Сделка с тенью

Грех не в темноте, а в нежелании света. Марина Цветаева

Утро началось со звука пришедшего сообщения. Полина, планировавшая поспать до восьми, в семь тридцать нервно подскочила, поначалу не распознав звук и решив, что это второй звонок будильника. «вКонтакте» Челкина расщедрилась на два стикера с просьбой о помощи: ей нужен был синтаксический анализ словосочетаний по русскому в воскресенье. Полина мученически потерла виски – после вчерашнего она забыла отключить сеть на ночь – и выстучала «ОК». Вот и понятно, зачем Челкина кидала тот сборник… Ну хоть так, а не вечером воскресенья и даже без приветствия! И все же с каждым разом просьбы от родной группы, и бэшек, и даже знакомых славян – студентов славянской филологии – напрягали все больше. Полина не знала, как отказать, а когда все же находила силы, то потом ей было неловко. Свешты считали, что помогать надо всем просящим, но откуда брать на это ресурсы и как воспринимать просьбы без тайного недовольства, не объясняли. Матушка назидательно говорила, что за помощь надо брать деньги или хотя бы пополняшки на телефон, но Полине было неловко требовать деньги за то, в чём она не до конца уверена. А не до конца уверена она была почти всегда: она же не Кристина, которую зазывали к себе три кафедры. В итоге ещё на первом курсе Полина остановилась на маленьких соках и сладостях, и это хоть немного примиряло. Она рассеянно думала, какой сок попросить сейчас, пока вставала. Соседи уже ушли, но кофту Полина снимать не стала. После ванной она нерешительно застыла возле холодильника: выбор был между последней порцией мяса и варениками. Вообще-то не хотелось ни того, ни другого. Хот-дога бы… Но это, во-первых, дорого, во-вторых, вредно, в-третьих, затратно по времени – пока дождёшься очереди, пока его сделают, да пока съешь, уже бегом придётся добираться до корпуса. Так что, вареники, пришел ваш час. Только во время завтрака, поглядывая на копошащихся за окном голубей – толстячок «в маске» прохаживался важно, будто нес караул – Полина окончательно проснулась. Но тяжесть в голове всё равно помешала бы пробраться к фамильярам Ирландова, так что это было отложено до визита в Дом или возвращения в квартиру. К свештам Полина собиралась с самыми практичными целями (ругая себя за то, что не додумалась до этого раньше): посмотреть материалы о ритуалах и фамильярах – кто знает, что придумает Ирландов? Пока её защищали четыре вчерашних светлянки, образовавшие купол. Транспортники Полина решила оставить для непосредственной опасности и, после сборов, вышла на улицу. Возле дома распускались первоцветы – синенькие, сиреневые и желтые – и двор с ними выглядел по-настоящему весенним. Полина украдкой любовалась цветами, пока не подъехал троллейбус. Ей нравилось первое весеннее потепление, она всегда ждала ощутимо увеличивающийся световой день и первые росточки. Можно было наконец не ежиться от холода, не бояться поскользнуться на льду и не надевать объёмный пуховик! И небо, прозрачно-голубое небо казалось умиротворенным и бесконечным, под ним хотелось читать воззвания или стихи. Весной Полине всегда дышалось легче. Даже билетики были покрасивее: в киоске на конечной она взяла новенькие, с картинками цветов и зелени. Полина шагала под чистым синим небом в своём красивом пальто, любовалась персиково-розовым свитером в витрине и тем, как солнечный цвет раскрашивает здания, и чувствовала себя чудесно. Пусть день начался не очень, а впереди маячил семинар, эти минуты у неё не мог забрать никто. Из ларька в подземном переходе очень аппетитно пахло соусами, булочками и сосисками, и она решила, что спустя неделю возьмет хот-дог – отметит треть срока. А когда все закончится, ещё и с соседями посидит, и попросит Бориса сыграть что-нибудь! Но пока Полина заслушалась звучащим из «AC/DC» кавер «Лесника» и едва не столкнулась с прохожей. – Привет! – озорно поздоровалась та. – О, доброе утро, Кир. – Отступив, Полина поняла, что это была её одноклассница. Кира было одета в светло-коричневое распахнутое пальто и шерстяное фиолетовое платье чуть ниже колен. Её средней длины волосы стали каштановыми, серые глаза больше не прятались за очками-нулевками в стильной оправе, а вот улыбка осталась той же. «Мы очень рады тебе». Королевское «Мы». Наверняка Кира, лидер их класса, староста группы на первом курсе, сохранила главенство и сейчас. – Тоже ко второй? – уточнила одноклассница, неторопливо ступая вперед по подземному переходу. Полина двинулась следом. – Ну да. – Отлично. Хоть в этом году можно отоспаться: у нас три дня ко второй. А у вас?... Заурядная беседа об университете длилась минут пять, а потом Кира спросила, не скучает ли она по школе. Полина искренне покачала головой, одноклассница сказала, что сама немного ностальгирует. По первому курсу? Скорее нет, чем да. А почему? Тот учебный год выдался шумный и бестолковый. Она – испуганная первокурсница, домашняя девочка, учтивая до слабохарактерности – оказалась одна в большом городе. То есть, конечно, она делила квартиру с Борисом и Даной, училась с Кристиной и виделась с Аликой, но всё же к относительно самостоятельной жизни пришлось привыкать. Полина знакомилась с группой и преподавателями и училась не только новым предметам. Жить со сверстниками, не забывать покупать хлеб и вешать полотенце на батарею, а не на ручку духовки, как дома (Дану это отчего-то раздражало), оказалось той ещё наукой. Как и готовиться к семинару всего за час, потому что к соседке пришли девочки, не успевшие уехать домой, или Борису понадобился собеседник, а Дана занята. А ещё не кривиться, слыша мат и созерцая в диалоге группы пошлые шуточки. Смешная она тогда была: такая добрая и наивная, ещё не умеющая накладывать макияж… и видеть ловушки. – Адаптация – это всегда сложно, – заметила Полина. Кира бы просто поздоровалась с ней и ушла либо попросила бы о помощи, но не стала заводить разговоры и тем более спрашивать о первом курсе. Полина едва не запнулась, посмотрев вниз: тень одноклассницы была куда темнее, чем Полинина. Ещё один ритуал – теневого слова: человеку дают задание, а тот выполняет его, принимая за собственное желание. Что Ирландов мог приказать Кире? И что теперь делать? Вдруг, стоит Полине обратиться за помощью к свештам, Ирландов навредит однокласснице? Кира ведь не близкая, на неё неприкосновенность не распространяется! – Расслабься, я пришла просто поговорить, – снисходительно бросила Кира, заметив изменившийся взгляд Полины. – Всё будет хорошо… если ты будешь хорошей девочкой. Та кивнула, ругая себя за беспечность: неужели сложно было сообразить, что Ирландов не даст ей времени на следующий шаг?!. Впрочем, что помешало бы Ирландову отправить одноклассницу за ней в ВУЗ, если бы Полина использовала транспортник, да и вообще выловить её где угодно? Она смотрела в глаза Киры, стараясь не поддаваться страху и ощущению сюра – рядом шагали люди, перед ней стояло одноклассница, но чужая воля безжалостно отграничила их от нормального мира. – Ладно. Я слушаю, – все же выдавила из себя Полина. – Слушаешь и идешь – мы же не хотим опоздать... Помнишь, как из-за этого ругались на кружке танцев? – Увы. Танцам Полина по настоянию родителей отдала четыре с половиной года, и, вконец запуганная властной преподавательницей, с облегчением выдохнула, когда кружок закончил работу. То время до сих пор вызывало жалость к себе и другим девочкам, либо ходившим на занятия со сжатыми зубами, либо тихо плакавшим после. У неё даже выработался свой ритуал: перед занятием она трижды стучала по косяку двери, бормоча «Пусть меня не тронут ни в начале занятия, ни в середине, ни в конце» – что, разумеется, не помогало, но давало силы войти в треклятую залу. К одиннадцати Полина отлично научилась держать лицо – больше, чем опоздания и ранний уход, сбитый ритм и неотточенные движения, танцовщицу раздражали только испуг и слёзы при окриках и грубых тычках. Правда, навыков не осталось, танцевать вообще не хотелось, да и нежелание впускать кого-то в личное пространство, возможно, появилось тогда... Зато фото в бальных платьях, туфельках на каблуке и с завитыми локонами были красивыми. Матушка всякий раз вздыхала, просматривая их и ставя в пример Киру, которая продолжила занятия танцами в другом кружке. Одноклассница была одной из тех, кто не пугался повышенного голоса или тяжелой руки: при первой же попытке её тронуть она пообещала, что нажалуется родителям. Танцовщица побурчала, но отошла. Кира ей даже начала немного нравиться: не сказать, чтобы той ни разу словесно не прилетело за сбитый ритм, но комплименты сыпались чаще. «Красавка! Ух, девка, все парни твои будут, как вырастешь» «Глянули все на Кирку! Вот как надо!» «Кирка никогда не опаздывает и раньше не уходит!». Кира улыбалась с легкой надменностью и принимала всё это, как должное. И как-то спросила, почему Полина ничего не скажет родителям: та её совсем не поняла. – Я так удивилась, когда узнала, что тебе на самом деле не нравится танцевать. Одно дело терпеть плохое отношение для того, чтобы стать лучше, но вот так... Или в школе. Ты даже на восьмое марта, когда все пришли в платьях, вместо пиджака просто надела черную кофту, и боялась, что вот именно к тебе придерутся. Заплела косички – тебе столько раз говорили, что не идет, а ты заплетала и заплетала, потому что в уставе гимназии было написано именно «косы». Ты ведь не могла не заметить, что тебя не считают своей, шепчутся иногда. Помнишь шутку в одиннадцатом классе, когда тебя позвали на вписку? Ты даже плакала потом. – В глаз что-то попало. Её пригласили за две недели до часа икс, когда в кабинете не было никого, с кем Полина была близка. Хихикая, с преувеличенной деликатностью обещая не ругаться матом, чтобы её интеллигентские уши не завяли, с серьёзностью спрашивая, будет ли она пить воду, потому что из напитков только алкоголь и сок под него. Конечно, Полина видела, что это шутка, и отморозилась, чтобы не доставлять радости своим смущением. Такой себе повод для обиды. Но Полину никогда не звали на вписки, на дни рождения, даже в парк на 1 сентября и последний звонок. Было и скучно, и грустно, и не с кем обменяться ручкой (милая девичья традиция, бывшая в ходу в их школе классе в пятом-шестом: подружки обменивались симпатичными ручками). Полина говорила себе, что ей всё это не интересно, что сортирный юмор и алкоголь ей не нравятся, что это небезопасно, в конце концов. Она продолжала давать списывать, делать за других сочинения, объяснять нюансы выполнения работ, оформлять презентации для тех, у кого не было нужной программы, надеясь, что перед очередным праздником о ней вспомнят. Полина бы вежливо отказалась и не пошла, не портила бы всем веселье своей постной физиономией, но… Она плакала не от обиды, а от издевки от тех, от кого и так безропотно все глотала, – абсолютно бессмысленной и глупой. Это правда было жестоко. – Я, наверно, единственная поняла, что тебя это всерьёз задело… Как и в лагере, наверно. Ты хоть туда по своему желанию поехала? – Отчасти. Родители отпустили её только из-за слов учительницы, что девочке не хватает социализации – а ведь уже четырнадцать, должна уметь общаться со сверстниками. Лагерь проблему не исправил, но принёс бОльший опыт. Полина вместе с другими девочками танцевала на дискотеке под попсу, с отрядом участвовала в разных конкурсах, с соседками по комнате играла в карты. Матушка едва за сердце не схватилась, услышав, что девочки научили её и «дурачку», и «ведьме», и «пьянице». Полина благоразумно не стала рассказывать о том, что её научили ещё виртуозно ругаться матом (теоретически, конечно: практически она весь лексический запас начала использовать только в этом году), врать, глядя в глаза, и гадать тремя способами. Можно сказать, что какой-то опыт социализации она действительно получила. – Ты всем пересказывала сюжеты книг. И на ночь, и когда расчесывала кого-то, и когда расчесывали тебя. Мне «Мефодий Буслаев» понравился, кстати. А вот Славику нравились все. Помнишь его? Такой высокий, красивый… – Да, вы были очень красивой парой. Но сама Полина этой парой не любовалась. Пока Кира, продолжившая занятия танцами, учила Славика, и они буквально взрывали площадку, Полина сычом сидела на лавочке и с тоской думала, что ей самой и без одноклассницы ничего не светило. Славик был не просто «высоким» и «красивым», он был вежливым (что на фоне нескольких придурков, едва ли под юбки не лезшими, выглядело как чистое джентльменство) и умным. Он не только слушал пересказы, но и пытался посмотреть на них под необычным углом. А потом Кира задела Славика русалочьими волосами, и оказалось, что истории его больше не интересуют. Полина почти не расстроилась: ситуация была из разряда «а чего можно было ждать?». Исключения лишь подтверждали правило: она привыкла, что почти всегда находится на вторых ролях – всегда человек, с которым можно пообщаться, когда заболели друзья, который может помочь, даже забив на себя, на которого можно сбросить лишнюю работу, и он и слова не скажет. Просто… хорошая девочка. Физрук так и любил говорить: «Хорошая девочка – это не профессия» – особенно когда классная в очередной раз выпрашивала ей четверку, напирая на положительные качества. А Полина молчала и обижалась, считая того безнравственным сухарем. Лишь к универу начала смутно понимать, что он имел в виду. – Я думала, ты что-то делать начнёшь. Хоть пригласишь его сама – видно же: он тебе нравился. А ты просто отошла в сторонку! А помнишь… – Хватит! – Полина остановилась возле парикмахерской. – Не знаю, к чему это все, но… У меня есть транспортник, и, если… я просто перенесусь. – Даже не знаю, что меня в этом признании радует больше! То, что ты очевидно ждешь других неприятных историй, или то, что все это время могла уйти, но выслушала все из любезности. Переживаешь за меня, поэтому ничего не сделаешь? Полина невольно сжала ремешок сумки: да. Она понятия не имела, как снимается теневое слово, и не знала, что сейчас делать. Зато понимала, что сигн ещё не достал козырную карту из разума одноклассницы. И как бросить её – обычного человека, который снова по вине Полины травматично столкнулся с Ирреалом? – Три ве-ещи… – нараспев протянула Кира и добавила серьёзнее: – Ты всю жизнь выбирала других, а не себя – и это не приносило никакой пользы. Тебе всегда нужен был кто-то, кто поддерживал бы и отстаивал интересы – не родственник, подруга или приятель из свештов, но кто-то, кто всегда выбирал бы тебя и мог помочь. Подумай об этом… и не играй так топорно. Видишь, как легко тебя поймать? – Хорошо. Вижу. Что надо сделать ещё, чтобы тебя отпустили? Извиниться за вчерашнее? На коленях? – Полина всерьез думала, что на меньшее Ирландов не согласится. – Какая фантазия! Всего лишь отдать светлянки. То есть, лишиться, единственной защиты от чар. Предсказуемо: сигны часто околдовывали близких и подсылали их к розам, либо действовали шантажом. И захочет Ирландов – найдет ещё какую-нибудь лазейку, артефакт или подошлет кого-то ещё. Впрочем, это не транспортники и не кольцо. Полина протянула Кире шарики: – Только… Ты их отдай ему, такие вещи не должны оставаться у людей. – Потому что в Своде так написано? Как мило. Пожалуй, ты заслужила спокойные сутки… И ещё пасхалочка для наших любимых зрителей: посиди полчаса на остановке. Уйдешь раньше – спокойных суток не будет. Четыре – полтора. Пока, хорошая девочка! Полина выдала вялую улыбку в ответ – только чтобы уголки губ не опустились честно вниз. Кира, настоящий боец, зашагала к главному корпусу. Красивая и грациозная, умненькая, умеющая добиваться своего, как и рассекала по танцевальному залу, классу, комнатам лагеря. Как и шла по жизни… пока Полина семенила неуверенно. Это Кира должна была быть розой, причем точно не Белой. Кира бы придумала нормальный план, попросила помощи у многочисленных друзей и знакомых, и она если не победила бы, то все же поставила себя так, что относились бы к ней получше. Кира бы позволила с собой так обращаться. Все это было так… нелепо: эта танцы, и лагерь, и школа. Полину, что называется, и «ломать» было не нужно – не то чтобы у неё вообще был стержень. Ирландов, должно быть, заскучал, глядя на всю эту ерунду, бывшей для Полины жизнью так много времени. Или обрадовался, видя её заплаканной, жалкой и постоянно терпящей, убеждаясь, что вчерашнее было счастливой для неё случайностью. Полина показала ему вчера беспомощность – он сегодня напомнил, какой беспомощной безо всяких чар, по своему выбору, со своей слабостью была она. Как же стыдно… И пусть для кого-то все эти моменты стали бы мелочами, это было ее прошлым, её обидами и болью. Болью в руке, за которую дернули, на душе, когда она зря на что-то надеялась, в глазах, когда она плакала. А Ирландов ещё и так мерзко все выкрутил… Садясь на лавочку («Какая забота – не стоя оставил, как я его!») и засекая время, Полина пообещала себе, что разворошит у фамильяров Ирландова все, до чего дотянется. Вот теперь у неё есть на это полное моральное право!

* * * *

Полина всегда любила отвечать на семинарах по литературе. Сегодня, дав ответить нескольким людям, она с таким жаром обрушилась на «Крейцерову сонату», что на неё обернулись сидящие на первых партах. – Смысл повести не только в том, чтобы показать пресыщенность Позднышева женщинами и его неумение найти смысл жизни, несводимый к похоти! Да, это взгляд на женский вопрос, но он куда глубже чем отношения полов, чем романтика и эротика, чем «женщина – раба мужчин, которая их околдовывает и делает рабами». Обоюдное рабство – это же полный бред, давайте сравним права мужчин и женщин того времени, женщина путешествовать сама не могла и имущества у неё не было, вот это власть! Извините… Так вот, Позднышев видит всё сквозь призму своей извращенной натуры, и общение жены с учителем воспринимает как измену. Дело и в том, что главный герой в принципе не видит в женщинах личность! Он убивает жену из-за музыки: не столько из-за аффекта и ревности, сколько из-за того, что это за музыка. Крейцерова соната – вещь очень сложная для исполнения. Позднышев убивает жену за то, что она не вкладывается в его простую систему! Жена оказывается не просто равна ему, но выше, лучше его, а такое простить он никак не может, это унижает его и показывает всю несостоятельность его мерзких мыслей. Он понимает, что женщина – не просто тело и не лже-«госпожа», которой подчиняются просто из потакания своим же фантазиям, а не из признания её силы. Женщина, превосходящая мужчину, – вот в чем кошмар для героя! Кто-то хихикнул, преподавательница благосклонно кивнула, Кристина успокаивающе похлопала Полину по плечу. Зная о Кире, подруга перехватила слово и сбавила градус обсуждения рассказом о реакции общества на произведение. – Ну ты даёшь, конечно, такой патетики я от тебя с «Идиота» не слышала. Все ещё злишься? – заботливо спросила она после. – Уже нет. Выступление смыло её гнев, оставив тревогу и растерянность. Полина толком не запомнила, что было на других парах… но к концу дня она чувствовала и немного радости. Кристина взяла на себя деликатное описание ситуации свештам и старалась отвлекать её на переменах, а Алика наругалась на Ирландова и собиралась удрать с общеобразовательного предмета для копания в библиотеке. Хотя бы в выборе подруг она не ошиблась! – И знаешь, я думаю, это ему должно быть неловко. Не только потому, что копался в чужой голове, но и потому, что его смогла обставить такая хорошая девочка, – на прощание заметила Кристина. Полина кивнула, хотя была не согласна – обставили скорее её... Но, что бы там не думал Ирландов, она изменилась и больше не собиралась складывать лапки. Найдет ещё что-то в Доме вдобавок к аромату, и это ему не поздоровится. Туда Полина не решилась добираться традиционным образом. Но использование аромата снова аукнулось: на этот раз у неё закружилась голова, стоило взять в ладонь транспортник. Полина успела перенестись в Дом, как мир начал заваливаться набок и темнеть. В голове зашумело. Она оперлась о стену, постаравшись дышать помедленнее, не поддаваясь желанию закрыть глаза. – Полина! Светящиеся, держись. Сейчас… Полина опустила голову, скорее угадывая, как подбежавшая Алика чертит круг на её запястье. Надо было присесть, но Полина была не уверена, что сможет хотя бы отлипнуть от стены. – Привет, девочки. Давайте-ка… – Это подошел Ис. Полину подхватили под руки, довели до диванчика и нарисовали на другом запястье ещё один круг. Перед ней тут же оказался стаканчик с водой и влажные салфетки. – С-спасибо. Извините… Полина обтерла салфеткой лицо, с удовольствием чувствуя, как слабость уходит, все видится уже нормально, а шум утихает. Силы возвращалась постепенно, и она кое-как выдала: – Добрый… такой себе день, конечно. – Присоединяюсь к сожалениям. Как ты после всего? – Сойдёт, – ответила она, глядя Ису в глаза. Панкратьеву-сыну было двадцать пять, но он всегда казался старше своего возраста – и не только из-за бородки. Юноша с каштановыми кудрями по плечо и серыми глазами необычно мягкого оттенка, сравнимого с ивовыми котиками, пошел в отца и чертами лица, и некоторыми чертами характера: верой в высокие идеалы, искренностью, достоинством. Но если Панкратьев-отец был гарантом и законом, то Панкратьев-сын – пониманием и заботой. Рядом с ним всегда было спокойно и радостно, даже если Ис ничего не говорил. Словно одного факта существования юноши с серыми глазами-котиками было достаточно для того, чтобы укрепиться в надеждах на лучшее. Сейчас во взгляде Иса Полина прочла готовность выслушать всё, что она захочет сказать, ободрить и направить. Панкратьев-сын никогда не давал «поручений», но его советы и «мысли вслух» нередко были дельными. – Мне бы в библиотеку… Хочу узнать больше о ритуалах сигнов. Плюс о внутренних демониях, – зачастила Полина, прежде чем Ис всерьёз всмотрелся в её глаза и предложил ту помощь, которую сам считал нужной. Рефлексировать и плакаться не хотелось, хотелось переключиться на важную задачу, полностью восстановить душевное равновесие и выполнить следующий шаг плана. – Я подумала: набросаю парочку ритуалов, о которых узнала на нефках. Не знаю, насколько это правда, но лучше перебдеть, – сообщила Алика. Полина чуть залипла на её новый макияж – «слезы» то ли из глиттера, то ли из серебристых теней – и не успела вставить новое «Спасибо». – Я как-то интересовалась их силами. Ритуалов больше шести сотен, а есть ведь ещё артефакты! Хотя костяк книги теней у всех сигнов одинаков, остальное для нас – темный лес. Говорят, даже сигнарии могут придумывать свои ритуалы, а это еще плюс несколько десятков… – Сигнарии? – уточнила Полина: слово казалось смутно знакомым. – Это сигны, связанные сразу с двумя демониями контрактом. Они искуснее обычных, но их внутренние демонии опаснее, – объяснил Ис. – Уверена, что сама хочешь заняться поисками в библиотеке? Если ты ищешь что-то определённое, мы с Марией можем сами этим заняться, а ты пока выпьешь чаю и переведёшь дух. – В том-то и дело, что ничего определённого. Полагаюсь на светящихся, которые приведут меня к нужной информации… Спасибо, но я хочу в библиотеку, а чай можем выпить потом. – Что ж, тогда помогу Марии носить тебе материалы. Полина не стала говорить, что вряд ли там наберется так много материалов, что их сложно будет унести даже в одиночестве: книгохранилище располагалось возле кабинета Всеволода Всеволодовича, и вот с ним сталкиваться не хотелось. Ис с Машенькой были куда душевнее, несмотря на приближенность к нему – его заместитель и секретарь. Разумеется, Машенькой свешту звали за глаза: Мария Александровна была старше Иса едва ли не на десять лет, но выглядела молодо и всюду приносила уют. Особенно заметно это было в её вотчине: Машенька украсила стены библиотеки вышитыми бисером пейзажами и портретами, оформила журнальный столик в композицию благодарности светящимся с вечно горящими свечами, сшила подушечки-подстилки для стульев к столам посетителей. – Добрый день, Полина! Машенька вышла из-за книжного стеллажа. Она была одета в любимое длинное голубое платье в пол, единственным украшением служила неизменная брошь в виде голубя, прикреплённая к воротнику. Её темные волосы средней длины слегка вились, и сейчас были собраны в косу, серые, озёрно-рассветные, глаза смотрели с мягкостью и внутренним достоинством. Что-то открытое и бесконечно милое было в нежных чертах лица, и сегодня Полине особенно захотелось посидеть с ней. Но что могла сказать Машенька – что не стоило вчера вести себя так? Сейчас Полина бы этого не вынесла. – Добрый. Ну, в общем, вы знаете… – снова зачастила она, чувствуя, что не хочет объяснять. – Знаю, и ты отлично держишься. И вся ситуация, и сегодняшнее событие – за гранью допустимого. Никто не имеет права вмешиваться в твою жизнь и лезть в душу, да спасут её светящиеся. – Спасибо. Да, пытаюсь как-то… Можно посмотреть наблюдения по ритуалам? Хочу быть готовой к следующему шагу Ирландова. – Да, конечно, сейчас найду все, что есть. Полина ошиблась не сильно: материалы могли принести двое. Ис, под руководством Машеньки достающий материалы с верхних полок, передал ещё пять папок вдобавок к двум отложенным (действа, к примеру, размещались в более чем ста). Напечатанные – постаралась библиотекарь – записи хранили азы: деление ритуалов на пять степеней и их характеристики. Полина невольно вздохнула: и здесь разветвленные классификации, как на парах русского. И разные точки зрения на одно и то же, как у разных ученых, – все наблюдения были записаны свештами, а значит, стоило ожидать непонимания нюансов. Чего стоило только добавление к степени её описательного именования, которым уже давно никто не пользовался! Первая, контактная, исчислялась двадцатью ритуалами, вторая, инициальная, – тридцатью с менее подробным описанием, в третьей, парциальной, десяток был указан с пропусками в некоторых действиях. В четвертой, имитативной, указывались лишь названия, по которым оставалось догадываться о назначении и форме действия. А пятая, уникальная, была представлена названием десятка ритуалов, возле половины которых стояли вопросительные знаки. О ритуале лунного света не было ни слова, как и о ритуале нитях мысли и тумане Мнемозины. И даже эти фрагментарные сведения удручали, а стопка того, что может применить Ирландов, росла. Ритуалы для боевых и бытовых нужд, производственные, лечебные, охранительные, гадательные чары, всяческие манипуляции с сознанием людей, слежка и поиск, даже призыв духов – Полине впервые пришло в голову, что она собралась противостоять не человеку, а всей этой силе. Ирландов пока добивался своего даже не чарами, а нажатием на слабые места. Если же он подключит всю эту мощь, то… выиграть станет невозможно. Светлянки и аромат не перевесят множества чар. – Так, Полин, отодвинь эти бумажки на пару минут. Посмотри на меня! – Алика требовательно заглядывала Полине в глаза, и той пришлось поднять взгляд. Все-таки красивые «слезки», надо бы самой когда-нибудь сделать. Их точно не захочется залить настоящими... – Этих ритуалов дофига, о многих мы просто не знаем и никогда не узнаем. Вдобавок Ирландов – сын магистра, так что у него хватает артефактов и связей. Но знаешь, почему ты оставишь его с носом? – Потому что у меня есть вы? Потому что я… хорошая? – Это, конечно, тоже, особенно первый пункт, поскольку он включает меня. – Алика подмигнула, но тут же посерьёзнела. – Да, ты хорошая. Но не «софтовая», и стержень у тебя есть. Ты не закатила истерику, когда Ирландов подобрался к тебе в теле соседа, выступила против него вчера, не сдалась сегодня. Во-первых, такого ритуалами не наколдуешь. Во-вторых, ты можешь понять, как он действовал во всех склоках, и предположить, что сделает дальше, а он – нет. Что бы он не увидел, он не сможет просчитать тебя, потому что ты изменилась. А мы тебя знаем, и уверены, что ты останешься свободной. – Отлично сказано, Алика, – кивнул Ис. – Полностью согласен. – Вдобавок умащение может нейтрализовать последствия слежки, вредящих чар и подчиняющих, – напомнила Машенька. – Мы не можем помогать явно, но можем снять чары, если понадобится. Закончим сейчас искать материалы и снимем слежку: скорее всего, именно это помогло Кире тебя отыскать. – Кстати, давай я сейчас умащивание использую, – предложила Алика. – Знак, помогающий перенестись к человеку, даже если он в месте, охраняемом чарами. Старшим нельзя, но мне-то можно! Полина молча обняла её, поняв, что не может отыскать нужных слов. Пусть подруга идеализировала её, Полине важно было услышать такие слова поддержки – подтверждение, что знающий её лично человек не видит Полину мягкотелой слабачкой. Машенька погладила её по голове, Ис ободряюще провел рукой по плечу, и Полина впервые с начала охоты почувствовала себя защищенной. Чувство усилилось, когда Ис снял следящие чары, а Алика оставила свой знак. Умащивание с его тремя разными положением пальцев казалось Полине венцом действ, и сегодня, испытав на себе целых три разновидности, зависящие от разных жестов, она только укрепилась в этой мысли. Пусть по сравнению с ритуалами действа виделись неказистыми, в этом было и преимущество: сложить пальцы и нарисовать круг на запястье куда проще, чем создать вязь, что было только частью того же ритуала паутины тревожности. И все ещё никаких зримых следов, кстати, – как и от аромата. Пока Машенька сканировала материалы, Полина потянулась к единственной папке, посвященной внутренним демониям. И быстро разочаровалась: опять метафоры да призывы не уподобляться сигнам в их потакании порокам. – Ритуалы все же нагляднее, поэтому по внутренним демониям ещё более обрывочные сведения, – подтвердил её невысказанную мысль Ис. – Определение, подвиды… Это худшие качества, которые пробуждаются под влиянием демониев. Они питают сигнов, но сводят их со светлого пути, а иногда – отнимают разум. – Но их ведь можно контролировать, – попыталась повернуть диалог в нужную сторону Полина. – Сигны так считают. Но это всё равно что заморозить гниль, считая, что фрукт цел только потому, что не полностью поражен. Особенно сложно держать в узде внутренних демониев сигнариям. Раз уж мы снова о них говорим, вам кое-что следует знать. Вы уже знаете, зачем приезжали сигны из Директории. Алика с Полиной переглянулись и осторожно кивнули. – Магистр круга Огненного чертога Люциан – сигнарий. Влад Ирландов смог уйти из его учеников, но магистр сорвал ритуал круга Мертвого крыла, чтобы обвинить его. Влад нашел улику против магистра и в тщеславии бросил ему вызов на дуэль. Магистр отказался биться, пока Влад не получит артефакт из шкатулки Пандоры, и сразу вручил её. – Чего? – вслух спросила Алика то, что не решилась спросить Полина. – Это какой-то ослабляющий артефакт? И он уже у Ирландова, как ему ещё его «получить»? – Не ослабляющий. Магистр подчеркнул, что намного сильнее Влада и в насмешку уравнивает силы, но, думаю, какой-нибудь «сюрприз» на артефакте есть. Вдобавок шкатулка Пандоры – сама по себе артефакт. Такие шкатулки надежно хранят то, что в них положено, купируя негативные свойства содержимого и не даваясь в руки никому, кроме владельца. Из них не так просто что-либо достать: нужно соблюсти некие условия, заложенные создателем. Эта шкатулка Пандоры зачарована так, что открыть её может только роза. – То есть, Ирландову я нужна, чтобы открыть шкатулку? А потом использовать энергию и дар при дуэли, очень удобно! Но какой в этом смысл для Лю… – Магистра Люциана, Полина. Смысл в том, чтобы ещё дальше оттолкнуть юношу со светлого пути. Сигнарии не терпят чистых душ рядом. Могут забавляться, издалека наблюдая, могут в какой-то мере уважать, могут сражаться, но их окружение неизбежно падает в пропасть вслед за ними. Это ждёт и Влада. Полина кивнула с понимающим видом. В «метаэтику» она не верила, а в изощрённые издевки – очень даже. Скорее всего, именно благодаря Люциану нашлось кольцо Трёх: чтобы ослабить Ирландова перед дуэлью. Как магистр это устроил? Возможно, заморочил какого-то свешта и заставил пронести артефакт, либо подкинул информацию о местонахождении – это не так важно. Ослабление плюс «сюрприз» на неведомом артефакте определённо будет способствовать победе Люциана, а что там будет с чужой душой, ему до лампочки. Сложная схема, но самое то для изобретательного Ирландова. – Блин, если так смотреть, то даже немного жаль парня. Но это всё ещё не даёт ему права охотится на розу! – уверенно сказала Алика. – Тем более так, как он это делает, используя обычных людей! – Именно. Чтобы защитить себя и других, мне нужно действовать. Я подумала, что могу использовать аромат и пробраться к его внутренним демониям. Ну, в качестве самозащиты, по сути. У Иса с Машенькой сделались похожие выражения лица: «Ты поступила дурно, но мы всё ещё тебя любим». – Думаю, для этого тебе надо сосредоточиться. Пойдём в зал неофитов, там будет легче, – предложил Панкратьев-сын. Залом неофитов в Доме называли большую комнату, где проходили неформальные встречи с людьми, желавшими стать свештами. Обстановка там была подчеркнуто уютная: жемчужно-светлые стены и потолок, мягкие диванчики цвета белого шоколада, стол из светлого дерева, обычно уставляемый лёгкими закусками, несколько горшков с цветами на подоконниках, вышитые Машенькой натюрморты на стенах. Хотя вообще единственными помещениями, кроме служебных, где не было картин библиотекаря, были Сумрачный и Главный залы. Можно сказать, что свою любовь к вышивке бисером Полина переняла именно у Машеньки. У Всеволода Всеволодовича Полина в свое время позаимствовала витиеватость речи, а у Иса – терпение к людям. Свешты так долго были её наставниками, почти старшими друзьями! Но Полина уже второй год приходила сюда только ради светотени, разговоры не по делу стали редкостью. Как давно Панкратьев-отец рассказывал ей историю общины и растолковывал непонятные места в Своде первых свештов? Когда Машенька в последний раз советовала ей интересного автора-свешта и предлагала вместе что-то вышить для очередной композиции? Когда Панкратьев-сын в последний раз заводил простой разговор, становившийся содержательной беседой, после которой Полина лучше понимала себя? Все это было словно в другой жизни, и Полина даже не могла сказать, почему и когда отдалилась. Сев на диванчик напротив Иса, она опустила взгляд, чувствуя, что сейчас начнётся воспитательная беседа. Спасибо ещё, что Панкратьев-сын предложил прийти сюда, а не в соседний зал памяти, где стены были украшены портретами и сюжетами из жизни первых свештов! Или не стал уточнять, что она вынесла из жизнеописаний. – Ты ведь уже пыталась управлять внутренними демониями? – Да. Тренировалась вчера на подручном Ирландова. Я знаю, это плохо и… Я… Это всё, что я смогла придумать. Не хочу быть овцой на заклании! – Нет, ты не овечка, как бы нам иногда этого не хотелось. И мы понимаем, почему ты не хочешь полагаться на случайный подарок – кольцо Трёх. Но использование аромата – не лучший поступок по многим причинам. Не только аморальный, но и безрассудный. Опасный. Я понимаю твои чувства, но тебе следует быть избирательнее в средствах. Ты же не сигна… Вспомни, чем всё закончилось, когда ты использовала дар в прошлый раз. Как будто Полина забыла… На первом курсе универа Кира попросила у неё помощи с домашкой по истории: и на филфаке, и на экономическом этот предмет был непрофильным, программа почти совпадала (по крайней мере, задания были один в один). Полина выслала свою работу, и одноклассница просто поменяла фамилию, хотя обещала, что переделает задания. Преподавательница закономерно обратила внимание на две одинаковые работы, и вскоре Кира с Полиной изучали взглядом пол, выслушивая речь о моральной нечистоплотности студенток. И тогда Полина сглупила: сказала, что это она списала работу у Киры. Несмотря на танцы, школу, Славика, она уважала Киру – всегда активную, уверенную в себе и красивую. А Кира взятую на себя вину посчитала глупостью. Нет, одноклассница, конечно, растроганно поблагодарила Полину и даже принесла шоколадку, но позже, в разговоре с Виталиком, знакомому ей по КВН, со смесью брезгливости и жалости бросила: «Эта Полонская такая хорошая девочка…». Звучало это чем-то между «Эта Полонская такая дура» и «Эта Полонская такая непрактичная». Виталик промолчал. Обычно Полина в похожих ситуациях лишь обижалась. Пару раз писала на бумаге гадости, а после рвала её на мелкие кусочки, давая выход эмоциям. Но в тот момент оказалось, что писать надо было чаще: подавленные зависть, гнев и злость вырвались на свободу. Полина буквально нырнула в озеро Киры в поисках всего неприятного и болезненного. Мелкие неудачи, фальшивая дружба, изматывающие занятия танцами – не то. Невзаимная влюблённость и подтасовки на голосовании «Мисс Университет» – уже лучше, из этого можно состряпать интригу: «Как быть крысой» в помощь. Полина впервые почувствовала, что могла бы укусить в ответ, и… ей понравилось. Получить даже такой кусочек власти оказалось очень, очень приятно. Только вот понимание, что после устроенного хаоса у неё будут проблемы, пришло быстро. Негатив притих от осознания, что она уже натворила и что ещё могла сделать. Полина впервые использовала дар для вреда! Она была уверена, что Дом этого так не оставит. Да и всё же сквозь чувство власти пробивалась и жалость к Кире. У той, возможно, была мигрень – а даже если не было, такого вмешательства в личную жизнь никто не заслуживал. Это хуже, чем читать переписки и личный дневник… Полина постаралась забыть обо всем, что увидела тогда, и помогла вновь, когда Кира попросила об этом. Конечно, воззвала к светящимся с раскаянием и повинилась перед Панкратьевыми и Машенькой. Под взглядом Всеволода Всеволодовича было жутко стыдно, особенно когда он бесстрастно сказал, что опаснее всего мнимая добродетель. Но её простили, как прощали всех, кто приходил со склонённой головой и искренними извинениями. Правда, потом… Потом Полина не перестала думать о том, что могла бы сделать и без дара. Стравить неприятного препода с другим. Поставить на место Челкину, откопав на её заброшенном фейке пару ласковых в адрес открытого дня университета. Завести разговор о светлянках при Антоне, подождать, пока тот вмешается и сядет в лужу, через Милу доказать его неправоту и тем самым лишить его доверия со стороны сигнов из окружения Староникольского, с которыми он поладил в последнее время... Просто «схемки», чтобы отпустить негативные эмоции. Просто не самые лучшие мысли, за который ей иногда доставался пристальный взгляд Панкратьева-отца. Просто ерунда, Полине и в голову не приходило воплотить её в реальность… Пока на неё не началась охота.     – Я всё помню, – сухо ответила Полина. – Но не я это начала. – Но ты из тщеславия подхватила. Придётся иметь дело с последствиями: с тем, что тени того мальчика повлияли на тебя. Ты уверена, что все твои решения – твои, а не внутренних демониев? Полина помолчала: сначала – для вида, но потом – правда прислушиваясь к себе. Решение пробраться в разум к Ирландову точно её: оно было принято до контакта с фамильярами. А вот мысль про Бал… Демоний. Её или не её? Демоний! – Вот об этом я и говорил. Кто поднял меч, пусть готовится от него защищаться. – Да, только вот этот меч на меня упал, – горько улыбнулась Полина. – Мне нужен следующий шаг, хотя бы чтоб притормозить Ирландова. Не представляю, что следующим придёт ему в голову! Лучше я буду бороться со своей тенью, чем с его. – Что ж, твоё право… Но ты вымоталась за это время, а Влад сильнее Антона. Да и… Ладно. Это не поощрение, а помощь. Ис протянул ладонь, и с полминуты Полина смотрела на неё, прежде чем поверить, что с ней снова делятся силами: на этот раз именно ирреальными. Если умащение могло «влить» физическую энергию из воздуха, то дарение передавало силы именно для дара, действ или ритуалов – в зависимости от принимающего. Единственное из всех действ, оно было доступно и сигнам, хотя у них называлось как-то по-другому. Полина осторожно приняла руку, деликатно зачерпнула немного – ощущение было таким, точно она действительно зачерпывала и пила прохладную воду из колодца, необычайно чистую и вкусную, отдающую простой сладостью березового сока. Сила Иса всегда чувствовалась очень естественно и приносила легкость и спокойствие. Полина, отпустив ладонь, кивнула в знак благодарности и даже подумала о том, правда ли она хочет выполнять задуманное. Вдруг Ирландов разозлится сильнее? Да и минусы такого воздействия были на лицо. Но больше ничего она и не могла – у неё не было действ или всех даров роз, хотя бы шипов. Если ей достался аромат, зачем-то ведь он нужен был?.. Так что Полина сосредоточилась и представила лицо Ирландова. «Граница – это условность, рамки – только выдумка. Стирайтесь…» На этот раз она сразу подумала о тёмных сгустках, а не монстриках. Но Полина оказалась не среди фамильяров и даже не возле озера. Перед ней в пустоте в несколько рядов зависли зеркала. В два человеческих роста и почти карманные, богато украшенные и в простых рамах, чистые и в разводах, правильные или чуть искажающие, старинные и современные, простые и с подсветкой, угловатые и круглые… Частичка «я» Полины приблизилась к зеркалу в свой рост, и, преодолевая страх, заглянула внутрь. На неё смотрело отражение – нормальное отражение, а не злобный зеркальный двойник. Лицо немного смазывалось, как бывает во сне, но на нём чувствовалась та же неуверенность, что одолевала в реальности. Она попала не туда?.. Но и про второй попытке её приветствовала только эта причудливая галерея. Полина звала фамильяров именами, которые узнала из записей, обращалась к своим воспоминаниям в надежде их приманить, пыталась вообразить монстриков, вглядывалась в зеркальный коридор, старалась истончить границу зеркала. Даже хотела простучать – зеркала отодвигались и слегка качались, словно не одобряли такого самоуправства. Не одобряли?.. Да это же насмешка! Ирландов что-то сделал с фамильярами, чтобы те выглядели как зеркала и на них нельзя было повлиять. Понятно, почему зеркала: что-то вроде ехидного «Вы делаете то же, что я, отражаете мои поступки». Он копался в разуме Киры – как и она, он использовал других – как и она, ему было плевать на границы!.. Полине стоило трудов не выругаться яростно в Доме, ещё и при Исе. – Он подготовился. Либо Антон сам всё понял, либо почувствовал что-то неладное и обратился к Ирландову, но он что-то сделал. Там зеркала. Я ничего не смогла… – Жаль, что такой талант используется не во благо. Не расстраивайся: возможно, твоя неудача – к лучшему. Это фиаско не означает, что ты слаба или глупа. Просто так действовать – не твой стиль. – У меня стиль хорошей девочки? – враждебнее, чем собиралась, спросила Полина. – У тебя стиль девочки, которая чувствует рамки. И чем тебе не нравится «хорошая девочка»? Это лишь слова, смыслы в них вкладываем мы сами. – Потебня со своим учением о внутренней форме слова с тобой бы не согласился. Да и Флоренский… Но ладно, я поняла тебя. Спасибо за помощь. – Просто сделал, что мог. Совет? – Ну… Я выслушаю. – Ты поборешь чужие тени не раньше, чем разберёшься со своими.

* * * *

Мила посочувствовала, что с фамильярами ничего не вышло, и предложила снова попробовать в момент награждения на Балу, когда Ирландов примет ментальный артефакт. Полина обещала подумать. И ничего не придумала. Она могла сколько угодно играть бесстрастие и делать вид, что все в порядке: Полина не знала, что делать. До Бала надо было еще дотянуть, а спокойные сутки истекали завтра! Ладно, можно снова сделать светлянки, но это ведь не поможет – надо не просто защищаться, а что-то делать. Не в Доме же запираться на три дня! И бежать бесполезно… В голову ничего не пришло ни через час, ни через два. Психанув, Полина засела за культурологию: хоть что-то полезное сделает. Отложив ручку после двух разделов, она выключила музыку из учебного плейлиста: тут же стали слышны разговоры соседей, резавшихся в карты. Они звали и Полину, но той сейчас было не до общения за игрой, вдобавок с бывшими одноклассниками. – По-моему, ты реально простыл. – Да понимаю. Завтра, наверно, сразу домой поеду, чтоб по ВУЗу бациллы не разносить, – с заложенным носом откликнулся Борис. – А, то есть об универе ты переживаешь, а о нас с Полиной нет? – «обиделась» Дана. – Да я не то… – Ладно ты, ладно я: меня не жалко, – соседка вздохнула с МХАТовским драматизмом, заходя в комнату, – а её? – она простёрла руку, указывая на Полину – она видела это боковым зрением, но делала вид, что читает что-то с экрана. – Мне жаль тебя не меньше, чем её, – попытался сгладить ситуацию Борис. – Ну как! Ты посмотри на это вот… наше… Дана задумчиво склонила голову, без развития мысли плюхнулась на диван и включила ноутбук, отрешаясь от реальности. «Это вот их» в очередной раз напомнило себе, что слова и мысли соседки – дело соседки. Настроение у человека такое. Вот у Полины тоже не особо. Она включила музыку, не став спрашивать, что Дана имела в виду: «убожество» или «недоразумение». Конечно, нет, соседка просто неудачно выразилась, не надо себя накручивать! Надо взять себя в руки и таки придумать что-то. …не придумалось ничего лучше, как выстучать однокурснице: «Привет, Лиз. Я точно буду завтра». Хотя бы будет среди людей весь день. Хотя бы докажет самой себе, что она не та девочка, которую не выбирал никто, кроме подруг.