Сделка с тенью

Полина взвесила в руке бокал. Наверно, взгляд у неё был уже чуть поплывший и оценивающий, раз Владислав нарочито фамильярно откинулся на спинку своего стула и склонил голову на бок. Сам он говорил четко и ровно, не краснел и в целом держался стойко. Но даже в обычном состоянии – Полина могла пари держать! – всё равно бы ничего не понял, заговори она о книгах. Риск был минимален, а желание выговориться и не то чтобы проверить, но посмотреть на чужую точку зрения, подпитываемое алкоголем, крепло. – А давайте. «Герой нашего времени» – уж его-то если не осилили, то слышали? Конечно, Полина даже при этом не собиралась говорить о личном прямо. Так, намёками. Отсылками. Она ужасно любила, когда её тайны отгадывали, потому что таким образом она всегда могла при случае отпереться. – Осилил, но, наверно, поздно. Уже в восемнадцать меня интересовал не столько сюжет, сколько… позже сформулирую. А Вы, наверно, лет в пятнадцать? – В тринадцать. Самое оно для знакомства с месье Печориным. – Он Вам понравился? – прозорливо уточнил Владислав. – Увы. Не улыбайтесь, я была мелкая и глупая! Как можно устоять перед тем, в ком, цитирую, «зло так привлекательно»? Эта фраза, кстати, в тексте упоминается дважды: Печорин риторически вопрошает, неужели оно так привлекательно, и Вера в прощальной записке пишет, что в нём – да. Блин, крутая тема, кстати, чтобы поговорить о надежности Печорина как рассказчика – мне кажется, вот по таким маркерам можно отследить, когда он сочиняет и приукрашивает. Ведь дословно же, это подозрительно… – Возможно, Вера когда-то говорила ещё в их первую встречу, и Печорин запомнил, а потом она повторила? – Да, в литературную криптологию Вас бы не взяли. Владислав демонстративно кивнул и пригубил, показывая, что больше не мешает СПГСу своими логичными упрощениями. – Так вот… Сейчас мне текст нравится не Печориным, а разными текстуальными штуками. Композицией: движение героя – или антигероя, как кто считает – от замкнутости до открытости. Рассуждениями в «Фаталисте». Или развитием триады презрение – ненависть – любовь в «Княжне Мери». Это моё любимое! Смотрите, в начале Грушницкий, рисуясь, говорит, что ненавидит людей, чтобы не презирать их, а Печорин в насмешку говорит, что презирает женщин, чтобы их не любить. В финале Грушницкий перед смертью говорит Печорину, что себя он презирает, а его ненавидит. Мери же на слова Печорина о том, что даже если она его любила, то сейчас презирает, говорит, что она его ненавидит. Красота? Вот бы кто-то это проанализировал как следует! А Вы говорите – Печорин… Владислав смиренно заметил: – А я не говорю: «Печорин». Лишь спросил, понравился ли он Вам. Кстати, у Вас отличная речь для человека, пьющего напополам вторую бутылку. Полина пожала плечами. Она чувствовала себя оживлённее обычного, мир вокруг стал громче и красочнее, опираться щекой на руку оказалось удобнее, вино пилось легче, грудинка стала ещё вкуснее, но больше никаких признаков опьянения она не чувствовала. Ну, и оказалось, что при таком освещении у Владислава глаза не агатовые, а цвета тёмно-шоколадного крема с чудного тортика, который они однажды ели с Кристиной. Внутренний корректор на последнем издыхании велел утаить этот примечательный факт, и Полина сказала другое: – Я же с филфака… Ну ладно, вообще с возрастом меня стало бесить, когда Печорина стремятся обелить. Ау, он эгоист! Да, нельзя его рисовать только в чёрных тонах, но считать благородным – это… c'est, excusez-moi, un mauvais ton. Человек похищает одну девушку из прихоти, морочит голову другой для того, чтобы досадить приятелю и видеться с третьей, которой приносит только неприятности. Это в раннем отрочестве он кажется романтичным, а когда повзрослеешь – обычный… не очень хороший человек. Самовлюблённая пустышка. Его видят героем, но он не герой. Выдающегося в нём только рефлексия. Его рассуждения – вот что любопытно. Препарирование жизни и людей – вот что можно у него почерпнуть. А так…  Подольёте немного? Что Вы скажете о нём? – Мне он кажется противоречивым. Печорин очень умён и быстро понял все законы жизни, перепробовал все удовольствия, неудивительно, что ему скучно. Он не знает границ в своих желаниях, но способен и на хорошие поступки: та же дуэль с Грушницким, когда он защищал доброе имя Мери. – Да, сначала накуролесил, но, когда оскорбили и его – сразу пошел защищать! Там ведь и против него народ был настроен, и Мери была скорее поводом. – Я давно читал, так что могу ошибаться, – дипломатично заметил Владислав. Возможно, Полина все-таки пьянела быстрее, чем осознавала это, но быстрый взгляд парня после «накуролесил» её насторожил. Слишком трезвый и понимающий взгляд, пусть и глаза очень красивые… Она пожала плечами, отводя взгляд. Выловила кусочек картошки, тщательно пережевала и запила его водой. Подумала, что надо как-то подтянуться. – Извините, что перебила и... – она повела плечами, и закончила мысль по-другому: – У каждого своё мнение, конечно. – Ничего страшного: в литературе Вы компетентнее меня и подмечаете детали, которых я не помню. И мне нравится Ваша патетика. – Спасибо… – Хотя признание экспертности польстило, Полина осознавала, что скорее Владиславу нравится её прямолинейность. – Не хотите на террасу на пару минут? – Можно. Хотя Владислав предложил руку, Полина выбралась из-за стола сама и дошла вполне нормально, а на свежем воздухе стало лучше. Полина прикрыла глаза, вдыхая прохладный воздух с нотками ароматов еды и бензина. Темнело, на улице зажгли фонари, а каждый магазинчик и кафе радовали глаз своей иллюминацией: технично-белым, домашне-желтым, тепло-оранжевым, романтично-розоватым светом. Красиво. Тогда было красиво по-другому. На доступной взгляду из балкона улице светились лишь фонари. Шел застенчивый, как затворница, дождик, и фонари были словно нарисованные акварелью, а их оранжевое свечение отражалось в лужах, и улица была полна сияния и тьмы. Ощущение праздника и предвкушение чего-то особенного наложились тогда на алкоголь – непривычное, словно наколдованное феей-крестной веселье помогало быть особенно раскованной. Полина тогда и ощущала себя Золушкой, дорвавшейся до Бала. Было волнительно смотреть на заурядную улицу, вдыхать свежесть дождя и запах чужого парфюма – что-то про знакомый уют и будоражащую неизвестность – и разговаривать, вслушиваясь в приглушенные биты. Украдкой вглядываться в чужое отражение в балконном стекле. Стараться запомнить весь этот вечер. Чёрное и оранжевое для неё так и остались цветами не столько Хэллоуина, сколько того дурацкого марта… Полина зажмурилась и открыла глаза в этом марте, со вторым в жизни человеком, который захотел её поцеловать. Владислав посматривал обеспокоенно: – Вы погрустнели. Вспомнили о чем-то плохом? – Вы читали «Стеклянный зверинец»? – спросила та прошло-мартовская девочка за Полину. – Даже не слышал названия. Расскажете, о чем эта книга? – Это пьеса. Грустная… Возвращаемся? – это был уже её вопрос. – Давайте. Хотите венз чистоты? Мне кажется, Вы немного… – Вам не кажется, давайте венз чистоты. Владислав нарисовал что-то в воздухе, и, хоть стало лучше, а умывание в уборной, куда отлучилась Полина, взбодрило (хвала тому, что она опаздывала и толком не красилась!), настроение осталось на том же уровне. Владислав поглядывал вопросительно, но доставать не стал. Заказав новые блюда и, заранее, кофе обоим, парень заговорил о своих книжных вкусах. Он предпочитал детективы и книги о разных интригах, уважал «Отблески Этерны», хотя слился томе на десятом, и даже читал комиксы – про какого-то героя с электрокинезом, но не Магнето. Полина пошутила, что понятно, почему ему нравятся книги об интригах, и, в свою очередь, рассказала о том, что приходило на ум. «Тёмные аллеи», «Олеся» и «Немного солнца в холодной воде» были обсуждены более эмоционально. Полина старалась говорить исключительно с точки зрения литературоведения, не заваливаясь в субъективную психологию, но выходило скверно. Владислав, к её большому удивлению, вспомнил «Русского человека на rendez-vous» (заметив её выражение лица, парень пояснил, что читал этот текст больше как социально-политический) и высказался равно без поощрения и осуждения о выведенных «нерешительных героях», которые ни с женщинами не могли построить отношений, ни помочь отчизне. Полина хмыкнула: она говорила немного о другом, но ладно, пусть. – В «Стеклянном зверинце» девушка тоже оказалась нравственно лучше своего избранника? – уточнил Владислав. Она невольно улыбнулась: а нет, он тоже в конце концов пришел к тому же. Может, даже успел погуглить пьесу, пока она отлучалась в уборную? Полина отпила вина и признала: – А Вы умеете слушать… Интересный вопрос, кстати. Я не знаю, там характер очерчен парой штрихов. – Расскажете? «Нет» «Да нечего рассказывать… А как там те комиксы называются?» «А Вы расскажите, когда полюбили книги об интригах – перед уходом от магистра или после?» Владислав смотрел с любопытством не доморощенного психолога, не шпиона, не судьи, не случайного человека. С заботливым любопытством близкого. Так иногда смотрел Ис. И когда она рассказывала, становилось легче. Сейчас же… – Ладно. «Стеклянный зверинец». Многое можно говорить и о новаторском жанре синтетического театра, и о двух ветвях конфликта. Но меня интересует сюжет второй линии. У вдовы… или просто брошенной женщины, не помню уже, двое взрослых детей. Сын работает на износ и ненавидит работу, но мать твердит, что лучшей участи пожелать нельзя и он должен обеспечивать семью. Дочь – Лора или Лаура – замкнута и боится людей, но мать уверена, что стоит Лоре найти поклонника, как жизнь наладится. У Лоры есть прозвище – Голубая Роза. Этот цветок – символ романтиков, ещё в «Генрихе фон Офтер.. Оффер… Оф-как-то-там»... есть его образ как символа поэзии и искусства. А ещё у Лоры есть стеклянный зверинец: там все по паре, и одинок лишь единорог, который особенно нравится девушке. Она любит свой зверинец и, в принципе, ей для счастья почти достаточно его. Сами понимаете, как закончит леди с такой тонкой душевной организацией. – Печально? – Весьма, – хмыкнула Полина, отпивая из бокала. Полторы бутылки уже, легко идёт! – Однажды мать требует от сына найти хоть какого-нибудь придурка… э-э… поклонника для Лоры, и тот приводит домой приятеля. Какое совпадение – это первая любовь Лоры. Юноша ведет себя обходительно, восхищается зверинцем Лоры, но ломает рог единорожка. Теперь это просто лошадка, такая же, как и другие, и она может встретить пару. Она обычна, но больше не одинока. Интересный символ, да? – Да. Но это не финал? – Увы. Поклонник говорит Лоре, что ей нужно выйти в мир людей и что кто-то должен ей помочь. И, скажем так, помогает. По доброте душевной. Он же хороший человек, ему не сложно. А потом говорит: «Извини, дорогая, у меня невеста». Занавес... Ну, в смысле, там ещё этот, брат, сваливает из дома в конце концов. Вот. Занавес. Владислав помолчал, глядя на свой бокал. Полина внутренне посмеивалась, смотря на то, как он, видимо, пытался выдать какую-нибудь подходящую случаю реакцию, но совсем не знал, что говорить. Двоечник у доски, а не сын магистра... Впрочем, спасибо, что без обвинения Лоры. – Он действительно придурок. Всё испортил с Лорой, ещё и оскорбил свою невесту, – все же нашел неплохие слова парень, осторожно поднимая взгляд. – Зато честный. Никаких «С тобой интересно»: понял, что ему будет скучно, и – «невеста»… Да-да-да, значит, будет кто-то ещё, как говорит Туровский, когда долго смотришь на смартфон! Обязательно подойдёт и проникновенно скажет: «Кристина, он вернётся. А нет – так будет другой». И ничего, что Кристина ждёт ответа от деканата, и вообще она... ну… Вы знаете особенности Белых. Я раньше думала: как это возможно, не чувствовать любви? Должно быть, живется не очень прикольно. А Кристина посмеялась и сказала, что она-то чувствует любовь – к подругам и близким, к науке и универу – и это прекрасное чувство всегда будет для неё чистым и понятным. Я вдумалась в её слова и поняла: хоть что-то ей не доступно, все остальное, возможно, она чувствует гораздо четче и прекраснее, чем остальные. Налейте ещё, пожалуйста. – Да, люди разные, и, если кому-то нравятся единороги и одиночество – это в порядке вещей, а вот обнадеживать и обманывать плохо… – сообщил Владислав. И, явно проиграв себе, уточнил: – Просто чтобы у меня не включался анализ синих занавесок: это ведь… просто пьеса? Вы не о вчерашнем? – Какой же Вы эгоист, нет, конечно. Если бы… ну, не о вчерашнем, но в том же нарративе, или как правильно сказать… – Полина отхлебнула из бокала. Внутренний корректор снова кончился в смертных муках. – Это скорее конец 18 главы «Отцов и детей». «… и увидала за ней даже не пустоту, а бездну… или безобразие». Безобразие, понимаете? Мы сотворены по образу и подобию, а здесь даже образа нет. Гениально на самом деле. – Ну, я читал Климента Александрийского, который писал, что образ в принципе дан всем, а вот подобие надо ещё заслужить. В главе все совсем худо, получается. – Определенно. И контекст, интересный. Вы не помните так, да?.. Я думаю, даже если объясню, Вы не поймёте, я и сама поняла только в ВУЗе и так, контурами. В общем… Базаров и Анна Сергеевна, да? Не давало покоя мне их объяснение в 18 главе. То, что после обычного разговора. Не похоже было поведение Базарова на поступки влюбленного человека. Демоний, сам Тургенев написал, что его не от робости трясло, а от страсти! И если бы Базаров подошел ближе, Анна Сергеевна бы закричала. Странное поведение, если перед тобой падают на колени и изъясняются в большой и светлой, даже если ты не любишь человека. И ведь она «холодновата», не из эмоциональных барышень! Так почему, откуда все это?.. Я прочла несколько разборов. Писали, что Базаров это «мороженое» полюбил, но любовь в его систему не вписывалась, да и Анна Сергеевна была столь тщеславна и отстранена, что не пошла бы за сына полкового лекаря. Звучит класс, да? Логично. Но эмоционально не сходится что-то. Я долго думала и однажды набралась смелости и подошла к преподавательнице в универе. Она сказала, что традиционно все так: Базаров весь из себя на белом коне, а у Одинцовой фамилия говорящая. Но она придерживается другой точки зрения. Базаров как учёный и нигилист остро чувствует свою вброшенность в холодный хаотичный мир. Некомфортно ему, несмотря на позу. Хочется… заземления. В Анне Сергеевне он видит не собеседницу, не интересную личность, а просто женщину. Нет, не так сказала, она женщина, и это прекрасно, у всех свои достоинства, как говорится. Обидно, когда просвещенная, эмоционально устойчивая женщина с умением организовать хозяйство для самого интересного человека романа не достоинство, ум и деловая хватка, а просто… способ получить тепло, скажу по-филфаковски куртуазно. Да, он предпочёл её многим другим, да, конфузился ещё при знакомстве, да, извинялся потом – но в итоге-то, ему не разговоры от неё были нужны. Даже не нежность. А как не добился, так он потом к Фенечке полез целоваться, которая и так с этим… блин, ну отцом Аркадия, как его?.. И там то же самое, доведенное до логического финала, на самом деле: как-то я сомневаюсь, что молодая девушка полюбила человека в возрасте, от которого до того почти пряталась. И как-то сомневаюсь, что он её полюбил за душу. Когда за душу любят, не подумывают из дома переселить, если законному сыну неловко станет, хотя об этом нужно было подумать до того, как этот сын брата получил. В смысле, об отношениях с человеком, который отказать не может, а не переселении... Забавно. Фенечка буквально крепостная, собственность, а Одинцова – аристократка. Но в отношениях обе они ресурсы… не больше.  – Там ещё Аркадий с сестрой Одинцовой. И его дядя со своей возлюбленной. Вроде бы не ресурс... – подчеркнуто не спрашивая больше ничего, напомнил Владислав. – Более сложный ресурс. Простота и красота в первом случае, загадка и недоступность во втором. Я огрубляю, упрощаю, да, но… – Полина потерла переносицу, стараясь выразить мысль. – Да к демонию, без «но»: вот что я вижу, читая большинство классических книг. Смотря многие фильмы. Живя жизнь, хоть это тавтология… Я привыкла быть ресурсом: помогать, поддакивать, если не быть, то притворяться удобной. Я выгляжу как ресурс, знаю – милая девочка, средненькая во всех отношениях, которую можно забрать себе, и мир ничего не потеряет, как от Русланы – она ведь скульптуры делала, или от Лилианы – она там тоже что-то выдающееся творила даже у свештов. Но… Но Вашим ресурсом при всех Ваших качествах я быть не хочу. Ваши разговоры, милое поведение, интересные ритуалы не заставят меня передумать. «На что Вам свобода?» Да хоть что-то от себя оставить, вот для чего. Не быть ресурсом хоть во всех смыслах. И пожалуйста, давайте без уверений про сахарно сахарно-розовое «цветочек»-«хозяин»! Этих «цветочков»… пользуют во всех смыслах… – договорила Полина, с досадой отмечая, что даже сейчас не может прямо назвать все именами. Хотя мрачнеющий на глазах Владислав и так понял. Ведь особенная гнусность существования бордовых была в том, что и свешты, и сигны, и старающиеся не думать об этом розы прекрасно понимали: зачерпыванием энергии (порой доводившим бордовы до истощения) «сделка с дополнительным контролем» не ограничивается. Те же серебрянки можно было получить, как выяснила Полина, только настоящими слезами, и вряд ли сигны милостиво давали розам шанс поплакать самим. Бордовая не способна была отказать буквально ни в чем, шла ли речь о силе, поступке или собственном теле. О сексуальной эксплуатации не говорили вслух, но это ничего не меняло. Все были в курсе до такой степени, что однажды на смешанной встрече Полина услышала, как пятнадцатилетний подросток предлагал переименовать «бордовых» в «наложниц». Вокруг хихикали, сыпали шуточками «И в чем он не прав?», предлагали слова куда хуже. Свешты тщетно пытались перекричать сигнов, и закончилось всё только с приходом девочек сестринства: Мила лично встряхнула умника за шкирку и предложила переименовать всех, кто будет позволять себе такие заявления, в мазохистов. Встряли парни Староникольского, подтянулись свешты постарше, и все кое-как утихомирились, заговорили о другом. Но потом Полина долго пробыла в ванной, точно грязные слова оставили след на ней самой, и читала фики почти до часа ночи, стараясь успокоиться и не думать о той же Руслане. Да и о той же Кристине, которую стало потряхивать: для неё-то разговоры и об обычном интиме были сродни бесед о хирургическом вмешательстве. А Полина тогда думала о том, что пятнадцатилетний острослов не выглядел каким-то придурком, и круг Староникольского не походил на сборище моральных уродов. На лбу сыночки-корзиночки не было отметины последней твари: Алика встречалась с ним добровольно и рассказывала хорошее. И сигн Русланы был меценатом. И Владислав не выглядел человеком, который способен на такую подлость, и ничего не сделал ни в комнате-кармане, ни в лабиринте. Только вот даже если бы парень оказался порядочным, это бы не отменило факт несвободы. Он все ещё мог бы приказать ей, что угодно, – сама возможность этого была противна, и никакие чары бы это не изменили. Полина не хотела две фигурки, как Камилла, – ей важно было не стать фигуркой самой. Она вздохнула, стараясь вернуться мысленно в кафе – Владислав молчал, явно ожидая, пока Полина будет готова его слушать. Она не то чтобы обрела готовность, погрузившись в воспоминания и погоняв мысли, но все же стало интересно, что он скажет, и Полина кивнула. – Нет, я не верю и не буду Вас убеждать, что при обычных сделках все радужно для роз. Даже больше того – знаю, что это не так. Да и сделки описанной мной формы тоже не панацея. Я согласен со всем что Вы сказали, и с тем, что намекали. И я понимаю, как прозвучит сейчас мое «я не такой», – осторожно начал Владислав. – Да нормально прозвучит, Ми… – Полина едва не хлопнула себя по губам: вот так просто чуть не сдала Милу! Но парень, кажется, не заметил, и она выкрутилась: – …мне говорили, что Вы не сразу решили взять розу. Так что не такой, верю, – но только в сравнении с остальными уродами. Спасибо уже, что не Кристину выбрали. – Ладно. Тогда… – он вздохнул. Без просьбы наполнил её бокал, доливая вино из второй бутылки, а после пододвинул оставшуюся и, одним жестом испарив пробку, отпил прямо из горлышка. – Эй, Вы в одиночку собираетесь?.. – По-другому я все это не расскажу. Око за око: поделимся страхами… Кстати, – он достал из кармана знакомые шарики. – Ваши светлянки. С ними спокойнее? Вообще-то была ещё сделка, но со светлянками и зажатым в руке транспортником правда стало спокойнее: кто его знает, до чего он может допиться, тем более с таким настроем. Но с каждым словом Полине становилось все интереснее…  …Только-только став магистром, руками и ногами вцепившись в титул, Альберт Кроэльский и думать не хотел о ребёнке – слабом месте, по которому могли больно ударить. Следовало укреплять позиции, заниматься делами ковена, выгрызать свое место у других ковенов – но Вера Ирландова неожиданно понесла. Альберт превратил дом в крепость, озолотил врачующих сигнов Веры, но все же едва не потерял жену с сыном – Владислав родился семимесячным. Тогда Альберт обратился к сильнейшему сигну – сигнарию – которого знал, с просьбой провести церемонию наречения ребёнка и посулами дать всё, что тому захочется. Магистр Люциан не отказал, но в оплату взял обещание позволить мальчику учиться у него, если он захочет – странноватое, не приемлемое для своего эксцентричного образа. И маленький Владислав захотел стать учеником магистра, с которым чувствовал связь благодаря наречению. Эту связь было не сравнить с родственной – и хорошо. Альберт пропадал на ритуалах и советах, требовал постоянных успехов и иногда глядел на сына с таким недоумением, точно не понимал, что Владислав делает в доме. У Люциана всегда находилось время на мальчика, он был готов несколько раз объяснить, необидно исправить ошибку, подсказать, и буквально задаривал его игрушками и артефактами. Вера переживала за сына, бездумно запрещала ему всё подряд, принимала сторону отца во всех спорах. Люциан рассказывал об истории сигнов, поощрял все эксперименты с чарами, на людях всегда был за Владислава, но наедине спокойно указывал на неправоту. А ещё щедро делился силой через рука к руке. Как было не довериться человеку, детей которому заменили ученики и ученицы, и который так с тобой нянчился? Но такое положение вызывало вопросы у других. Поползли слухи о том, что Владислав непонятно чей сын: Люциан почти не соглашался на наречения, да и наследник у Альберта взялся внезапно. А ещё Вера с сыном носили отличающиеся фамилии – это было традицией, но злопыхатели видели в этом ещё один признак своей правоты. На место одного заткнутого сплетника приходило трое, туман слухов становился всё более существенным. Наконец Альберт с Верой поговорили с Люцианом и вернулись успокоенными. С тех пор что-то изменилось: семья Кроэльского-Ирландовых больше стала походить на семью. Альберт наконец заметил, что его сын талантлив, а Вера – что он не так нуждается в защите. Слухи рассеялись, как по щелчку пальцев: у сплетников нашлись новые домыслы, будто они забыли о благодатной теме. А сам Люциан объяснил, как он этого добился, и посоветовал осваивать не только чары, но и дипломатию. И показал, как, обвинив одного из главных сплетников в незаконном ритуале. Влад был в восторге: и от несчастного лица главы круга, попившего немало крови его родителей, и от того, как легко и эффектно, играючи, все провернул наставник, и от самого наставника, на людях назвавшего его названным сыном – и снискавшего не новые сплетни, а всеобщее уважение.  Владиславу очень хотелось научиться ещё и этому. И вообще – быть похожим на Люциана, который мог решить любую свою проблему и устроить её кому-нибудь другому. Ритуалы четвертой ступени сменялись ритуалами пятой (в том числе авторскими – нитями мыслей и даже благодарностью тьмы), артефакты ремесленников – эксклюзивом, единичные подростковые пакости – системными взрослыми интригами. Владиславу были знакомы упоение после призыва низшего, веселье от беспомощности противника, завистливо-восхищенные взгляды приятелей и девчонок, но теперь он почувствовал вкус власти. Весь мир лежал у его ног, даже не догадываясь об этом. Да, стали заметнее странности: те же ученики без теней и призывы взять бордовую, хотя и без неё Владислав прекрасно справлялся. Благодаря Вере, жалевшей бордовых, видя учеников, по-разному обходившимся со своими, он не собирался брать себе розу и даже заикнулся когда-то, что ей все это может быть неприятно. Тогда Люциан и привел его в комнату-карман, дав прочувствовать подчинение, и убедив, что в нем нет ничего страшного, если хозяин хорош. Владислав не передумал, но это, казалось, вызвало только уважение Люциана, и тему бордовых они больше не поднимали. Все было прекрасно! Пока Владислав через гримуар не узнал о другом любимом ученике Люциана, жившем в прошлом столетии. Тот юноша примерно через год после клятвы с тенью, то есть полного подчинения магистру, погиб при странных обстоятельствах. Еще более странным было то, что почти никаких свидетельств его ученичества не сохранилось, призванные низшие молчали на вопросы о нём, а другие ученики переводили тему… зато рассказали о вопросах Владислава Люциану. Их разговор о великом будущем и особом месте, которое займёт парень, ненадолго успокоили того. Исключительно для очистки совести Владислав попросил у начавшей практиковать Нимфейской помощи с тем, чтобы вытащить потенциальные воспоминания – Люциан ведь часто делился с ним силой по рука в руке. То, что он увидел, было кошмаром. Предшественник усопшего прожил после клятвы три дня: невесть зачем вызвал магистра на дуэль и погиб. Преемник продержался года два после клятвы – и исчез. Следующий юноша не дотянул и до конца дня клятвы – не оправился после насланной благодарности тьмы. Да-да, того самого авторского ритуала Люциана. Да, эти трое тоже были любимчиками. И снова да, эти трое тоже стерлись как из памяти знавших их, так и из гримуаров, документов и других источников. Бинго: клятва приносилась после того, как эти трое взяли роз. Владислав не желал в это верить. У него ещё была надежда на глупую ошибку, на то, что те ученики просто не оправдали ожиданий – ведь другие жили прекрасно, достигали высот! В него самого ведь так вкладывались, так многому научили, такие важные подарки делали, так заботились, так… любили. Он не мог разочаровать Люциана, чтобы тот захотел от него избавиться. Он так много сделал для учителя, столь многое перенял, так стал похож, верен, перспективен, что расправиться с ним было бы глупо. Но вскоре в доверительной беседе Владислава попросили дать клятву – без объяснений и с уверением, что любимые ученики её приносят. Бесплатный сыр оказался не в мышеловке, а лапке доброго заботливого дядюшки-кота.  – Сыновья и ученики магистров тоже бывают ресурсами, – философски заключил Владислав, ставя опустевшую бутылку на стол. Все последнее время он не смотрел на Полину, но и так она замечала, как все больше тух взгляд, хотя дикция не ухудшилась ни на йоту. – Все бывают ресурсами. Я не преуменьшаю и осознаю, что женщинам, розам приходится хуже, там… системность, Мила объясняла когда-то. Это к тому, что я понимаю: все это неправильно. Я понимаю, поэтому не хотел брать розу, хотя, клянусь своим контрактом, я бы никогда не…  – Вот клясться не надо, – прервала его Полина, заметив, как потяжелела его тень на этих словах. – Мне жаль. Детально выскажусь, когда Вы создадите венз чистоты, пока не наговорили о том, о чем пожалеете ещё больше. Побуду хорошей девочкой, спасу Вас от сожалений и себя от чар забвения. Ну? Владислав кивнул и пальцами дважды начертал символ. Почувствовав себя как после освежающего сна, Полина торопливо взяла в руки карточку и шкатулку. К счастью, артефакт не стал выделываться, и спустя минуту на панели красовалась белая роза. – Никто не заслуживает, чтобы им манипулировали и его использовали, под чем бы это не скрывалось – традицией, нормой или заботой. Я даже не думала, что Вы с таким столкнулись… Извиняемся за то, что друг друга загрузили, и не вспоминаем об этом? – с надеждой предложила Полина. Внутри было обжигающе горячо уже не из-за вина – из-за невыносимой неловкости. Что она тут устроила?! Владислав не друг, не препод и не психотерапевт. Зачем, зачем она всё это говорила? Ещё и про Кристину… Ещё бы, блин, про Виталика и одного хорошего человека рассказала! Зато про Базарова всё выложила – даже не покраснела. Трёхликая, как говорят в сестринстве…  Она заставила поднять себя взгляд: самоуверенный сигн Владислав Ирландов тоже посмотрел коротко, смущенно и виновато. Но уже брал себя в руки: досадливо составил на пол опустевшую бутылку, побарабанил пальцами по столешнице, съел кусочек сыра с тарелки. – Предлагаю вариант «помним и учитываем», но не припоминанием, – с видом, с каким строят карточный домик, который может рухнуть в любой момент, сказал парень. – Про Базарова… Это не лично к Вам, конечно. Это в целом. В голове крутилось, и вино всё-таки… Жаль, что Вам так не повезло с наставником. И со всем остальным. Для тех обстоятельств, в которых Вы оказались, Вы… хотя бы пытаетесь. – Зато мне повезло с Вами. Мне жаль, что… всё так получается. Жаль, что Вы роза. И я могу дать клятвы, обеспечивающие Вашу полную безопасность, при сестринстве. Обещаю, что Вы никогда не будете для меня ресурсом. И вчера… Я не собирался целовать из жалости, просто момент такой… – А я логически была против, не эмоционально… Но это ничего не меняет. – Хорошо, понял. Хотя невесты у меня все-таки нет. – Вы не поверите, но у меня тоже давно нет единорогов. Они оба прыснули, и дальнейшее молчание в такси звучало более обнадеживающим, чем любые разговоры. Вечерний Город Роз казался светлее, чем когда-либо, по пути в квартиру, и вовсе не из-за иллюминации. Глядя на деревья, дома, школы и магазины, Полина думала, укладывая в голове новые мысли и строя новые связи. Зря она вчера так радовалась козням: жизнь в бесконечных сражениях тосклива и сложна. Но не зря она во все это влезла: надо было помогать бордовым, как получалось. И не зря все же высказала сегодня хотя бы часть тревог – пусть и такому противоречивому человеку. – До завтра, Полина, – попрощался Владислав, открывая перед ней подъездную дверь. – Скажете, когда зайдете в квартиру. – До завтра, Владислав, – кивнула она. – И не стоит: у меня светлянки. Ну и понимание, что чем лучше она окажется одна, тем лучше: все же вымоталась. Остаток вечера прошел бестолково, в попытках понять, насколько Владислав был честен в своей истории. Слова можно сочинить, интонации и взгляд отрепетировать, но едва не сорвавшаяся с его языка клятва виделась Полина искренней. Да и история объясняла очень многое… Забавно, что итоги разговора и размышлений последних дней выкристаллизовались, стоило голове коснуться подушки: «Нельзя играть кого-то – это зло по отношению к себе. И не надо относиться к другим, как к ресурсам, – это зло по отношению к ним». Возможно, это была просто парафраза Канта, но Полине она помогла успокоиться и уснуть.