Сделка с тенью

если они пишут “да не заговорит женщина в церкви”, проповедуй в лесах. Хтоническое существо

Полине снилось видение от темнейших: три образа сменяли друг друга раз за разом, пока она не открыла глаза ровно в восемь утра. Её платье с Бала, символическое изображение сигнария и малыш-темнейший, которого она выпроводила в позапрошлый понедельник. Связь между этими тремя образами не улавливалась. Ладно малыш и сигнарий, платье-то причем? Без него ещё можно было выстроить логическую цепочку: малыш был указанием на Ирреал, а сигнарий – на магистра Люциана. Но вот третье… Может, платье было указанием на Бал? Бал, Ирреал, магистр? Так тоже не очень понятно. Может, темнейшие были недовольны её посещением Бала, как и Всеволод Всеволодович? Он ещё и за вчерашнее точно выскажет, радом что Полина прямо ничего не говорила. Вчера Полина ничего не объяснила никому, просто отписалась, что она дома и всё в порядке, но ей нужно отдохнуть. Сегодня все от свештов до соседей, которые вчера явно договорились дать ей время, но обменивались красноречивыми взглядами, в той или иной форме попросят подробностей, и Панкратьев-отец первый... Может, потянуть до вечера? Либо шкатулка, либо Владислав могут ещё что-нибудь выкинуть, проще уже оптом покаяться. Да и перед подругами тоже: Полина даже не знала, что будет хуже в их глазах – беготня по лабиринту с не случившимся поцелуем или вчерашняя пьяная откровенность. Если бы она с таким рвением, с каким делала глупости, вызнавала секреты магистра Люциана, давно бы докопалась до чего-то стоящего, а не видимых всем последствий его планов! Пока же хотелось денек отсидеться, чтобы вообще никто не доставал, и подумать обо всем в тишине и спокойствии. Но уже после ванной Полина вдруг поняла, что завтракать будет хот-догом, и не абы каким, а взятым в ларьке возле университета. Никаких дошиков, пельменей и картошки! Только нежная и теплая булочка, поджаренная сосиска, кисловатые хрустящие кругляшки огурчиков, вкуснейший майонезно-кетчуповый соус, с которым в принципе можно умять что угодно, и острая корейская морковь! Желание вкусить хот-дог было таким сильным, что даже если бы холодильник ломился от изысканных яств, желудок не пошел бы на компромисс и погиб смертью храбрых в ожидании пищи богов. Но ехать в центр города… Но булочка! Сосиска! Соус!  Полина сглотнула слюну и сдалась. Всё равно решение загадки, наверно, потребует присутствия в центре города, так что она ничего не теряла. Полина вытащила шкатулку. На правой панели обнаружилась надпись: «Послушай Раммштайн». У Полины не было ни идеи, и она вздохнула: ладно, спросит у Бориса, может, так что-то в голову придёт. А пока, пользуясь тем, что соседка завтракала на кухне, Полина набрала девочек. И, рассказав все, честно добавила, что пока не хочет узнать их мнения на счет посещения чужого ритуала и пьянки. – ПИЛИ?! Все точно в порядке?.. Ладно, ладно, поняла… Нет, на ритуал омовения мне плевать, если честно. Я сама убрала у Леры воспоминания светлым словом, хотя нам нельзя делать так с незнающими людьми – просто сказала, что умею гипнотизировать и чистить память, она согласилась. Подумала, что в полицию она все равно не обратится, так что зачем ей мучиться... Кристаллически все равно, что Всеволод Всеволодович был недоволен. Вот алмазно плевать, он не видел её слез и не слушал её после очередного кошмара!.. А знаешь, Машенька отмолчалась. Слова дурного не сказала, только погрустнела… У меня после Бала как щелкнуло: фигли я не помогу подруге, если могу?..  Лере получше, она к скрапбукингу вернулась, татушку сделала – такой классный феникс! – но Артемия сказала, что у неё ещё долго будет восстанавливаться доверие к миру… Спасибо… Ага, я тоже нормально… Блин, не слушаю эту группу, ничего не скажу, но поищу сейчас. – Хорошо, не буду озвучивать свое мнение, но хочу заметить, что оно есть… Ладно, понимаю… Я расспросила Машеньку о той Чёрной, Руте… Нет, аккуратно, она не заподозрила… Рута была одной из первой в компартии Города Роз, её вещи передали в музей. Обычно все связанное с Ирреалом в такие места не попадает, но Рута умерла внезапно, община не успела сориентироваться: времена сложные, а потом посмотрели, что ничего не происходит, и оставили как есть – все же дневник Чёрной, а не свешты. Он в архиве, даже не на выставке, как до него добраться ума не приложу – даже если попросить у Алики транспортник, то я все равно одна его не найду, а никого знакомого нет… Слушай, а если твой сосед поможет, это выход! Спасибо!.. Ох, тоже нет предположений на счет задания шкатулки, но я попробую погуглить. Полина намотала с полсотни кругов по комнате в этих разговорах, рассказывая и узнавая от подруг новости и их мысли. И хоть она всегда чувствовала, что в Алике сильнее человеческое, чем догматично-свештовское, а Кристина, при всей любви к правилам, может задвинуть их подальше, когда речь зайдет о людях, было бесконечно трогательно увидеть то и другое вживую. И ощутить, что даже на расстоянии они держат друг друга – пусть не за руку, но словесно. Полина выдохнула, снова напитываясь ощущением, что чтобы не случилось дальше, она не будет одной. И пошла в кухню, потому что даже если она не одна, кое-что может сделать только она. – Доброе утро всем. Борис, ты случайно не знаешь песню Раммов, связанную с розой? Дана со своими хлебцами и йогуртом и Борис с тремя дошиками в одной тарелке подняли на неё одинаково удивлённые взгляды, кивая. – Наверно, «Rosenrot». Но там разные переводы названия, я не помню точно. Может быть, это «Красный цветок», а не «Красная роза». Зачем тебе? – Да опять те задания для ЧГК… И ещё одна огромная просьба. Моей подруге нужно попасть в музей, её интересует дневник одной из девушек, которая состояла в первой ячейке компартии Города Роз, Руты. Очень надо, правда. Ты говорил, сегодня едешь туда, когда рассказывал о значках. – Еду-то еду, но постороннего человека провести не так просто. И зачем ей этот дневник? – хмыкнул Борис. Полина развела руками. – Его хранят постольку-поскольку, на деле там половина – то ли заметки художественного романа, то ли пространные сны. Бредятина уровня «Розы мира» Андреева! Его даже оцифровывали, чтобы понять, была ли Рута Александрова больна. Если бы признали, был бы скандал, конечно: это она предложила переименовать этот город в Город Роз – одновременно в честь Розы Люксембург и знаменитого розария имени Марии Ульяновой. Так что сошлись, что в остальном поведение нормальное, и просто богатая фантазия у человека, хотя кто знает. – Погоди. «Оцифровывали» – то есть, эти фантазии можно прочесть не в дневнике?  – Ну да. Нам в беседу курса кидали, могу сбросить. – Перешлешь Кристине? У меня в друзьях, подписана как «Кристина Янель». – Да хоть сейчас. Кстати, может, вечером чаю вместе попьём? – предложил он, снимая блокировку смартфона. – Если всё выгорит, я привезу сервиз сороковых. – Давайте, – согласилась Полина. Она понимала: соседи все же хотели расспросить о странностях прошлого времени. И кое-что следовало бы рассказать. Хотя если она станет бордовой… Нет, не станет, особенно если задвинет сейчас рефлексию. После сборов Полина отправила матушке старые фото в платье с рассказом о поэтическом вечере: та была занята готовкой и обещала позвонить ближе к вечеру. Отлично, будет время на задание! Уже в троллейбусе Полина открыла текст песни, которую упомянул Борис. Лирический герой из любви к девушке полез за цветком и сорвался… Примечания подсказали, что песня схожа с «Дикой розой» Гете, а название – с именем Розочки из сказки «Розочка и Беляночка». Понятно, снова нужен цветок розы, но вот какой именно? Может, дело в клипе? Дойдя до ларька, Полина сделала заказ, чудом поймала сеть и отыскала видео. Понять смысл удалось не сразу: сбивали вставки с бичующимися, а концовка вызвала отвращение, пришлось гуглить объяснения о мотивах. Так, значит, это история проповедников, зашедших в деревушку. Один из них полюбил девушку и по её просьбе убил её родителей, заставлявших её выйти замуж за нелюбимого. Однако девушка оказалась той ещё стервой и сдала незадачливого возлюбленного. Его сожгли, девушка пообнималась с другим проповедником, и оставшиеся монахи покинули «гостеприимную» деревушку. Да уж… Получив хот-дог, Полина отложила смартфон, чтобы нормально поесть. Понемногу откусывая, она щурилась от яркого солнца и старалась ни о чем не думать. Если в снах то кошмары, то видение, да и в жизни приходится смотреть странные клипы, имеет она право на перерыв хотя бы пять минут? Может, именно это поможет «перезагрузиться» и найти ответ. Тем более, хот-дог и правда был вкусным и не заслуживал мыслей ни о чем другом во время поглощения. Обычно Полина брала еду навынос, когда не было другого варианта либо когда приходила стипендия. И во втором случае это было скорее привычкой, чем настоящим желанием, – она давно ловила себя на том, что получает удовольствие от самого факта заказа, а не вкуса. И Полина ещё снисходительно думала о матушке вчера! Но хот-дог, как и раф, был прекрасен, и сейчас было приятно именно благодаря еде. Особенно хрусткие огурчики, нужной остроты морковь и от души добавленный соус скрашивали жизнь сами по себе. Однако хот-дог, как и всё хорошее в этой жизни, быстро закончился. Полина вытерла руки, промокнула губы салфеткой, дала себе минутку на запивание водой и принялась искать анализы песни: возможно, кто-то из исследователей заметил больше неё. Анализы не радовали разнообразием: дуализм человеческой души, мифологические мотивы, гибельность любви… Интересно, но не то. Мила говорила, что следовало опираться не на чьи-то трактовки, а на свои ощущения. Цвет красной розы, цвет необузданного желания, цвет крови, цвет агрессии, цвет боли… Полина снова что-то упускала, и подруги тоже не могли ничем помочь: их предложения, высланные сообщениями, совершенно не откликались. Без особой надежды Полина все же позвонила сигне: вряд ли она поможет, но надо бы рассказать о вчерашнем ритуале, да и напомнить о магистре Люциане – возможно, Мила заметит нечто, чего не видели они с Владиславом. – Утро, – поздоровалась Мила. Как показалась Полине, у неё немного сел голос. Приболела? Много вчера говорила? – Привет. Тебе удобно говорить? Я могу попереписываться. Мила издала нечто среднее между смешком и кашлем. – Не стоит. Лучше расскажи, как всё прошло вчера: тебя видели на ритуале омовения. Она выслушала Полину, не перебивая, подтвердила тайну посещения, чуть устало прошлась по институту жречества («Новый лучше старого тем, что не выступает против наших природных практик. Но его флера доброжелательного сексизма это не отменяет»). И сообщила, что знает историю Владислава от него самого.  – Да, клятва, уход, борьба против всех. Против него выступили и многие бывшие приятели и друзья, били по болевым точкам, он свою свиту раза три перепроверял, и как решился на отношения с Ксюшей до меня до сих пор большой вопрос… – бесцветно сообщила она. Проговорила с грустью: – Я всё это знаю. И всё это его не оправдывает. У него нет никакого права поступать таким образом, каким он поступает. – Я не об этом. Вся ситуация странная. Магистр должен был предвидеть такой поворот: если он сам воспитал Владислава свободолюбивым, то зачем подчинять его? Магистру нужна роза, но почему он не использует ту же Руслану, сигн которой полностью подконтролен ему, если когда-то он изучал её способность отправлять малышню темнейших в Ирреал? Мы чего-то не знаем. – Думаю, ответ в сущности магистра, и Влад о ней знает всяко больше нас. Если он ничего не сделал, кроме дуэли… Хм. Я попробую поговорить кое-с-кем. Но вообще-то с магистром должны разбираться Панкратьевы, а не ты – это их сфера ответственности.    – Они пока не шевелятся. Но всё, о чём мы говорим, – лишь предположения и домыслы. Достать бы доказательства… Хотя да, с его опытом, умом и уровнем в чарах это вряд ли возможно. Вообще странно, что он делился с Владиславом силой, если это позволило затем заглянуть в его память. Может, недооценил ваши практики? – Может. Кстати, я подумала, вот эту практику с памятью можно изменить и провести для тебя. Мы ничего не нашли о даре аромата, но, возможно, роза, воспоминания которой ты видишь, что-то знала. Да, ваша связь не такая, как у ученика и учителя, но что-то может выйти. – Да? Было бы круто! Только я всё ещё не разгадала загадку от шкатулки. Ей нужна какая-то роза, цветок, потому что задание «Послушай Раммштайн». Скорее всего, это указание на песню о парне, который сорвался в пропасть из-за розы. Мила сложно вздохнула, и Полина вспомнила, что к немецкой группе у неё были некие претензии. Тем не менее, больше ничем своего отношения сигна не выразила: – Сорвался в пропасть – то есть погиб? Может, нужен мертвый цветок, высушенный? – Не уверена… Но у меня всё равно нет вариантов. – Тогда езжай к нам: у нас есть разные высушенные бутоны, роза найдётся. Заодно можем потом провести практику. – Хорошо, кидай адрес вашего… блин, вечная проблема с номинацией… – посетовала Полина, параллельно думая о том, что да, каяться придется оптом – за посещение всего, что только есть в городе. – У вас природный Чертог? – Обитель. Ничего страшного, ты же не оскорбляешь, а просто не знаешь. Мы встретим у последней остановки и проведем. Обитель была почти на другом конце города, на границе частного сектора и лесопосадки, добираться предстояло двумя транспортами и ещё идти пешком. Полина заскринила маршрут, но не была уверена, что не заблудится. Пересев на троллейбус, она не сориентровалась и не отошла сразу от потенциально проблемной соседки, и пришлось терпеть. Когда бабулька, закутанная в платки, доверительно посмотрев на Полину, спросила, не хочет ли девушка сесть на свободное место, это было мило. Но стоило ей устроиться рядом, соседка сказала, что джинсы носят только грешницы, осмотрела всех женщин автобуса и громко сделала выводы об их с Полиной нравственности. Уткнувшись в смартфон и кивая на нравоучения, Полина тоскливо думала о том, сколько же мусора в голове тех, кто вызывается воспитывать других. Бабуля доехала до нужной остановки – и на выходе причитала уже при виде Милы с Нимфейской: «Конец света скоро, раз девки в мужской одёже и с сатанинским крестом!». «Уважаемая, это крест святого Петра», – поправляя серьгу, поправила Нимфейская. На удивленный взгляд Полины пожала плечами и добавила, когда бабуля отошла: «Просто понравились серьги и полярность в трактовке символа». Тонкокостная, с массивными очками (артефактом, как подозревала Полина), темным каре и хрупкой фигурой в оверсайз-одежде она казалась младше своих двадцати четырёх. Только во взгляде серо-сиреневых глаз, под которых она подобрала куртку и брюки, читалась твердость, непривычная для её возраста – и участие, когда она смотрела на Полину. Они почти не общались на нефках, но сейчас Нимфейская вела себя очень приветливо. Сигны объяснили, что в последнее время возле обители иногда оказывались вредящие артефакты и ловушки – вероятно, Староникольский, пользуясь занятостью Альберта, снова принялся за старое, – и добираться в одиночку было небезопасно. Тропка повела их среди первой зелени деревьев, кустарников и трав, птицы уже щебетали, и Полине вспомнился лабиринт, хотя чары были похожи на то, что защищало Дом: до Обители можно было добраться по приглашению и нужде. И опасения сигн были не беспочвенны: по пути им пришлось очистить участок дороги, превращенный в болото, и снять с ветвей дерева следящее зеркальце. – Перенастрою – пригодится. У нас уже столько подарочков, хоть шли благодарственные письма, – пошутила Нимфейская, пряча зеркальце в сумку. – А хотелось бы похоронное, – пробурчала Мила, заработав дружеский тычок в плечо. Она выглядела не больной, но огорченной, хоть и бодрилась, рассказывая о будущем диспуте, который должен был состояться завтра, оставшийся путь – минут пять, пока наконец впереди не показалась обитель. Единственным сходством с Чертогом было то, что официально одноэтажное здание числилось какой-то мелкой конторой, затерянной у черта на куличиках, и выглядело так же серо и безлико. Хотя она была меньше Чертога, ощущения при входе были совсем другие. Изнутри Полину встретил добротный деревянный дом с двумя этажами и множеством комнат. В прихожей она оставила пальто, а из следующей, гостиной, вело несколько дверей. В проемах были видны зал для эликсиров с очагами, котелками, перегонными трубками; полки с запасами, откуда Мила вынесла сушеные бутоны; алтарь Триединой с лунными камнями, свежим пирогом и первоцветами; коридор к другим помещениям; а лестница вела на второй этаж, к жилым комнатам. Но и в гостиной было на что посмотреть: кроме стола со стульями и креслами здесь располагался книжный шкаф со множеством книг и тетрадей и кристаллами сверху, на подоконнике лежали самодельные свечи, в углах стояли обережные куколки-мотанки, на кресле кто-то оставил мешочек с рунами. Полина вскользь подумала, что не то здание назвали Ведьминым Домом. Здесь не чувствовалось его шика, строгости Чертога и Дома, но было место уюту и ощущения прирученных чар. Здесь успокаивающе и вкусно пахло травами и книжной пылью, медитативно потрескивали дрова в камине, не новый, но и не продавленный диван добавлял чего-то знакомого. Когда Полину усадили на диван, вручили чашку с обережным сбором («Вряд ли какая гадость по пути цепанулась, но это не навредит»), и о её ноги потёрся рыжий кот, она окончательно почувствовала себя в сказке про ведьм. Правда, в немного камерной сказке. – Мы подумали, что тебе сейчас не до общения, так что попросили всех побыть у себя, – сообщила Мила, верно поняв скользящих по пустым креслам взгляд Полины.  – Спасибо. Извините, что я так внезапно… – Ну что ты, нам важно тебе помочь, – улыбнулась Нимфейская, отпивая из чашки и гладя кота. – Тогда начинаем? Полина кивнула и приложила вынесенный бутон к шкатулке – но та осталась равнодушна к подношению. Принесенная следом «дикая роза», засушенный шиповник, тоже оказалась мимо кассы. В последующий час Нимфейская с Милой перепробовали все, связанное с символикой ритуала захоронения, но ни один из вариантов не подошел. Даже сунутые девочками под конец еловые веточки, перевязанные двумя ленточками, остались лежать в реальности. – Спасибо, что потратили время, – отложив иерохонскую розу, называемую «воскресшим цветком», поблагодарила Полина. – Но либо я сама понимаю, что нужно шкатулке, либо это известно только Владиславу. – До конца срока ещё можем попытаться, – упрямо качнула головой Нимфейская. – Ты не обременяешь нас, правда. – Правда, но это вряд ли что-то изменит. Полина права: мы не найдём ответ, эта шкатулка заточена под неё, – поддержала Мила. – Но можем провести ту практику, о которой я говорила, и дать отдохнуть перед ритуалом. Обижать Нимфейскую не хотелось, но и зря возиться тоже – и Полина выбрала вариант Милы. Она ожидала, что ей вручат некий кристалл или окурят травами, но пришлось выбирать из Обители – нужна была текущая вода. Недалеко как раз была речушка, слабенькое течение которой можно было перепрыгнуть, если разбежаться (с тем расчетом и выбиралось когда-то место под Обитель). По пути Нимфейская объяснила, что практика доступна лишь сигнам, и основную работу сделает она, но от Полины нужны сосредоточение и подхватывание намерения. Звучало это чудно, однако выбирать не приходилось, и Полина, встав на камень посреди речушки, закрыла глаза. Нимфейская поставила какую-то расслабляющую музыку, и Полина старалась сконцентрироваться на ней, отрешившись от других мыслей и переживаний. В отличие от мелодии светотени эта музыка не подхватывала и несла за собой, но мерно заполняла пространство. В неё вплелось позвякивание колокольчика, отгоняющего беды, и Полина невольно расслабилась, вслушиваясь в простую мелодию. Спустя несколько минут поднялся ветер, взлохмативший волосы, а после пришла прохлада – приоткрыв на секунду глаза, Полина увидела, что вокруг неё формируется тончайшая прозрачная сфера из воды. Сила Нимфейской словно пела в такт музыке, насыщая воздух – тот неуловимо менялся, становясь более разряженным и чистым. Музыка, воздух и вода стали подобны друг другу, сила природницы переплела их, точно нити в прихотливом узоре, соединила в одно. Ощутив, что сфера наполнена силой, точно спелый плод соком, Полина вслепую протянула руку и несмело прикоснулась к границе, вспоминая о своей предшественнице-розе. Музыка стихла, полностью влилась в сферу – значит, все получилась! Мысленные слова заклятие потекли, словно струйки воды по ладони, естественно и ощутимо: «Вода-водица, сестра-сестрица, зерцалом обернись, временем растекись. Сестра названная, сестра даром и болью, сестра во свете…». Полина распахнула глаза, но перед ней, подрагивая, висело собственной отражение в водной сфере, а не образ девочки-розы. Неужели не выш?.. Это было похоже на легкий, но точный удар по затылку и теплую волну в лицо одновременно. Полина закашлялась от фантомной воды, пока в мыслях пролетали не воспоминания, но обрывки знаний. Аромат не может навязать свою волю, он может лишь истончить границы между сознаниями. Это самый слабый дар: он слаб из-за того, что все розы умеют отправлять в Ирреал демониев одним прикосновением. Все мы пограничницы, но только всемером, с розой аромата во главе, можем открыть дверь между Ирреалом и отправить туда или взять оттуда что угодно. Или кого угодно.

* * *

Сигны не могли сказать, что именно пошло не так, и долго извинялись, но Полина склонялась к тому, что налажала она сама. Не стоило вдумываться сразу в слова, или стоило поблагодарить ту розу, или ещё что-то, чего она не сделала. Так или иначе, время не просто повернулось вспять после практики, но потекло обратно быстрее, и в итоге для Полины три часа просто выпали. Она пришла в себя на диване, под пледом и с обеспокоенными сигнами рядом, несколько раз сказала, что с ней всё в порядке, и не стала отказываться от обеда. Как и не стала говорить, что очнулась чуть раньше, чем это заметили. «Это браслет Антона? Сколько он валялся, года четыре?» – уточняет Нимфейская. «Четыре с половиной. Вот, пригодился, когда меня снова осчастливили. Хоть и все всё знают», – очень тяжело вздыхает Мила, большим пальцем недовольно поддевая громоздкое украшение. И жестом останавливает подругу: «Это проблема, конечно, но есть идеи, и Полину я не брошу. Разрулимся, не впервой! После всего, что мы пережили…» «И не говори. Хотя эти эманации возле неё…» «Надерем задницу одному, а потом и за другими придем», – припечатывает Мила. «Моя драконица рвётся с бой?» – смягчая, тепло и с намеком. «Жечь буду только с позволения моей княгини Ольги» – смягчаясь, тепло и с пониманием. «Ну правда, у меня есть план. И это мои слова, честно. Блин, с этим всем уже сложно, но…» «Но я знаю, что эти твои слова. Чувствую. И верю тебе с первых слов. Помнишь тот Бал? “Я спасу тебя, принцесса!” – перед тем как ты с порчей эпично завалилась мне под ноги» «Ну, выгребали то мы вдвоем. Даже тогда… Я выбираю помнить, как ты меня поймала чарами. “Девочка-дракон, что с тобой?” и глаза в пол-лица. Я даже не сразу поняла, почему девочка-дракон» Двойной смешок людей, которые явно запомнили куда больше подробностей знакомства. Нимфейская кошкой легонько бодает Милу в скулу, та в ответ так же кошачьи носом цепляет её висок, её аметистовая широкая футболка обнажает тату на ключице: надпись chevalière. Рыжая кошка запрыгивает ей на колени, и обе гладят её, возвращаясь к попыткам понять, что с Полиной. Самой Полине было любопытно, что за история с драконом, но, понятное дело, спрашивать было верхом бестактности. Да и разговор за обедом шел о более грустных вещах. – Семеро роз – это интересно, но Влад – восьмой ученик, – напомнила Нимфейская, ложкой откалывая от оранжево-бело-розового фруктового льда кусочек. – Может, запасной? – Либо восемь роз дают нечто большее, чем вход в Ирреал, – предположила Мила. – Хотя и вход туда – очень много. Самые разные сорвиголовы пытались туда попасть или получить что-то, кроме контракта, но ни у кого не вышло. – Если магистр так скрупулезно всё продумал, он точно знает, что оттуда вытащить. И понятно, почему дар аромата табуирован у свештов: такая опасность! Может, магистр хочет вытащить оттуда всех низших? Или какого-нибудь короля темнейших? – предположила Полина. – Можем до бесконечности гадать, нужно больше информации. А учитывая, что вряд ли он доверяет записи любимому дневнику или окружению, найти эту информацию практически нереально. Но у темнейших нет королей. Да и магистр из тех, кто сам метит на трон, – хмыкнула Мила. – Как и Влад… – Да, но… Хотя и в целом да: нудно больше информации. А мне, наверно, пора. Спасибо, очень вкусно было! И спасибо за гостеприимство и практику. Природницы едва ли не одновременно кивнули: «Женщина женщине». Пока Полина звонила Владиславу, они занимались своим фруктовым льдом, и Мила откалывала кусочки от своего куда четче Нимфейской. Злилась на парня больше обычного, но, вспоминая разговор, Полина ещё больше терялась в догадках о том, что случилось. Хватало и своих забот: когда она сообщила Владиславу о проигрыше, он вместо сквера предложил встретиться на кладбище. Полина не спросила, но задумалась: в ритуале понадобятся трупы? Фу… Хотя даже возможная некромантия меркла по сравнению с тем, что она снова не справилась – три-два в пользу парня. Полине вообще нельзя больше проигрывать, чтобы там Мила не говорила о каких-то планах! Пока же природницы подсказали, как добраться до кладбища, провели до остановки нужного автобуса и напомнили, что всегда помогут. Приятного послевкусия от встречи, несмотря на неудачу, и Обители хватило минут на десять поездки. Затем Полина передала информацию о своём проигрыше и семерых розах подругам и Машеньке, получила эмоциональное сообщение от Алики, успокаивающее от библиотекаря и молчание от Кристины. Но спустя время подруга написала: она прочла дневник и ничего не поняла. Оцифровщики серьёзно сократили текст и было только понятно, что одним из условий освобождения являлся артефакт, напитанный сплетением границ и исцеления. Но всего позиций было три! И почему из-за последней Рута крупно поссорилась с общиной – так, что ушла бы из Дома, не будь светотени? Так, что искала способ не танцевать светотень? У Полина голова шла кругом от предположений, и она сообщила, что завтра пойдёт в Дом и серьёзно поговорит с Исом и Машенькой. И ещё стоило встретиться с Лилианой: Кристина передала, что сигна захотела увидеться в день перед последним заданием, но четко не говорила, зачем. Полина не стала отказываться: может, в память о дружбе Лилиана сообщит что-то нужное про магистра, разу уж Владислав чего-то не знал, а что-то скрывал Он уже ждал её у ворот погоста в привычной компании Антона и Ксюши. Вместо дипломата или наплечной сумки парень прихватил более объёмную, почти мешок, что резко контрастировала с его обычным плащом, черным водолазкой и брюками. Мешок заставил напрячься так же, как и первые слова после приветствия, сказанные с непонятной интонацией: – А Вы быстро. – Повезло с транспортом, – откликнулась Полина, жалея, что не подумала о хорошей отмазке, чтобы парень не заподозрил о её визите в Обитель. – Надеюсь, мы здесь только из-за шкатулки? – Нет, но для начала разберемся с ней. Кстати, удивлен, что Вы не справились. – Я не фанатка Раммов. Докрутила до мертвого цветка, но дальше – никаких предположений. – Мертвый? – эхом уточнил Владислав. – Я бы сказал, для мертвых, но одно другому не мешает. Пойдёмте в лавку. Войдя в магазинчик за воротами, Полина едва не хлопнула себя по лбу: искусственные цветы! Не-живые цветы для не-живых! Она выбрала белую пластмассовую розу, и шкатулка быстро поглотила венчик. Теперь только на крышке не было цветка – если не считать орнамент из мелких розочек. Очередное напоминание о близком финале всех заданий заставило на миг словно качнуться на качелях, почувствовав беспокойство и страх. Однако Полина не позволила ощущению взять верх, как можно спокойнее посмотрев на Владислава в ожидании дальнейших действия – из лавки они вышли, значит, больше ничего нужного там не было. – Сегодня у нас ритуал переправы, – сообщил Владислав, ведя всех по тропинке вдоль множества крестов, перевязанных рушниками, памятников с фотографиями и без них, целых скульптур – ангелов и людей. – Антон? – Этот ритуал относится к четвертой, имитативной, степени, объектной подстепени. Имитативная схема – то есть, подражательная... – Кто бы мог подумать, что именно подражательная, – под нос пробормотала Ксюша, мило улыбнувшись на демонстративно фырканье Антона. Но тот продолжил: – Объект, двойника, закапывают в землю на кладбище на семь минут, читают напутственное слово, на могилку ставят вырезанную из дерева ладью, которую наполовину наполняют золотыми монетами и наполовину – молодой травой. Затем лодку переставляют так, чтобы половина с золотом поменялась местами с половиной с травой. Золото закапывают, а молодую траву высаживают. Потом лодку сжигают и выкапывают двойника. Ну а потом закапывают уже человека. И он встречает… – Апостола Петра? – нервно пошутила Полина: закапывание ей категорически не нравилось, даже нормативы по нему на физкультуре она еле сдавала. – Проводника, – уловив её настроение, продолжил Владислав. – Он помогает увидеть старое по-новому, лучше понять себя и вернуться с обновлённым. Мы откопаем Вас телекинезом, всё будет безопасно: благодаря двойнику Вы не задохнетесь. Да и «закапывать»-«откапывать» – просто слова, гроб только чуть ниже уровня земли… Всё будет в порядке, этот алгоритм известен давным-давно и опробован поколениями. – Вам не кажется, что это буквальный случай ошибки выжившего? Кто выкопался, тот и рассказал, что все хорошо, а остальные… – Полина задышала ровнее, чувствуя первый прилив желания просто сбежать отсюда. – А если я откажусь? – То окажетесь без интересного опыта: я проводил этот ритуал, и он на многое открыл мне глаза… А вообще проведем другой, конечно. Но подумайте об этом, пожалуйста.  Полина честно пыталась взвесить «за» и «против» ещё минут пять, но, увидев уже подготовленное место – гроб и пасть могилы – едва не отшатнулась и скрестила руки. Она с новым чувством осмотрелась вокруг – ограды и надгробия словно придвинулись ближе, а черное в одежде Владислава показалось погребальным. Легкий ветерок обдал буквально могильным холодом, темная земля на вид казалась безумно твердой и тяжелой, мертвецки жадной, несмотря на первую траву. Ещё недавно Полина участвовала в практике и чувствовала себя живой, обращающейся к памяти, сейчас же ей следовало пусть ритуально, но умереть. Из этого можно было вывести красивый дуализм, но как же сложно было уговорить себя, что это безопасно и полезно! …Впрочем, Владислав ведь пережил такой ритуал, и, возможно, это помогло ему добиться таких высот. С этой слабенькой оптимистичной мыслью Полина все же выдавила из себя: – Если я задохнусь, из меня выйдет очень занудный призрак. – Не задохнёшься, Влад шикарно умеет делать искусственное дыхание, – невинно сообщила Ксюша. – Спасибо, ты очень добра, – Владислав безуспешно попытался скрыть плутоватую улыбку. Полина тоже едва удержала серьёзное выражение лица: реплика определенно разрядила обстановку, разбавив страх смущенным весельем. Ну и капелькой любопытства. Теоретического. – Я, конечно, умею, но обещаю, что до этого не дойдёт. Мы уже всё проделали, и Вам только в гроб лечь… Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Полина порадовалась, что отписалась девочкам о проигрыше ещё в автобусе. Ну и сигны, если что, в курсе, где её искать… Так. Владиславу не выгодно причинять ей вред, надо успокоиться. Но подойдя к вырытой ямы, даром что неглубокой, и осмотрев гроб, даром что с пушистым пледом внутри, Полина невольно вспомнила воззвание светящимся. Она сглотнула, отгоняя мысли о голодных червях и том, что у неё может начаться паническая атака в замкнутом пространстве. Пусть Полина не страдала клаустрофобией, но в таких условиях… – А крышку будете закалачивать? – Собственный голос звучал растеряно и жалко. – Нет, просто накроем. Гроб зачарован, ни одна букашка не пролезет, земля тоже не попадёт и дышаться там будет нормально – такие мелочи давно учтены и продуманы. Вам надо просто снять пальто, чтобы не мешалось, и лечь. Ещё подумаете? – Нет, – решилась она. – Фиг с Вами, считайте меня филологи… девушкой-филологом. Сняв пальто и сунув его Ксюше, Полина легла в гроб, укрываясь пледом. Это было даже не страшно, но странно – лежать на мягком посреди весны и на кладбище. Она устроилась удобнее под взглядом присевшего с мешком Владислава. – Нормально?... Если станет плохо, постучите. И держите двойника, – он протянул шарнирную куколку. Ободряюще убрал волосы со лба: – До встречи после переправы. Крышка опустилась как-то разом, резко, но без стука. Полина ощутила, что гроб подняли и мягко опустили в землю. Посыпалась земля. Она мерно задышала, стараясь не сжимать и отвлечься. В мире столько вещей, о которых можно подумать, кроме как о медленной смерти от удушья. Например про домашку, или книги… только не про Гоголя! И не ту книгу, где персонажа похоронили заживо, и он пролежал восемь часов! И не тот фик, где персонажей едва успели спасти! Она пыталась успокоиться, про себя читая стихи, но чувствовала нарастающий страх быть похороненной заживо. «Ему не нужна моя смерть, ему не нужна моя смерть, надо расслабиться. Надо дышать» Сверху продолжала все глуше сыпаться земля, про попытке улечься удобнее Полина больно саданулась локтем о крышку, а воздух показался каким-то не таким. Полина закусила губу, уговаривая себя не концентрироваться на неприятном и потерпеть. Вдох-выдох, вдох-выдох! Вдох! Выдох! Скоро она отключится, увидит Проводника, он покажет что-то интересное! Надо успокоиться! Надо!.. Полина осознавала, что чувствует стук сердца, но не могла не думать о том, что это первые черви почуяли новое мясо и выползли на охоту. Ерунда, Владислав сказал, что гроб зачарован, ничего с ней не случится! Надо успокоиться и думать о Проводнике, может, так он быстрее появится. Полине казалось, что время растянулось и сжалось одновременно, она не могла определить, сколько лежит в гробу – пять минут или уже за пятнадцать. Стоп. Время! А что, если, как и во время практики, что-то случится, и она пролежит здесь три часа?! Трёхликая богиня, нет! Она не хотела умирать так, задыхаясь и царапая крышку! Она не хотела умирать такой: только начавшей выбирать себя, слушать себя, понимать себя. Она не хотела умирать, не поняв, что задумал магистр Люциан, как спасти Руслану и других бордовых, как помочь Лере, что сделать для Лилианы, как развивать дар, не дописав курсовую, ничего не сделав и не оставив после себя… Не хотела оставлять девочек, соседей, Милу с Нимфейской, родителей и свештов... Не хотела… Надо было постучать, но разум уже мутился, мысли ускользали, а плед показался таким же мягким, как одеяло утром, когда пора вставать. Полина успела снова помянуть Трёхликую, прежде чем её окончательно сморила полудрёма. Она лежала в гробу под землей, и она плыла в лунной ладье над звёздным небом. Она не могла пошевелиться ни там, ни там, но ощущала мерное успокаивающее покачивание ладьи и не хотела даже слизать кровь с губы. Она дышала ночью, глубокой и изначальной, нежной, как первые сумерки, и мягкой, как пушистое облако. Она вспомнила, что в гробу нельзя задохнуться, что это для Нимфейской и Милы прошло три часа, и они её вытащили, и что Владислав, в конце концов, сможет её откачать. Ладья мягко стукнулась о берег, и Полина мгновенно оказалась вне гроба. Побережье пустовало, но стоило сделать три шага, как рядом материализовался человек, возле которого тотчас появился факел. Полина успела подумать, что Владислав упустил тот момент, что Проводник может оказаться Проводницей, прежде чем осознала, что где-то видела незнакомку. Понимание ускользало, её лицо смазывалось и… вряд ли это была Проводница. Высокая девушка (женщина? Женщина в возрасте?) менялась с каждой секундой – облики переткали один в другой, и можно было заметить лишь детали. Длинными, ниже пояса, тёмные волосы то распрямлялись, то заплетались в косы, то завивались в кудри, а венец или гребень в виде полумесяца то белел, то золотился. Отрез ночи, служивший ей одеянием, то обращался бесформенной хламидой, то становился удобным брючным костюмом, то платьем плотно облегал хорошую фигуру. В её пальцах, унизанных кольцами, то появлялись, то растворялись ключи.  – Добро пожаловать, сестра-дитя-дева, – шепнула девушка – в её голосе сливались воедино все женские голоса, которые когда-либо слышала Полина, от знакомых до актрис и певиц. – Благодарю. Вы… не Проводник. – Меткое замечание. – Смех всех женщин от колокольчатого перезвона до заливистого хохота. – Многое наложилось: и видение темнейших, и твой зов, и твоя боль...  Я не Проводник, и не смогу помочь так, как помог бы он. Тебе самой придётся понять, что ты хочешь похоронить, что оставишь, а что взрастишь. Но я могу показать. Она махнула свободной рукой – и в свете факела тень Полины разделилась, представ несколькими узнаваемыми силуэтами. Самыми четкими были матушка, Машенька, и та, кем Полина представляла Ю, бледнее – Дана, Кристина и Мила, почти исчезла первая Лизхен. Это были те, чьи взгляды и ценности Полина перенимала, кому хотела подражать. – Присмотрись… – прошептала-проговорила-пропела девушка. И Полина смотрела, заглядывая в каждую не-свою тень. У всех можно было чему-то поучиться: аккуратность матушки, благочестие Марии, твёрдость Ю, хозяйственность Даны, талант Кристины, убеждённость в своей правоте Милы, непосредственность первой Лизхен были их сильными сторонами. У каждой было что-то неприятное: лицемерие матушки, смирение Марии, ограниченность Кристины, нечуткость Даны, часть убеждений Ю и Милы Полина бы не смогла принять. Но нельзя же выбрать только хорошее! Нельзя собрать себя из чужого света и тени… Однако чем дольше Полина вглядывалась, тем больше понимала, что силуэты только напоминают тех, кого она видела. Во всех них проступали её черты. Она не копировала – она видела в них то, что было в ней самой. Это она помогала одноклассникам. Это она вломилась в разум Киры. Это она стояла на границах либо переходила их. Это она считала себя то глупой, то никакой в сравнении с другими, то лицемерной. Но она не была такой. Она… Она протянула руку к факелу и зачерпнула не обжигающее пламя. Она протянула руку своей тени и ощутила холодок в том месте, где тень прикоснулась к ней. Ей, именно ей, а не матушке, свештам или кому-то ещё нравилось помогать другим, не проходить мимо чужой беды и тянуться ко всему хорошему, как бы она его не воспринимала. Её, именно её, а не нашептанным сигнами или массовой культурой или было понимание, что помощь не равна слабости и мягкотелости. И её светом и тьмой было порождено желание как играть против Владислава, так и играть уже с ним, на его стороне. Она не хотела быть ни рабыней, ни почти свободной – она хотела быть равной и вольной уйти в любой момент, чтобы помогать и сдерживать в интригах. Не видеть в других пешек, а действовать тоньше – отбирать силы у фамильяров, быть посредницей с сестринством, справедливо расплачиваться с духами.  Полина осознавала, что всё это не сразу уляжется в голове, но найденный путь поразил красотой и не правильностью, нет, чем-то более глубинным и масштабным. Органичностью.   – Благода-АЙ! Полина невольно встряхнула руку: на пальцах горели болью и наливались нездоровой синюшностью следы – как раз в том месте, где к Полине прикоснулась тень. Что-то снова шло не так. – Это не Владислав, но тебе надо возвращаться! Дальнейшее Полина запомнила смутно: то ли она сама кое-как дошла до ладьи, то ли девушка помогла ей, то ли её несло куда-то со страшной скоростью, то ли ладья взлетела, её имя произносил то ли знакомый, то ли незнакомый голос… – ПОЛИНА! Её тормошили, и весьма настойчиво. Полина с трудом открыла глаза, стряхивая дрему и морщась от нашатыря и холодного компресса на лбу. Она лежала в гробу, а рядом суетились сигны: Владислав дергал одной рукой дёргал за плечо, другой держался за ладонь, Антон лихорадочно листал книгу теней, а Ксюша чем-то обтирала её пальцы. – Слава темнейшим, – выдохнул Антон. – Мы вытащили тебя секунда в секунду, но ты не приходила в себя. Ещё и отпечатки эти… Влад, отпусти её, всё нормально. Влад?.. Ксюша? Та осторожно разжала пальцы бледного Владислав. Он кивнул, не сводя напряженного взгляда с лица Полины. – Что случилось? Как Вы себя чувствуете? Давайте рука к… – Сейчас мне лучше без практик. Нормально себя чувствую, только моя рука… Следы на пальцах были бледнее, но болели так же, как и на ритуале. – Можете встать? – Да. Всё хорошо, просто под конец что-то пошло не так... Не из-за Вас. В другое время она бы ещё попыталась обернуть это против него, но сейчас Полину хватало только на самое простое. Она перебралась на лавочку, накинула пальто. Пока Ксюша продолжала возиться с её рукой, Полина рассказала о девушке и прикосновении тени, умолчав о том, что осознала во время ритуала. – Бредятина какая-то, – вынес вердикт Антон. – Проводник не меняет пол из-за пола заклинаемого, не говорит всякую ерунду, а тени не оставляют отпечатки. – А заклинаемые не лежат без сознания дольше положенного, и у нас всех коллективная галлюцинация. Это не бредятина, – отрезала Ксюша, промокая пальцы Полины. – Точно хорошо себя чувствуешь? – Точно, просто слабость. Зато отпечатки уже не болят. Чем ты их обтерла? – Эликсиром, держи. – Сигна протянула пузырёк, Полина спрятала его в карман. – Должен помочь, к вечеру отпечатков не останется. И выпей это…  Полина медленно выпила тёплый медовый напиток из термокружки: он согрел и придал сил. Понемногу она отходила, стараясь пусть не проанализировать, но более осознанно прогнать в памяти все случившееся. Физически она все ещё чувствовала себя утомленной, морально – все ещё не могла сказать, что стала сильнее. Скорее… в ней что-то начиналось, прорастало из небольшой семечки. Это было как когда Полина отыскивала любопытную мысль или случалось что-то необычное, что помогало изменить оптику – не то чтобы на неё пролилось озарение, скорее серость вокруг стала понятнее и четче в ней стали проблески. Не то чтобы ей подарили новый путь или вручили компас, скорее помогли с картой. Не то чтобы она чувствовала по-другому, но стала внимательнее – и заметила, что из взгляда Владислава не уходила вина. Отослав Ксюшу с Антоном, он сказал: – Мне очень жаль. Вы пострадали из-за моей самонадеянности… Обещаю, что такого больше не повторится. И я должен Вам одно желание. Это не в смысле я пытаюсь обнулись всё, а… Извините, пожалуйста. Я… виноват. Последние слова он произнёс так осторожно и неловко, будто они были для него иностранными, и он был не уверен, тот ли диалект вообще использует. Полина тоже не знала, что говорить человеку, который правда не хотел вреда сейчас. Поэтому повторила: – Уверена, конкретно в этом нет Вашей вины. Неизвестная сказала, что наложилось несколько факторов. Впрочем, почему неизвестная? Учитывая, кого вспомнила Полина перед переправой – очень даже известное существо. Просто несуществующее. От попыток осмыслить это начала ныть голова, и Полина заговорила о другом:  – Вы знали, что семеро роз с розой аромата во главе могут открыть дверь в Ирреал? – До сегодняшнего дня – нет, – с облегчением принял смену темы Владислав. – Теперь понятно, зачем ему столько учеников с розами и я – у меня аромат, а у Русланы шипы. Вопрос в том, какова конечная цель магистра: кого или что он желает вытащить? Нет предположений? – Масса, так что ни одного. Он был очень скрытен по части исследований Ирреала, но чувствовалось, что у него давно созрел план. Именно с восемью учениками. – Это странно: сакральна семёрка. Семь грехов и таинств, чудес света и дней творения. – Магистру нужно нечто, связанное с глобальной властью. Хотя власть над границами – тоже весомо… Я подумаю над этим. Разрешите отвезти Вас домой? Я на машине. Предложил бы чары перемещения, но не после такого ритуала. Несколько транспортов с бабулями или автомобиль с Владиславом? Выбор был очевиден, тем более, что Полину интересовало: почему именно такое задание. – Здесь никакого секрета. Когда я узнал истории учеников, вышло отыскать место захоронения одного из них. Я приходил каждый год, носил искусственные цветы и думал, что же я сделал не так. Перебирал поступок за поступком и не мог понять, почему все отвернулись от меня. – Владислав сильнее сжал руль. – То есть, понимал, что это из-за магистра, но не мог принять. Мне отчего-то очень важно производить впечатление. – Из-за фамильяра тщеславия? – Да. Это не просто мой нареченный, он потом развился до группы, которая крайне сильна. Да и магистр концентрировался на развитии именно их. – Странно. Зачем магистру пестовать те качества, которые сделали Владислава неудобным?  

* * *

После всего ирреального, что происходило с Полиной, было особенно приятно провести вечерок, как обычной студентке. Она поужинала, кое-как сделала домашку на понедельник и с интересом прочла статью Западовой об интертекстуальности «Иуды Искариота» для курсовой. В кои-то веки расслабленно поболтала с подругами: пожаловалась на завтрашнюю консультацию по курсовой, поставленную на неудобное время, посочувствовала Кристине из-за малочисленности источников к статье, порадовалась за Алику благодаря новой палетке, купленной по наводке Ксюши. Полина видела, что девочки хотели бы обсудить Владислава, но видела и то, что они не затрагивают эту тему по договоренности – и была невероятно благодарна за понимание. А еще отмечала другое: у Кристины под глазами залегли тени и стала ярче помада, Алика же вместо привычного буйства красок или изысков выбрала большие черные стрелки и нежно-розовые тени. Полина прощалась почти с сожалением: хотелось подольше обсуждать манхвы, книги и фики, слушать подруг и чувствовать, что никому не под силу разбить их дружбу.  Затем Полина с Даной прилежно рассмотрели сервиз «Античность», на котором почему-то были изображены не мифологические сюжеты, а ангелочки, и вместе с соседом выпили чаю, обсудив прошедшую неделю. Борис невзначай спросил, какой собутыльник из самооценки. – Отличный. И Владислав просто знакомый. – Ради которого ты впервые ночевала не дома без нас, впервые выпила больше литра алкоголя за вечер и впервые же осталась на выходные в городе? Ты несколько дней светишься, – усмехнулась Дана. – Не хочешь – не говори, конечно. Просто мы переживаем, чтобы тебя никто не обидел. А вчерашняя пьянка как-то стремает.  – Ну, домой-то он довез, это хороший показатель. Он в ЧГК играет, да? Сужу по твоим вопросам последнего времени. – Ну вы и наблюдательные, – слегка смутилась Полина, лихорадочно думая, в каком свете всё представить. – Владислав учится на политолога. Мы встретились на посиделках моей однокурсницы, обменялись номерами. Потом виделись на тусовке, ну и вчера... Это не его идея. Я проспорила, а он оказался ближе всех на момент спора и составил компанию. Он не играет в ЧГК, но любит разные интеллектуальные игры в принципе. Мы благодаря этому и начали общаться. – Прямо Владислав, а не Влад? – удивилась Дана. – Ну, он меня Поленькой назвал, а я в отместку перешла на Вы и полное имя. Так и осталось. – Какое дворянское общение. Если он поддерживает тот же тон, вы друг другу подходите, – заметил Борис. – Но я не припоминаю Владов среди политологов нашего универа. – Он из академии при администрации. – Серьёзно? Там конкурс сумасшедший! Наверно, отец из шишек? – Да, но Владислав сам поступил. По крайней мере, так его бывшая сказала. – А как он к бывшей относится? – спросила Дана. – Они прямо дружат? И что она о нём говорит? – Что он классный. И много других хороших вещей: она прямо нас шипперила. Не знаю на счёт дружбы, но общаются хорошо. И с другой бывшей у него тоже отношения нормальные. Владислав... неплохой. Понимающий. Даже продлил сделку на день: в машине сказал, что завтра у него мероприятие, и если Полина сегодня пострадала, то следующее задание можно сдвинуть на вторник. Та не стала отказываться, а шкатулка осветилась цветочным орнаментом на крышке, показывая, что принимает день пропуска. – И вообще он… интересный. Мы не встречаемся, так… общаемся. Играем во все интеллектуальное, можно сказать… Кстати, в подкидного? – предложила Полина, закрывая пока тему – те понимающе кивнули. – О, вот ты сказала про подкидного, и я вспомнила! Мы несколько дней назад говорили о добре и зле, и ты была не уверена, хороший ли ты человек. Я недавно пересмотрела «Гравити Фолс», думаю, там есть ответ. Сейчас… Дана отыскала нужную серию и включила её. Они сыграли несколько раз, посматривая в экран смартфона. В серии «Последний единорог Мейбл» оказалось две линии: Дана имела в виду ту, где героине предстояло получить от единорожки прядь волос для защиты Хижины чудес. Все было довольно предсказуемо: Мейбл оказалась недостаточно хороша, приуныла, но затем совершила целый список добрых дел. Однако снова потерпела неудачу – добрые дела следовало совершать бескорыстно. При незамысловатости сюжета у Полины внутри что-то дёрнулось на словах героини: «Я считала, что доброта – суть моей личности, если же я плохая, то кто я тогда?». Да, ей были знакомы такие мысли… Зато речь Венди «Мы женщины, и берем, что хотим!» была славная и забавная – Полина хихикнула, а Борис насмешливо покачал головой. Оказалось, подруги Мейбл собирались забрать волосы обманом, но та вмешалась и остановила их. А после появились другие единороги. Дана широко улыбнулась, поймав удивленный взгляд Полины, погрузившиеся в сюжет до перепутывания карт: единороги объяснили, что не умели определять чистоту сердца человека. Они просто были противными и не хотели отдавать свои волосы! Завязалась драка… И девочки получили не только волосы, но и слезы, ресницы и золото – единороги отдали всё, лишь бы мелкие оторвы наконец ушли. – Я не одобряю насилие, но эта серия классная. Иногда мы косячим, а иногда нас только пытаются в этом убедить в своих целях. Быть хорошим человеком – не значит безропотно все терпеть, а значит защищать свое и своих, – резюмировала Дана. – Чему ты учишь человека! – беззлобно хмыкнул Борис. – Прикольная серия, но посыл, конечно, повесточный. Все эти воинственные женщины, которые берут, что хотят, в реальной жизни сильно бы огребли. – Борис, ты не забывай, с кем живешь, – подбоченилась Дана. – Да ничего не имею против сильных героинь. Но зачем им драться? Пусть мозгами или каким талантом всё решают. Например, Йеннифер из «Ведьмака» – классная сильная героиня. – А почему бы не драться? Мужчина может быть умным, как Лайт, или классным магом, как Дамблдор, или хорошим воином, как герои Брюса Ли, и все молчат, для них все дороги открыты, всё мужественно! Но стоит какой-нибудь Харли Квинн взять в руки оружие, как всё – повесточка. – Объективно женщина физически сла… Эй! – Подушечный бой! – провозгласила Дана, удобнее перехватывая диванную подушку. – Я тебе покажу!.. Объективно!.. Слабее!.. Соседи кружили с подушками, скакали, как сайгаки, по дивану, и обменивались ударами. Оба не раз получили подушкой друг от друга, и Полина от греха подальше сместилась к стеночке. Бой продолжился исключительно на диване, но через несколько минут веселые боевые выкрики заглушил резкий звук, и сидение съехало, открывая выемки. – Капец попрыгали! Мы сломали диван, – констатировала Дана, садясь на пол и стараясь отдышаться. – Ты главное, никому так не ляпни, – дальновидно отойдя подальше, посоветовал Борис. Впрочем, от возмездия доброшенной подушкой его это не спасло, но запал шутливой драки все же притих. Вечер закончился тем, что соседи пытались что-то сделать с диваном. Как поняла Полина, нижняя часть вышла из пазов, и Дана с Борисом объединёнными усилиями впихивали её обратно. Наконец диван приобрел прежний вид, соседи дали друг другу пять и разошлись по комнатам. – Дан? – уже лёжа в кресле-кровати, окликнула Полина. – Мм? – Дана смазывала руки кремом, пахнущим медом, сидя перед раскрытым ноутбуком. – Спасибо за серию. Мне надо было услышать твои слова. …и себя. Давно следовало послушать себя.