Сделка с тенью

***

Есть две меня. Одна рисует сказки, Вторая – василисков и ножи. Одной печально в людях видеть маски, Вторая – виртуозный мастер лжи. Одна хотела б жить в хрустальной башне, Мечты второй жестоки, нечисты. Одна нежна, второй ничто не страшно. Есть две меня. Какую знаешь ты? Дарья Тырданова

Плакать в автобусе было ещё глупее, чем на улице, и Полина старательно закусывала губы и листала мессенджеры, чтобы отвлечься. Получасовой поездки к Дому хватило для того, чтобы злость и страх притихли. Полина старалась думать о том, что это ещё не конец света, и искать плюсы в ситуации. Она составила план на вечер и вышла из автобуса собранной, как в дни, когда за пару вечеров надо было подготовиться к зачету. Полина перешла дорогу и повернула направо: Дом находился недалеко от остановки. Голубое с белой отделкой здание в два этажа с небольшими окнами напоминало бы пряничный домик, если бы не две приземистые, но широкие башни с круглыми белыми куполами. Полина не разбиралась в стилях архитектуры, и единственную ассоциацию, которую Дом вызывал у неё, как постройка, – странноватый коттедж – старалась не афишировать: свешты-то видели его простым и величественным. Проходя вдоль кованной ограды, Полина рассеяно скользила взглядом по ограде, пустым сейчас газону и цветничку, серой брусчатке и лавочке. На ней томился рыжий парень, худобой похожий на осинку, росшую у самого крыльца. Его звали Идом, и Полина до сих пор не знала, было ли это сокращением от имени, фамилией или прозвищем. Она лишь смутно чувствовала, что «Ид» – попытка быть похожим на «Иса», Исайю, сына Всеволода Всеволодовича, ровесником которого он казался. Это странность у Ида была первой из многих. Периоды неестественного оживления, когда он мог заболтать любого и в порыве вдохновения за неделю снять короткометражку, сменялись временами безучастия, когда его хватало лишь на то, чтобы сидеть рядом с Домом, не рискуя попасться на глаза Панкратьеву-отцу. И это ещё можно было отнести к особенности характера или психики, а вот буквальное отсутствие тени – уже нет. В первое время Полину это здорово нервировало: Ид без естественного затемнения пространства казался почти призраком. Пусть в Доме и на нефках она насмотрелась всякого, отсутствие тени выглядело крайне неестественно – ведь даже свештом Ид не был. Ходили слухи о том, что он продал тень магистру круга Огненного чертога Люциану, но никаких подробностей никто не знал, а интересующимся либо Ис, либо Машенька – библиотекарь и заместительница Панкратьева-отца – вежливо объясняли, что это дело самого Ида. Полина кивнула рыжему на ходу, зная, что в таким состоянии ему иногда сложно даже поздороваться, и получила кивок в ответ. Наверно, стоило спросить, не хочет ли он есть или пить, – Машенька всегда выносила ему нехитрую снедь, когда он стеснялся зайти из-за Всеволода Всеволодовича, но… Сейчас было не до того. Внутри Дома было тихо и умиротворённо: кто-то в ближайших ко входу комнатах говорил вполголоса, потрескивали старые лампы, пахло воском. Раньше Полине нравилось останавливаться и читать короткое воззвание прямо на пороге. Или с удовольствием разглядывая голубые стены, высокий белый потолок, золотистые светильники и деревянный ящик для пожертвований с вырезанными на нём первыми словами воззвания. Или чувствовать непередаваемое тепло, зарождающееся в солнечном сплетении – как от общества бесконечно хорошего близкого человека. Здесь было чудесно... Но в последнее время – ещё и душно, несмотря на пору года и на открытые окна. На ходу Полина стащила палантин и развязала пояс пальто, чтобы не тратить время. На втором этаже она снова повернула направо и оказалась перед кабинетом. Простая табличка из светлого дерева на его двери была кратка до невнятности: «Глава». Из человека словно вытащили всё человеческое и повесили определяющую табличку на него самого, а не на дверь кабинета. Впрочем, в случае Всеволода Всеволодовича Панкратьева это было оправданно. Полина побаивалась его, но Панкратьева-отца побаивались и все остальные. Страх было принято называть уважением, но вот уже года два Полина осознавала, что это именно опаска. Ей казалось, что светящиеся некогда напутали и вместо почтения вложили в «ношу» именно её. «Ноша» давалась только главам общин: это был целый комплекс «способностей главы», вроде умения устанавливать границы и правила в Доме, давать поручения и знать о том, как они выполняются, узнавать о новых розах и многое другое, о чем рядовые свешты и не знали. Ну и вселять страх, да. Хотя Всеволода Всеволодовича и самого по себе можно было назвать строгим и даже суровым: другой человек просто не смог бы отстаивать подопечных перед сигнами, которые во все времена были не прочь потихоньку подмять под себя миролюбивых «светлячков». Его присутствие всегда немного давило, точно рядом находился судья, наставник и требовательный родитель в одном лице, но дискомфорт быстро становился фоновым. Полина, почти болезненно чуткая ко взрослым, облеченным маломальской властью, ещё со знакомства определила стратегию общения: очи долу, ходить тише, дышать реже. Это не помогало разжалобить, когда она косячила, но позволяло сохранять спокойствие и даже какое-то достоинство. Когда ты заранее опускаешь глаза – это будто бы твой выбор. Сегодня поднимать взгляд не хотелось особенно, и после стука с вопросом “Можно?” и ответа Полина мышкой прошмыгнула в комнату. За то время, пока Полину осматривали, она четко прочувствовала, что блеск стеклянно блестит на губах, что зря она не прочла воззвание и что думает сейчас совершенно не о том. – Добрый день, Полина. – Добрый день, Всеволод Всеволодович. Он будто появился на свет пятидесятилетним: его нельзя было представить ребенком без крупных черт лица, седины в висках и прокурорского взгляда. Сидел за столом, как на престоле, и дело было не в некой горделивости или одежде – Панкратьев-отец даже в простых вещах походил на переодетого царя, спустившегося к подданным. Кабинет был ему под стать: аскетичный не бедностью владельца, но его величием. Тёмно-ореховый стол с лампой, компьютером и стаканом с канцелярией, пара кресел в тон синим стенам, шкаф с брошюрами и папками, вышитая Машенькой картина единорога на стене – вот и всё убранство. На единороге Полина и задержала взгляд, пересказывая последние события. Всеволод Всеволодович заключил: – Я знал о ритуале, но не сталкивался с ним, он действительно… авторский. Не думал, что мальчик использует такие чары. И не думал, что они ему помогут. Когда мы требуем от вас, роз, того же, чего и от свештов, мы заботимся о вас. Когда налагаем ограничения – оберегаем. Когда сердимся – переживаем за вас же. Ваш дар случаен, и должен быть сполна оплачен внутренним светом, чтобы мироздание руками сигнов не призвало вас к равновесию… Подумай об этом в зале светотени. После вернёшься, надо будет поговорить с магистром Альбертом. – Воля главы. – Как удобно, что можно было произнести ритуальную фразу, а не подыскивать слова – некоторые правила Полина обожала. Она отговаривалась такими фразами и по пути: встречные свешты тактично сочувствовали и желали защиты светящихся. Года два назад Полина и сама бы посочувствовала им, всё понимающим и неспособным всерьёз вмешаться и помочь, но сейчас на душе было пусто. Свештов всегда отличала самоотверженность: они испокон веков помогали сиротам, вдовам, старикам, бедным, раскаявшимся преступникам, всем бесправным и обиженным. Во всех конфликтах, катастрофах и бедах можно было встретить свештов, которые, не жалея себя, старались уменьшить чужие боль и скорбь. И в мирные времена они всегда были готовы сорваться к совсем незнакомым людям, только чтобы поделиться, обогреть, утешить, вылечить, спасти. В их глазах отражался только свет. Даже самые младшие постоянно пребывали в круговерти добрых дел: проводили благотворительные акции и концерты (как те же Алика и Виталик), посещали приюты, ухаживали за больными и пожилыми. История свештов, кроме распрей с сигнами на заре существования, была похожа на историю какого-нибудь ордена, задачей коего было нести добро во всех его проявлениях. Но ничто не лишено пятен, а на солнце они куда заметнее. Легкое самолюбование, едва заметное ханжество, строгость к другим считались самыми частыми недостатками свештов. С этим ещё можно было мириться: слишком загордившееся неизменно теряли силы – светящиеся из принципа лишали их действ. Но было кое-что серьёзнее. К примеру, Полина никак не могла взять толк, в каких случаях свешту позволительно вспомнить, что добро с кулаками всё же эффективнее, а в каких стоит, по выражению Алики, «прикинуться ветошью» и потерпеть зло во имя гуманизма. Свешты решили вопрос спокойного проживания с сигнами, а роз отстоять не сумели, и ради них правила никто менять не стал… Полине вспомнилась фраза, что некоторые границы проходят по живому: по людям. Розы оказались теми самыми неудачливыми пограничницами во всех смыслах. Впрочем, стоило быть благодарной за всё, что свешты и так делали для роз: за объяснения об Ирреале, за какое-никакое обучение дару, за тепло и заботу – в Доме всегда ждала какая-никакая поддержка и ободрение. И та же возможность танцевать светотень. Зал, предназначенный для этого, называли Сумеречным: серые потолок, пол и стены, сиреневые занавески на окнах способствовали полумраку, а единственный настенный светильник давал приглушенное, как от ночника, освещение. Собственно говоря, только для светотени пустой и не очень большой зал и годился: свешты в нём чувствовали себя неуютно из-за черно-белого узора на полу. Полине он не казался ни пугающим, ни привлекательным – просто нечто завитушечно-геометрическое, непохожее на вязь сигнов. Она повесила пальто и сумку на приделанные к стене крючки, вышла в центр зала, где узор вился спиралью, и замерла по струнке, точно тянясь головой к небу. Полина закрыла глаза и глубоко, как перед погружением в воду, вдохнула, вызывая в памяти образы двух потоков – тёмного и золотого. Запястья ощутили тончайшие шелковые кружева тьмы и золота, а в ушах зазвучал несуществующий ритм, который слышали только розы. Музыка, похожая на нечто среднее между синтрейвом и witchhause, вплелась в волосы, обвила тело, ушла в узор и вернулась обратно, направляя, кружа и подхватывая одновременно. Кристина говорила, что чувствовала, будто выбирается откуда-то, когда танцует, для Полины же драгоценные минуты были полны полета и восторга. Ей нравилось думать, что она слышит песнь Ирреала, и в таком танце некогда был создано все мироздание. Невыразимое чувство единства с узором и самыми могучими силами мира наполняло каждую клеточку тела. Полина не отдавала себе отчета в движениях, живя одной мелодией, в ритме которой сосредоточилась сейчас вся её сущность, в ритме которой забилось сердце. Кажется, она вскинула руки, прогнулась, чуть поднялась на цыпочках и резко взмахнула ладонями. Кажется, пируэт закончился вращением. Кажется, Полина резко свела руки. Она чувствовала: кругом вихрились светлые и тёмные потоки, то приближаясь к ней, то отдаляясь, порой почти прикасаясь к узорам на руках. Тьма и свет, крохи силы Ирреала, с которыми она родилась и которые содержались в узоре, будто танцевали вместе с ней. Наконец потоки свились в один и прошли её насквозь – ощущение было таким, будто Полина стояла между солнечным днём и безлунной ночью... что она сама обратилась чем-то легкокрылым и тяжелым одновременно. Полина распахнула глаза и потянулась. Она стояла в той же позе, что и сначала, и казалось, что весь танец был только в её воображении. Но теперь Полина улыбалась и была полностью спокойна. Поток сил танцевал уже в ней, вихрясь и наполняя уверенностью и силой. Вернувшись к кабинету, Полина просто постучала и вошла после разрешения. Перед Панкратьевым-отцом зависла двухмерная квадратная картинка где-то в полметра, похожая на подвижную голограмму: видимо, с магистром. Из-за того, что сигны не могли пересечь границы Дома, главы часто общались с магистрами благодаря «ноше» (хотя некоторые, говорят, использовали программы типа Скайпа. Но Всеволод Всеволодович был консерватором и к техническому прогрессу относился с долей скепсиса). Магистр Альберт Кроэльский выглядел лет на сорок, но сигны любили подправлять внешность чарами, и она говорила скорее об их взглядах на красоту, чем о возрасте. Этот явно следил за собой: волосы были тщательно уложены, чтобы открыть широкий лоб, а над аккуратной бородой-щетиной колдовать могли в самом буквальном смысле. С правильно-острыми чертами, деловитым взглядом и собранным выражением лица магистр производил впечатление бизнесмена на совещании. – Полина, это магистр круга Серебряной луны Альберт. Альберт, это роза Полина, моя подопечная. – Рад знакомству. – Магистр улыбнулся, но его взгляд, направленный на Полину, остался цепким и прохладным. Ну да, она всего лишь ходячая «зарядка», к чему любезность или настоящий интерес? Полина прекрасно понимала, о чем он думал: пусть «зарядка» достанется сыну, она останется просто полезной вещицей, а не личностью. Не он ли подсказал Ирландову тот самый ритуал?.. Мысль о том, что в её голове копались с подачи “бизнесмена”, задела. – Моё почтение, магистр Альберт. Да будут дни Вашего ковена столь же благословенны, сколь велики его деяния, – на одном дыхании произнесла Полина. Иногда разные интересные факты, вроде ритуальных формул вежливости сигнов, могут очень пригодиться: хотя бы значимой себя почувствовать под чуть удивлённым взглядом магистра. – Мы обсуждаем условия. Всеволод Всеволодович гарантировал невмешательство свештов. Владислав Ирландов согласился ограничить период уговоров тремя неделями и гарантировать невмешательство в жизни близких Полины Полонской. Ну а Полина Полонская пообещала завтра встретиться с ним на нейтральной территории тет-а-тет. Возражения, уточнения? – Мы со всем согласны, – кивнул Панкратьев-отец. – У вас есть вопросы? – Никаких. – А у девушки? – вдруг лукаво уточнил Альберт. – Воля главы, – пробормотала Полина. Весело под взглядом магистра и главы уже не было. И зачем она?.. – Превосходно. Засим откланиваюсь. Едва они попрощались, картинка исчезла. Полина отстраненно подумала, что Всеволоду Всеволодовичу не понадобились ни слова, ни пассы. И чтобы заставить её чувствовать себя не в своей тарелке – тоже. – Не обязательно было демонстрировать свои познания, – сухо сообщил Панкратьев-отец. – Извините… я не подумала. – Подумала, в том-то и дело. Ты не их тех, кто складывает руки в бездействии или в молитве: пройдёт немного времени, и ты решишь, что сама со всем справишься. Но это не так. Влад умнее и сильнее тебя, да и не дело девушке бороться с юношей. Тебя подведут эмоции и недостаток твёрдости… Но пока – вот. На стол легло охранное кольцо, похожее на то, что носила Полина. – Это кольцо Трёх. С ним тебе всё ещё могут причинить вред, но не смогут забрать тебя и на время ослабнут. Полина с недоверием переводила взгляд с Всеволода Всеволодовича на артефакт и обратно. Она ни разу не слышала о таких кольцах, да и на месте Панкратьева-старшего отдала бы его скорее Кристине. – Я нашел его не так давно, поэтому не смог спасти ту розу пять лет назад. Но тебе оно поможет. Полина, я ведь помню тебя ребёнком, – вздохнул он. – Послушным, искренним, альтруистичным. Я видел, что рано или поздно ты захочешь проверить границы допустимого – через подростковый бунт проходят все, это в порядке вещей. Но лучше открытый вызов, чем механицизм мысли, который я чувствую сейчас в тебе. В Дом приходят не идеальные люди, а лишь чистые душой, которые умеют отличать добро от зла и борются с ростками последнего в душе. Они сознают своё несовершенство и готовы сражаться с ним, укрепляясь благодаря светящимся, в них есть свет. В тебе он тоже есть, иначе ты бы не прошла. Но останется ли, вопреки всем сомнениям и слабости, – решать только тебе. – Спасибо, – виновато пробормотала Полина. Было неловко, и вдумываться в слова Панкратьева-отца не хотелось: да, она никогда бы не решилась протестовать против чего-то открыто, но думала вовсе не то, что полагается. Например: почему все-таки она ни разу не слышала о кольце Трёх?.. Полина под чужим взглядом бережно поменяла украшения местами. Кольцо Трёх мгновенно село так же, как и охранное, к нему даже не надо было привыкать – кольца роз всегда подстраивались под хозяек. Это вселяло надежду и на другие его свойства. – Своё охранное держи при себе: на цепочке оно будет выделяться, лучше носи в кармашке. Надеюсь, не придётся менять кольца местами, но готовым надо быть ко всему. Помни, Полина: мы всегда поможем тебе… когда ты попросишь. Полина кивнула, большим пальцем провела пальцем по новому кольцу. Умом Полина понимала, что Всеволод Всеволодович прав: она и даром-то давно не пользовалась, а у Ирландова даже подручные могли провести ритуал пятой степени, здесь только надеяться на других. И за кольцо Полина была искренне благодарна. Но… Во-первых, не верилось, что огромная ценность всплыла именно сейчас, и что сам Всеволод Всеволодович не замечал этого очевидного совпадения. Во-вторых, то, что Полина давным-давно не полагалась на светящихся, ещё не значило, что её некому поддержать. – Спасибо. Я надеюсь, что у меня всё получится, – честно сказала Полина. Она не хотела бы просить помощи у Всеволода Всеволодовича, но уж если это понадобится, то лучше играть назначенную роль и пользоваться щедрым предложением. – Ис и Мария хотели бы с тобой поговорить. Само собой. Машенька и Ис были чудесными, они бы ободрили и утешили. Библиотекарь напоила бы её чаем с апельсиновой цедрой и выслушала, Панкратьев-сын говорил бы, пока её боль не утихла, и Полина вернулась бы домой умиротворённой. Уверенной, что смирение и выслушивание чужих советов помогут остаться свободной, что нужно просто продержаться три недели… – Я… – врать Всеволоду Всеволодовичу про недостаток времени и загруженность всегда было бесполезно, и пришлось пытаться подобрать слова: – Я пока не… Мне надо все переварить. Я очень благодарна, но… можно не сейчас? Кивок Панкратьева-отца и его тихое прощание показало, что он понимал. Возможно, даже больше, чем хотелось бы Полине. В ней просыпалось что-то незнакомое, и дело было не только в Ирландове. Оказавшиеся фикцией узы, эта суховатая встреча, безразличие магистра словно дорисовывали то, о чем Полина старалась не думать лишний раз... Даже если закрыть на это глаза, возможно вернуться “обратно” – если сигны минимум трех ковенов плюс "директора" знают, что она роза? Нельзя же вот так все бросить и уехать из города, начав скрываться от тех, чьих возможностей она почти не представляла. Ю бы сказала, что она и не должна: Полина не сделала ничего плохого, и даже если была глупой или слабой и где-то подставилась, это Ирландов вмешался в её жизнь, и он во всем виноват. А Мила бы пожелала показать, что зря он это сделал. Зря сказал Антону провести ритуал и использовал соседа, зря заставил чувствовать себя пустышкой. Ведь если она не просто останется свободной, но и сделает что-нибудь, чтобы её запомнили как необычную розу, которая выстояла в охоте, это изменит ситуацию. Уж если её задели без причины, она должна ответить, и притом так, чтобы навсегда отучить сигна принимать роз за живую силу.

* * *

В этот раз Полина обедала без привычного зависания в соцсетях. Она отзвонилась матушке и отписалась подругам, что уже дома, и пока ресурс общения себя исчерпал. В мессенджерах бы кому-то понадобилась помощь, а хотелось спокойно поесть: всё-таки разговор с Ирландовым, визит в Дом и дорога обратно утомили. – Приятного аппетита. Что читаешь? – поинтересовался Борис, зашедший на кухню за кофе. Поглощать пищу без информации (студенческая привычка: родители бы не потерпели гаджетов за столом) всё же не получалось, и Полина, ещё поставив чайник, открыла текст. – «Как быть крысой». – Не знал, что ты интересуешься природой. Полина кротко улыбнулась, благоразумно не произнося вторую часть названия: «Искусство интриг и выживания на работе». Книгу она присмотрела ещё в школе, случайно, и сама не знала, зачем взяла. Прикладной пользы от неё не было никакой, но Полине нравилось читать и в уме представлять, что можно было бы сделать, следуя советам из неё. Рекомендации и примеры здорово стимулировали воображение – то, что нужно сейчас. – А у нас завтра первую пару отменили. Хоть высплюсь. – Да, повезло, – согласилась Полина. Завтра на рассвете лишние глаза ей ни к чему, даром что сосед периодически просыпал, – ему и так досталось. Кстати об этом... – Ты не вспомнил, почему взял ту листовку? В бесконечно краткий миг, когда сигн вытеснял сознание человека, тот чувствовал чужой разум. Обрывки мыслей, эмоции, иногда ассоциации… Полина пока не знала, что может дать эта информация – вряд ли Ирландов любезно прокручивал в голове все планы на её счет – но если уж играть, то пользоваться всеми возможностями. – Нет, просто взял и всё. А что? – Это была рекламка магазина женской одежды, – солгала Полина. – Я и подумала, что ты хотел присмотреть подарок маме, начала вспомнить, когда у неё День рождения… – У неё в ноябре. Нет, об этом я точно не думал. Просто ерунда какая-то в голове была. Что-то… про зрителей. Говорю же: ерунда. – Спасибо, что вспомнил. – Не за что. Обращайся, – кивнул сосед и ушел к себе. Полина отложила книгу, думая о «зрителях». За ними с Ирландовым наблюдали – как минимум его свита. А учитывая, что сигн замешан в срыве ритуала круга Мертвого крыла, то к свите добавлялись и недруги, и «директора». Да и обычные сигны вполне могли наблюдать за бесплатным шоу: не каждый день сын магистра охотится на розу. Но что это дает, кроме повышенной нервозности?.. Полина невольно растягивала обед, как могла, помыла и вытерла посуду, перебросилась парой слов с Даной, стараясь подольше побыть в привычной обстановке. Когда она добралась до ноутбука, «вКонтакте» показал её четыре сообщения и один лайк. Полина широко улыбнулась: её сохранёнку с текстом «Черепа твоих врагов гораздо более экологически чистые, чем пластиковые стаканчики» оценила «Мила Проклянувас». Здорово, но сначала нужно закрыть другие вопросы. Сфотографировав и отослав лекцию однокурснице, поблагодарив Челкину за сборник, Полина открыла сообщение от Кристины. Искреннее сожаление и желание помочь – все ожидаемо. Полина честно поблагодарила за поддержку и попросила Кристину поискать информацию о кольцах Трёх: ели она узнала про футарк, это ей тоже по плечу. Алика же прислала несколько голосовых. Она и переживала, и уверяла, что всё будет хорошо, и предложила провожать Полину из универа и обратно или подбросить транспортников – вообще-то их старались использовать поменьше, «не для баловства», но здесь-то серьёзное дело. Полина отказалась от сопровождения и согласилась на транспортники, и Алика обещала занести завтра утром. Наконец пришла очередь Милы. С аватарки её страницы, прижимая к лицу лист папоротника, серьёзно смотрела девушка в сиреневой тунике, накинутой поверх тёмно-зелёной куртке – в тон глазам – и брюках. Тёмно-русые волосы спадали до плеч и оттеняли белую кожу, по лицу квадратной формы было не понять, о чем она думала. Вживую Мила была куда деятельнее, чем можно было предложить, глядя на фото – и мгновенно ответила на «Привет) Ты не занята?)» телефонным номером. Полина решила не терять времени и, попросив у соседей часик на кухне («Нет, нельзя, ты что, это же только наша с Борисом кухня!» «Да иди, она шутит, иди!»), набрала сигну. – Вечер, Мила на связи, – четко и бодро поздоровалась она. – Добрый вечер. Это Полина Полонская. Тебе удобно говорить? – С тобой – всегда, пока все это не закончится, так что не парься, набирай, когда будет надо. Честно говорю: ситуация хреновая. Мы до последнего не думали, что Влад на это пойдет… Жаль, что тебе приходится через всё это проходить, и мы пока не знаем, как помочь, кроме как заверением, что ты не одна. – Спасибо, – неуверенно поблагодарила Полина: она ожидала, что сигна начнёт с места в карьер, и такие слова смутили. – Но пока всё не так плохо: три недели, неприкосновенность моих близких. Правда, завтра мы с Ирландовым должны будем встретиться, и я не знаю, чего от него можно ожидать. Точнее, догадываюсь: благодаря серебрянке, влёт проведенному редкому ритуалу и ещё нескольким неприятным сюрпризам. Ещё и в парке, а не где-нибудь в людном месте, хотя, наверно, при таких вводных все равно. – Да, вводные не радуют: Влад не проиграл ни одной дуэли, а противники у него были и более опытные. На момент нашего союзничества в его книге теней было больше трех сотен ритуалов – раза в два больше, чем нормально для его возраста. Его наставником был магистр ковена Огненного чертога, но Влад смог найти лазейку и уйти от него, не оплатив наставничество. И дело не в его родстве с Альбертом. Влад… как бы тебе объяснить… та сила, которую мы получаем от темнейших, не наша, понимаешь? Можно развиваться, можно стараться её деформировать – теми же природными практиками – но она всё равно будет данной. А у Влада она будто его собственная. С оттенком стихийности. Будто он сумел договориться со своим темнейшим без сделки. – Это невозможно! Та сила, которая у вас – и есть сила по договорённости, дар без обязательств есть только у роз, да и то… – Да-да, да и то через светотень и больше похожий на издевку, знаю. Невозможно, я согласна. Но так говорят и про его наставника, не будь ему помянутым второй раз. – Судя по звукам, Мила чем-то звякнула, точно отгоняя непроизнесённое имя и беду, которую оно несло. Полина, вспомнив слухи о магистре круга Огненного чертога, не удивилась такой мнительности. – Влад тщеславный, но его лапищи правда мощны. Из слабостей могу назвать только склонность к театральным эффектам. – Враги есть? – стараясь мыслить рационально, спросила Полина. – Милая, мы не свешты, вне малых кругов у нас и друзей-то нет, так… люди, с которыми делить нечего и которые полезны. И сама понимаешь, кого Влад когда-то оскорбил уходом. После этого многие внезапно осознали, что сын магистра – отличная мишень, метя в которую, можно и магистра задеть. В открытую никто не решался, но проклятия и «случайности» – дело такое. Были дни, когда Влад чуть с ног не валился от частых ритуалов, у него выработалась резистентность к некоторым восстанавливающим эликсиром, но он остался жив и с репутацией сигна, к которому не стоит лезть. Сейчас даже «директора» не горят желанием связываться с ним. Многие думали, что сфабрикованное дело похоронит магистра с сыном, но... Ты же знаешь о сорванном ритуале ковена Мёртвого крыла? – В общих чертах. Непонятно, кстати, почему Ирландову понадобилась я: он же сейчас должен оправдываться перед «директорами». То есть я знаю, что он обвинил кого-то другого, но вроде бы дело не закрыто. – Не закрыто, но угадай, кого он обвинил. И – видимо, голова закружилась от успеха – вызвал того на дуэль. Тот сказал, что с бывшим учеником биться не будет, пока Влад не даст ума артефакту, и вручил какую-то шкатулку. Здесь я уже подробностей не знаю. Могу только предположить, что Владу нужен источник энергии либо для артефакта, либо для самой дуэли. – А если договориться с ним? Если показать, что со мной будут проблемы, и проще, чтобы я один раз ему помогла?.. Нет, послушай, – понимая, что Мила скажет, что она слишком наивна, – у меня есть мысли, что я завтра сделаю. Это был даже не план, а пара действий, выстроенных на имевшихся правилах. Любитель шоу не захочет терять лицо при зрителях, и если убедиться, что Полина может достаточно испортить имидж, то может не захотеть с ней связываться перед серьёзным сражением. На двух роз охотится нельзя, а потом она передаст кольцо Трёх Кристине. Мила выслушала и вынесла вердикт: – Звучит разумно. Но на три недели одной уловки не хватит. – Подумаю о том, как использовать свой дар. – Полина обещала больше никогда не истончать границы, но ситуация была из ряда вон. Теоретически, она сможет просмотреть память, узнать о целях и желаниях, найти что-то компрометирующее – и вот это уже серьёзно. Но нужно время и первый решительный шаг, так что и завтра все должно пройти отлично. – А ты бой… Не любишь нетрадиционные феминитивы, да?.. Ты боевая. Хороший настрой, милая. – Спасибо. – У неё особого выбора не было. Лучше побарахтаться, чем уже в двадцать стать тенью сигна. Да и не только в двадцать. – А ты случайно не знаешь, что… Как… Та роза, которую забрали пять лет назад, в порядке? – Не думаю, – виновато сообщила Мила. – Её сигн из ковена Огненного чертога, мы с ними редко пересекаемся. Все в курсе нашей позиции по бордовым, так что мы её вообще не видим, сведения через вторые руки… Узнаю что-то хорошее – расскажу, а про плохое тебе сейчас не надо думать. Помоги себе, уже будет неплохо. – Хорошо. Ещё раз спасибо: и за это, и за информацию. – Женщина женщине подруга, товарка и сестра, так что не за что. До связи, милая. – Пока… Полина внесла новый контакт в память смартфона, чувствуя, что он ещё не раз пригодится. Самое время для создания светлянок – точнее, их заготовок. Полина сложила руки в молитвенном жесте, вызывая воспоминания о танце светотени. Кончики пальцев потеплели, в них появилось лёгкое покалывание. Теперь медленно развести ладони, видя между подушечками пальцев тоненькие светящиеся нити, резко дёрнуть руками и подхватить ниточки. Пара скатывающих движений пальцами – и первый шарик готов. Полина решила, что для осуществления завтрашней задумки хватит и восьми светлянок. И четыре на всякий пожарный. Её максимумом светлянок было пятнадцать за один день, и чувствовала она себя потом как после бессонной ночи, поэтому больше Полина делать не решалась. Тусклые серые шарики отправились в карман её штанов: завтра останется зарядить их. И правильно провести встречу с Ирландовым, конечно. Но сигны сигнами, а об учёбе забывать нельзя: хотя бы потому, что в необычных ситуациях должны быть константы. К счастью, на завтра надо было только дописать лекцию по религиоведению, присланную текстом из-за выпадения пары – тогда был концерт в честь праздника. Садиться за культурологию сегодня было бы форменным издевательством, поэтому Полина рассчитывала справиться за полчаса и вместо учебного плейлиста выбрала рекомендации. Мифология древней Греции, титаны, боги, герои – эх, где же это было на первом курсе, когда для подготовки к коллоквиуму кто-то от отчаяния даже мультики смотрел, утрамбовывая в голове Геракла с Ясоном?.. Полина закончила писать, когда в наушниках заиграла знакомая мелодия. «Танго». Песня Туровского. Сначала Святослав Иванович Туровский произвёл не лучшее впечатление. Вся группа вжималась в парты при громоподобном «Не спа-ать!» и «Вы что, в сумасшедшем доме воспитывались?!» от харизматичного мужчины с глубоко посаженными глазами, недавно разменявшего полтинник. Все тут же стали «дубами»: преподаватель делил студентов на дубов («Дуб-Дуб, я Сосна, знаю, что вы меня не слышите»), лип («Уже есть попытки в мыслительную деятельность, но слабенькие, липовые»), ясеней («Им всё ясно, но объяснить спорные моменты они не могут») и олив («Это вы уже на Олимпе познания»). Туровский обещал устроить террор двоечникам и сниться в кошмарах, играючи переходил на беглый французский и благодушно хвалил, когда кто-то (в основном, Кристина с Лизхен, которая была его подопечной) всё же отвечал правильно. Не привыкшая к таким активным преподавателям Полина обмахивалась тетрадкой, как после физкультуры, возвращая себя душевное равновесие. Да и вся группа (даже Челкина!) после пары не выходила, а тихонечко выползала из аудитории, обсуждая нового преподавателя. Справедливости ради, весь материал, который Святослав Иванович с переменным успехом пытался из них вытрясти, они должны были проходить. Но кто может вспомнить ответ на какой-то заковыристый вопрос после каникул? Было страшновато… и адреналиново-весело, как на американских горках. Полина привыкала к чувству юмора преподавателя, к тому, что надо быстро соображать и перечитывать перед парой не только лекцию, но и методичку Туровского, которую тот выслал в электронном формате, к необходимости всегда быть начеку и четко отвечать на вопросы. А когда привыкла и даже добавилась в друзья в мессенджере – преподаватель время от времени устраивал вечерние «онлайн-контрольные» на десять минут прямо в диалоге социальной сети – открыла для себя его стихотворения и песни. Полина затруднилась бы ответить на вопрос, о чём пишет Святослав Иванович: о любви, о времени, о творчестве, о красоте, о жизни? Мысль было не поймать отдельно от строк – она существовала в кольцевой рифмовке и постоянных анжамбеманах, переносах, нередко делающих длинное стихотворение несколькими фразами. Но любое произведение оставляло после себя приятное послевкусие чего-то искреннего, порой ироничного, искрящегося мудростью. Кажется, профессор, ведущий у них спецкурс, упоминал такое понятие, как «полнота бытия» – и, академически совершенно не разбираясь в этом термине, Полина ощущала эту полноту в стихотворениях Туровского. Вечность в моменте и моменты вечности, охваченный словами космос – вот чем они были. Именно после стихов Туровского Полина перестала напрягаться, когда Святослав Иванович её подкалывал – он всегда поддевал беззлобно, был готов извиниться, если замечал настоящую обиду, и проводил границу между ней и той же Челкиной (однокурснице за невнимание и нежелание разбираться в материале иногда доставалось что-то вроде: «Когда девушка улыбается – это прекрасно. Но когда она улыбается так, как это делаете вы, мне становится страшно за свою жизнь после экзамена»). Полина и сама не знала, как назвать то тёплое чувство уважения – просто за факт бытия со всеми текстами, с усталой ироничностью и серьёзно-несерьёзному отношению к преподаванию – к Туровскому. Святослав Иванович был человеком-солнцем, и этого хватило, чтобы пережить и то недоразумение с одним хорошим человеком, и почти-ссору с первой Лизхен. Полина остановила песню, не желая всё это вспоминать. Она просто переслушает пару любимых треков, чтобы переключиться. Однако алгоритмы первой предложили его «Дуэль», и поневоле вспомнились сигны. У свештов иногда тоже бывали противоречия, но их разрешали испытанием со свечей, как и конфликты между свештами и сигнами. Ближайший парк стараниями главы общины и магистра превращался в лабиринт, который противникам нужно было пройти, не потеряв пламени свечи. Испытание было на уверенность в своей правоте, а не на действа и ритуалы, и потому все были в равных условиях… Теоретически, к нему может быть допущена и роза. Полину словно озарило. Надеяться на испытание странно, только вот это самое надежное. Светлянок и дара надолго не хватит, эффект неожиданности быстро утратится, а испытание может стать выходом! Надо подтолкнуть Ирландова к испытанию со свечей. Прохождение лабиринта проще, чем охота, но, возможно, станет репутационным ударом для него: розы в глазах сигнов стояли ниже обычных людей. Был бы перед глазами какой-нибудь пример – Полина отлично делала упражнения и разборы по образцу… А ведь был! В жизнеописании свешты Лилии, которая прошла испытание. Полина отыскала на полке брошюру и нашла нужное. Рождение у благочестивых родителей, смирение с детства, прирученные голуби – Лилия (равно как и все другие свешты, согласно жизнеописаниям), была примерна с юных лет. Решение хранить себя в чистоте, становление свештой, первый обряд благодарности, увлечение ткачеством и создание одежды для больных и убогих… И, наконец, помощь бывшему больному, который стал «закабаленным» из-за научных изысканий. Техника закабаления была проста и, как и все придуманное, сигнами, служила только им самим: сигны обязывались провести только один ритуал для людей, зато те вынуждены были становиться слугами до тех пор, пока их не отпустят. В сравнение с бордовыми не идет – никакого лишения воли – но последствия, говорят, неприятные: болезнь в случае отказа служить. Незадачливый ученый быстро понял, что никаких знаний сделка не принесёт, зато сил у него заберут немало, и бегом кинулся с «чистой деве», коя некогда заботилась о нём во время болезни. Лилия выслушала его и, как была, в домашней одежде и с недотканной рубашкой в руках, последовала за ним к сигну. Тот, разумеется, был впечатлён красотой и достоинством свешты (равно как и большинство других сигнов, согласно жизнеописаниям) и в знак уважения согласился пройти испытание со свечей. И всё? Вот так просто?.. Полина без особого интереса дочитала, что в лабиринте Лилия бросила недотканную рубашку напавшей на неё тигрице (та мирно улеглась на подношение) и выиграла, что сигн, ещё более впечатлённый сим небывалым событием, позволил свеште впредь без испытания отпускать всех, кого она сочтёт нужным, из его кабалы. Дальше Лилия заботилась о свештах, продолжала обшивать нуждающихся и освобождать всех, кого посчитала достойными спасения, а умерла тихо – во сне. Красивая история, жаль, что неправда: вряд ли сигн позволил бы забрать свои источники энергии. Единственное полезное, что можно было извлечь из жизнеописания – не заключать с сигнами сделок или уметь быстро бегать за спасителями. Полина вздохнула: что она могла взять в лабиринт? На вышивках с бисером лежать не очень удобно. Зато саму Полину они успокаивали. После ужина на первое хобби – вторым были паззлы, и Полина немного стеснялась собирать их на общем столе – оставалось подходящее количество времени: как раз чтобы вышить «строчку». Хотя она работала над иконами, особенного трепета или благоговения Полина не испытывала: ей просто нравились сдержанные цвета, отрешенные взгляды святых и успокоение из-за рутинной деятельности. Полина устроилась в кресле, поставив лампу на подлокотник. Дана с Борисом утверждали, что глаза с напечатанного лика наполовину вышитого Иоанна Воина, заступника гонимых и обиженных, были изображены так, чтобы «смотреть» на человека из любого положения, но Полине казалось, что святой смотрел сквозь неё, в невидимые чудесные дали. Борис, зашедший в комнату, чтобы попросить лист А4 у Даны, с улыбкой заметил Полине: – Ты прямо такая… типичная хорошая девочка. Игла чуть не воткнулась в полотно вместо того, чтобы пройти в отверстие. – В тихом омуте… – то ли насмешливо, то ли снисходительно протянула соседка. Нанизанная золотая бусинка легла на нимб чуть криво, пришлось поправить. – В тихом омуте можно утонуть, – скромно улыбнулась Полина. Иногда она почти не удивлялась, что святой смотрел сквозь неё.