эстер искала лазейки, в которые могла бы пролезть, а после залатать. И пусть по началу это смутило, теперь же Альсина думала об этом, испытывая тонкое любопытство. — Нет, у тебя будет другое задание, — Альсина вытащила из-под стола большой деревянный таз, а после высыпала в него две корзины перебранных ягод. Платье было слишком длинное — его необходимо было подвязать. Леди Димитреску нашла небольшую веревку на одной из полок, а после прошла ближе к Скарлат. Некогда она сама подвязывала свои платья множество раз, особенно при конных прогулках вдали от общественных глаз — ведь неприлично открывать ноги. Альсина приблизилась и села на корточки напротив Скарлат, которая тут же подняла брови в недоверии. Леди Димитреску вспомнила прошлые движения без труда, и платье Эстер, доверившейся и позволившей к ней прикасаться, теперь оголяло икры. — Помой ноги, — попросила Альсина, и Эстер послушалась, подняв брови. Вышла из винодельни и вернулась через несколько минут. — Давай руку, — Альсина протянула ладонь, и Скарлат, на удивление, быстро вложила в нее свою, тонкую и хрупкую. — Когда не было машин, виноград давили ногами. Впрочем, на некоторых винодельнях этот способ все еще используют, — она потянула Эстер за руку, и та с сомнением встала в чан с ягодами. — Начни медленно. И тогда Альсина выставила вперед вторую ладонь, за которую так же ухватилась Эстер. Теперь Леди Димитреску держала ее за руки, пока та медленно топтала ногами ягоды. Они начали лопаться, а ноги окрашиваться в красный цвет – Скарлат внезапно улыбнулась и выдохнула, и крепче сжала чужие руки. Становилось мокро и скользко. Альсине было плевать на грязные руки, вымазанные в винограде, насколько та правильно ходила по ягодам, что это заняло меньше положенного времени – все равно и эти ягоды пойдут под пресс – что служанки, переносившие корзины в погреб, косились на них. Ей было не все равно на реакцию Скарлат – на улыбку и легкий смех, на невинные глаза, полные радости, на шершней, летавших хаотично из одного угла в другой. Это была ее Эстер. Удивительно, как обыденность может стать ценным воспоминанием, наполняясь близким и прекрасным. Альсина, всегда мечтавшая о виноделии, уже была не так им увлечена, однако заниматься им вместе с Эстер, у которой горели глаза от нового занятия, оказалось новым видом удовольствия, ожившего. Это напоминало о былом. — Вы занимались этим? — спросила Эстер, поглядывая себе под ноги. Ее явно занимала масса, создаваемая голыми ступнями. — Давно. Однажды ей, молодой, выпала возможность, и она сама работала на виноградниках во Франции — тогда Альсина задержалась в стране на два чудесных года, тогда она была окружена невероятной любовью, граничившей с помешательством, обросла воспоминаниями и близкими людьми, которых покинула, так и не попрощавшись. После отъезда в Румынию они не общались с Родикой три года. — Пойдем. Альсина помогла Эстер вылезти из деревянного таза, а после, положив руку на спину, подогнала ее вперед на улицу. Та оставляла на полу цветные смешные отпечатки ног. Около входа на стене висел маленький старый кран, который тут же заметила Скарлат. Она включила воду и обмыла грязные ступни, и вода окрашивалась в цвет винограда. Эстер выглядела довольной и свободной, словно сейчас ее ничего не сковывало. С каждым днем ее спокойствие лишь укреплялось, пускало корни, а агрессия появлялась лишь в моменты, когда Скарлат чувствовала опасность. Возможно, она всего лишь стала ее меньше ощущать. Однако и шершни сегодня были также, на удивление, очень вялыми. — Ты писала Карлу? С недавних пор они вступили в переписку. Гейзенберг написал первым и вручил письмо в руки Эстер, стоявшей с Кассандрой и гончими около замка. Промямлил что-то невнятное и скрылся. Эстер, в свою очередь, открыла письмо в одиночестве, не решившись сделать это при Кассандре и ее матери — все еще не доверяла. Альсина позволила ей эту наглость, решив, что наседать нельзя – Скарлат лишь отдалится. Казалось, ей были крайне необходимы свои тайны среди всех запретов. Альсина поджала губы, и сердце пропустило удар. Это оказалось слишком знакомым, и понимание тут же распустило свои ветви и словно укрыло тенью в жаркий зной, позволяя дышать. Эстер пришла сама спустя несколько дней — словно обдумывала свой шаг — и отдала бумагу. В письме не было ни слова о Миранде, Альсине или о других Лордах, не было угроз и оскорблений, не было обвинений и попытки выяснить правду. Зато оказалось много фраз о подчинении и свободе, о воле и стойкости — речи, прочтя которые, Леди Димитреску вздохнула и взглянула в окно. Тогда колыхавшиеся деревья ее отвлекли лишь на миг, помогли успокоиться. Это было личное письмо – нет, в нем не было двусмысленности и подтекстов, однако Гейзенберг писал о своих убеждениях. Это личное письмо. Если бы оно касалась Миранды, если бы касалось Альсины, вероятно, Скарлат пришла бы раньше или не пришла бы вовсе. И самым отвратительным было то, что его мысли были правильными, особенно для Эстер. Та отвлекла от размышлений. — Да, по моей просьбе Симона передала ему письмо вчера, когда он вновь проезжал мимо замка. Конечно, Симона. Эстер не заканчивала проводить с ней время, и ее взаимоотношения с Симоной оказались самым постоянным, что теперь было в этом замке. Служанка же начала скрытничать из-за ощущений, теперь позволяя Дане узнавать многим меньше. Но Дана была сообразительной достаточно, чтобы позвать на помощь Кассандру – проблема сразу же была решена. Нет, Симона никогда бы не поставила свою лживую дружбу с Эстер выше своей жизни. Альсина не знала, что думать о сложившихся обстоятельствах, больше похожих на издевательскую игру. Возможно, она совсем не умела делиться — никогда не умела. И сейчас, когда Эстер могла принадлежать не ей одной, это вызывало лишь злость. Собственничество — недостаток, который преследовал ее всю жизнь. Он был в ней и в окружающих, всегда находился поблизости. Она смирилась с Симоной, с этой простой девчонкой, предававшей Эстер каждый день — Альсина не могла понять, ненавидела ли ее за это или же была благодарна — но не была готова мириться с Гейзенбергом. Эстер не помнила, а Альсина не могла ему простить. Насколько же нужно быть эгоистичным ублюдком, чтобы писать личные письма девчонке, которой разрушил жизнь? Альсина спрашивать не стала, однако молчание, повисшее, Эстер все же нарушила. — Я писала о себе. Неудивительно. Эстер подставила под лившуюся воду руки, а после умыла лицо и шею, проведя по ней мокрыми пальцами, оставляя блестевшие на солнце влажные дорожки. — Я себя совсем не помню, Леди Димитреску. И, возможно, прошлое не должно меня мучить, однако. Оно мучило их обеих. Эстер никак не могла смириться с отсутствием памяти и с непониманием своего положения, места. Она стала лучше понимать себя — свои чувства, свои порывы, свои вкусы и своих насекомых. И все же ее мучил лишь один вопрос: кем она была? Альсина не могла дать объяснения. Бывшей любовницей и бывшей служанкой — явно, но нельзя произносить. А сейчас она не могла назвать ее и близким человеком — они не были близки. Но она могла охарактеризовать Эстер — она была несносной и часто невыносимой, наивной и любопытной, думающей и интересной — такой, какой была всегда. Она лишь стала увереннее, агрессивнее, наглее и менее влюбленной. В этом и была суть — влюбленность. Та раскрывала в ней самые невинные, чистые качества, так полюбившиеся. Альсина вновь взглянула на Эстер, а после прошла к крану, наклонилась и также подставила руки под воду. Она скучала. И теперь из-за этого скрутило все внутренности, появилась подступавшая к горлу тошнота и неприятное жжение внутри. Она скучала не столько по Эстер, сколько по ее проявлению себя рядом с Леди Димитреску — по желанию угодить, по предугадыванию, по обожанию, по невинности. Вопрос повис в воздухе, вопрос, на который не хотелось отвечать. Если она скучала, если не могла отпустить — любила ли она Эстер или лишь ее чувства? Ком застрял в горле, и Альсина закрыла кран, встряхнула руками, тяжело вздыхая. Она подумает об этом позже. Сейчас она не имела права думать, когда на нее пытливо смотрело два голубых глаза, недавно запечатлевших ее искреннюю улыбку и сок винограда. — Прошлое мучает не воспоминаниями, а следами, Эстер. И все же ты не потеряла себя — все, что ты пережила, остается в тебе ощущениями, характерностью. Воспоминания исчезают, эмоциональный след остается. А страдания может вызывать как память, так и ее отсутствие. И непонимание — одна из самых сложных частей в обоих вариантах. Эстер замолчала.

***

Альсина начала замечать давно, однако не придала этому значения. А сейчас она сидела в кресле около камина, больше не окруженная жужжанием. Эстер спала в ее постели, и видит Бог, она бы хотела, чтобы все было иначе. Ее волосы были мокрыми от пота, лицо красным, а из сот никак не прекращала сочится кровь — тело дрожало даже во сне, и Леди Димитреску больше всего на свете хотелось прижать ту к себе, вновь успокоить и излечить. Она начала замечать давно, почему она не придала этому значения? Этот день начался обыденно – завтрак в обеденной комнате, работа в покоях, очередные переживания о Симоне и Гейзенберге, об Эстер и прошлом, о себе и настоящем. Сегодня она думала о прогрессе, который медленно сходил на нет. Боли Эстер участились, и не помогало ничего — ни вино, ни настои. Они пытались вводить клетки Каду, но те сразу же вызывали тошноту и рвоту. Альсина переживала не на шутку, боясь потерять ее во второй раз. В один из дней, когда тело вновь дрожало, а тошнота никак не проходила, Альсина сидела у постели Эстер в ее комнате, в которой находилась впервые. В ней было убрано, и за порядком Эстер следила сама. Каждая склянка с сырьем была подписана, каждая баночка стояла аккуратно с другой, все листы бумаги лежали ровно друг на друге, не выглядывая ни на миллиметр. Неужели она была настолько педантичной? Ее рвало весь вечер, и Альсина настояла остаться, чтобы помочь в нужный момент, и помощь понадобилась. Она держала волосы и гладила по спине, она шептала утешения и постоянно переживала. В то время Альсина боялась потерять ее во второй раз, а сейчас это казалось смешным. Во время фрагментированного сна Скарлат Леди Димитреску вдыхала ее новые ароматы и читала их истории, записанные на листах — она подсказала их придумывать. Оказалось, ее воображение было ярким и тонким. И все же оно отдавала знакомыми событиями — аромат с запахом лилий, говоривший о любви к жизни только потому, что там есть кто-то другой, аромат со свежим запахом, рассказывавшей о водопаде, бархатный аромат, означавший некую театральную историю. Эстер не помнила, однако каждое творение сквозило воспоминаниями, следом. Альсина перестала думать о том, что та однажды вспомнит. Она действительно смогла зарыть надежду, как только Скарлат начала постоянно мучиться от болей, практически без передышки. Ее организм это выматывало, она становилась слабее и бледнее. Альсина не хотела терять ее во второй раз. Ее, не ту Эстер. Наглую, невозможную, колючую и на самом деле абсолютно беззащитную. Она всегда нападала первой, не желая показывать страх и уязвимость. Она всегда злилась, ощущая собственное бессилие, стараясь вернуть себе волю. И в ту ночь это понимание озарило вспышкой, и нежность разлилась по венам. Эстер была беззащитна и одинока. И в этом была виновата Альсина, не смогшая дать это сразу, а решившая давать это многим позже, когда страх, когда бессилие и уязвимость крепкими лозами обвили чужое нутро. Леди Димитреску корила себя, однако это все же принесло успокоение — да, она любила ее сущность, а не эмоции, да, ей была нужна Эстер любой, а не невинной и чистой. Она была нужна с грехами и агрессией, со своими метаниями и непониманием, с интуицией и следами, с любопытством и редкими горящими глазами, со смехом и ненавистью, со страхом и бесстрашием, с чувствами или без. Ей стоило заметить еще тогда, обратить внимание. Их ведь было немного. Альсина прошла ближе к кровати и взяла влажную тряпку, медленно прислонила к плечу, к кровоточившим сотам. Эстер дернулась, но не проснулась. Вид Скарлат в ее постели казался правильным — был бы другой повод. Тогда ее отвлекала Вита, постоянно сновавшая рядом. Альсина могла покляться, что раньше не встречала ее так часто в коридорах замка. Эти встречи сквозили желанием приблизиться, быть замеченной. Та всегда опускала голову, изредка поднимая глаза, а после провожала взглядом. Это внимание досаждало, и единожды пришлось ее осадить. — У тебя мало работы? — спросила Альсина, когда они в очередной раз пересеклись во внутреннем дворе. — Я могу добавить, чтобы ты не ходила без дела. — Извините, — в тот момент сразу же произнесла Вита и ускорила шаг, скрывшись в замке. Тогда ей вслед смотрела Альсина. Она не была смелой, а осторожной и неуверенной, и ее ощущения совершенно не были опасными. Вита жила и оставалась лишь в пространстве своих чувств, словно залезла в стеклянный ящик, не смея из него выйти. Эстер же разбивала стекло локтями, оставляя в коже осколки и не обращая внимания на лившуюся кровь. И все же из стеклянного ящика доносился стук, он привлекал внимание. Альсине хотелось накрыть его черной тканью, чтобы больше не видеть его в своем поле зрения. Ей было совсем не до этого — интересовали иные вещи. Вещь. Человек. Миранда просила самым детальным образом сообщать о случавшихся с Эстер вещах, обо всех нюансах и изменениях, приносить записи и докладывать на встречах — все же смелость Скарлат имела свои последствия. Альсина, возможно, была бы согласна говорить правду наедине, однако при Карле рассказывать обо всех проблемах, чтобы тот знал уязвимые места, совсем не хотелось. Переписка не внушала доверия, Альсина продолжала чувствовать в ней подвох, однако и во втором письме не было ничего, что могло бы вызвать опасения. Теперь они обсуждали контроль — боже, когда-то Леди Димитреску уделяла ему столько внимания, что от этой концепции ее начинало выворачивать. В молодости контроль для нее был связан с выживанием, это была наивысшая ценность, от которой она не могла отказаться. Это позволяло ощущать безопасность, это помогало защищать уязвимость, прятаться от боли. А после появилась Родика со своей излюбленной тягой к свободе, к бесконтрольному поведению и абсолютным безразличием к любым последствиям. Впрочем, и в этом можно было найти лазейки — она всегда контролировала мнение общества о себе и выбирала, кем ей быть. И тогда все изменилось. Контроль был ограничен, имел рамки и мог быть совершенно разным. Сдержанность и дистанция столкнулись с гибкостью и адаптацией, смешались, и Альсина осознала, что контроль не был для нее свободой, а являлся клеткой, к которой она привыкла. Нельзя проконтролировать все, нужно уметь защищаться иначе. И все же ее главной ошибкой стало то, что ей начало казаться, будто она контролирует смерть. Эксперимент над ней, множество убитых мужчин и женщин, эксперимент над дочерьми и над Эстер — ей казалось, что смерть подчиняется. И все же она показывала и доказывала, что свободна. Ей можно приходить в любой момент — смерть Родики, смерть Эстер, оставившие следы. Леди Димитреску могла выгнать смерть, но отмыть отпечатки ее ног невозможно. И даже тогда, когда боли усилились, даже сейчас, когда они достигли своего апогея, не было никаких гарантий, что Эстер не умрет. Даже если Альсина все предусмотрит, даже если все удержит, даже если сделает свой максимум — она сделает, но не получит гарантий. Карл желал, как и Эстер, контролировать самого себя — ровно то, что было возможно. Свою личность и свое положение, свои действия и свою линию жизни. Именно поэтому подчинение претило им обоим, именно поэтому они пытались так отчаянно бороться, и оба через раздражавшую агрессию, через эгоцентризм. Карл был лишен выбора — его сделали частью системы, его тело изменили, его жизнь взяли в чужие руки. Эстер ничего не выбирала. Она не выбрала умереть и воскреснуть, не выбрала терять память и быть привилегированной, не выбрала положение аристократки и стать носителем Каду, не выбирала боли и страдания — по крайней мере сейчас. И Эстер не могла решить — что она хочет больше. Подчиняться или быть свободной. Не могла решить, кем она являлась, когда Карл — кто решает, кем он является. И Альсина никак не могла найти в этой системе себя. Знала лишь одно — она где-то на ее конце. Она прекрасно знала себя, свое положение и свои потребности, выбрала стать той, кем она являлась. Она не могла научить свободе — Карл мог. Но могла научить безопасности. Она позволяла выбирать и любила любой — да, было именно так. И все же ревность, из ниоткуда возникшая схожесть двух характеров — мужского и женского — продолжали действовать на нервы. Впервые ее посетила мысль, лишь пробежала, что это общение может пойти Эстер на пользу — отвратительно было даже думать об этом. Альсина не переставала винить Карла, но не должна была запрещать Скарлат с ним общаться одновременно. Это съедало изнутри по кусочкам, медленно пожирало, двигаясь сверху вниз, не оставляя ни косточки. Альсине стоило придать значения, стоило обратить внимание, что шершней становилось меньше. Списывала на то, что Эстер стала отпускать их далеко, что они вновь летали где-то в невидимом для глаз месте. А Скарлат молчала. Боялась говорить? Почему? Она не могла бояться осуждения, криков и злости — больше нет. — Связь становится слабее, — пожаловалась она в одно утро. — Меньше клеток Каду, — и тогда Эстер закусила губу, замолчав. Она пыталась сказать, но не могла. И Альсина не была способна понять причины. Она обязательно спросит, как только та придет в себя. Она должна прийти в себя. Это было ее обязанностей — боже, Скарлат ей была должна. За все усилия, за все время, за чертовы переживания — она была ей должна. Сегодня вечером Альсина, приготовившись ко сну, корпела над своими записями. Она сидела за столом, надев тонкие очки — в сумраке сложнее видеть — в которых отражался свет свечей. Укладка еще сохраняла образ, который был придан ей утром, а макияж еще не был смыт — пока времени не нашлось. Лишь платье уже висело в шкафу. Дана была отправлена в свою комнату пораньше, чтобы не путалась под ногами и не раздражала своими вопросами, в последнее время участившимися. Девчонка начинала ощущать собственную свободу, и Альсина пресекла любые мысли на этот счет. Однако та продолжала настойчиво лезть из всех щелей. Если бы только она могла ее убить. Впрочем, удручало и то, что такую удобную служанку она не сможет найти. Леди Димитреску перебирала листы, глазами проходясь по собственным фразам, шепча их губами. И тогда в дверь постучали — не ворвались, не открыли осторожно, а постучали нервно и быстро. — Входи. Она знала, кто это мог быть, но не знала, какой. Эстер открыла дверь, и тогда Альсина замерла, ощутив, как в сердце ушло в пятки. У нее было окровавлено лицо и плечи — из сот сочилась кровь. Волосы были мокрыми у корней от пота, была мокрой кожа, и некоторые пряди липли на лицо. Платье было испорчено — все замазано. Руки дрожали, ноги дрожали. Дрожало все тело, а из глаз бесконечно лились слезы, яро сдерживаемые. — Что такое? — спросила Альсина испуганно, сняв очки. И тогда Эстер разрыдалась. Она бросилась вперед и кинулась на шею, теперь портя кровью и ночную рубашку — мелочи. Обвила руками, уткнулась головой и продолжала неистово плакать, ничего не говоря. Чувство удовольствия смешалось со страхом, и второй все же был сильнее, выше. Первое потухло сразу же, как и появилось. — Мне больно. Сквозь слезы и между цепкими прикосновениями. Пальцы сжимали ткань и кожу, причиняя боль, которой Леди Димитреску не придала значения. Теперь Эстер была уязвима, теперь была беззащитна, теперь она пришла за помощью самостоятельно, все же натерпевшись в одиночестве. Она пришла, надеясь — или все же зная — что ей помогут. Это о безопасности, это о любви — всякой — это о доверии. И Альсина прижала ее к себе двумя руками, поглаживая по спине и шепча слова успокоения, совершенно не понимая, откуда взялся новый приступ, столь сильный и пугавший. Сердце билось громко и сильно, стараясь прорваться сквозь ребра и кожу, а в висках стучало. Мысли бегали из стороны в сторону, и ни одну не удавалось ухватить. И только тогда Альсина заметила, только в тот момент — ни одного шершня рядом не было. Тогда она все поняла, почему их становилось меньше, почему Эстер преследовали боли, почему сейчас она была в агонии. Она ведь чувствовала каждого, ощущала связь, блекнувшую, а теперь ничего не было — они были мертвы. Осень. Альсина перенесла ее в кровать и дала настой, наложила мазь на соты, вытерла всю кровь и расчесала волосы, промокшие. А Эстер плакала, и Альсина знала, что требовать ничего нельзя — ни успокоиться, ни рассказать. Она лишь принимала, давая возможность чувствам литься и литься, вбирая их в себя, пытаясь забрать хотя бы часть этой накрывшей с головой боли. Она уснула спустя пару часов, когда вымоталась окончательно, когда сил совсем не осталось, когда она больше не могла терпеть. И Альсина была рядом — единственное теперь, что она могла сделать это быть рядом и пытаться облегчить боль, пытаться понять, что делать. Но Леди Димитреску не могла дать ответ — она понятия не имела, что нужно было делать. А сейчас она сидела в кресле и думала, как они к этому пришли. Эстер проснулась внезапно и подала голос. — Полежите со мной. И Альсина дрогнула. Встала с кресла, легла рядом, подвинувшись ближе, неспешно положив руку на плечо, а после прижав к себе чужую спину. — Я разберусь. И Эстер вновь задышала ровно, расслабляясь. Да, Альсина могла научить ее безопасности.