Сделка с тенью

Какими травами не увенчана, чем не пропитана Мать-Земля? Но вас бы тошнило, скажи женщина: «Пейте вино, это кровь моя» Марина Сиринн

Снова кошмар. Бесконечный бег на месте, страх и боль, бессилие и обреченность... Полина открыла глаза уже в реальности, нервно провела по губам – обычные, не прокушенные, не «пластиковые», как в комнате-кармане – и только тогда выдохнула. До подъёма оставалось ещё полчаса, но она встала, стряхивая с себя остатки сновидения: может, хоть успеет лучше подготовиться к семинару. Вчера Полины хватило только на конспекты, ни книгу, ни даже краткое она открыла. Может, вообще последнюю пару прогулять? Но баллы… На экзамен не хотелось. Лихорадочное чтение отзывов и анализов – краткого содержания не нашлось – продолжилось и в троллейбусе. К счастью, Кристина прочла роман целиком и охотно начала пересказывать перед парой его, собрав вокруг кружок не читавших. – Тебе понравилась книга? – чуть удивилась Полина. – Скорее да, чем нет. Она тяжелая, но важная: о зарождении зла без его романтизации… – пожала плечами Кристина. Посмотрела на свои часы и объявила: – Уже восемь. Давай посмотрим, что там со шкатулкой. Надпись обнаружилась на дне, где рисунок белый розы оставался неизменным: «Выполни приказ». Полина мгновенно сообразила, что это отсылка к «Алисе в стране чудес», эпизоду с перекрашиванием роз в красный, чтобы не злить королеву червей. Но ни красная ручка, ни розовый маркер, ни даже помада шкатулку не устроили, вдобавок, Полина с Кристиной получили замечания. На перемене неудачи пополнились ещё несколькими пунктами: ни мел, ни гуашь, выпрошенная в профбюро, не сработали. – Капец. Точно «Алиса», точно перекрасить, но чем? – Уже в раздевалке Полина нервно отложила шкатулку. – Я чувствую, что выполню задание, что ответ совсем рядом! Кристина ободряюще положила руку ей на плечо. Полина была уверена: они думали об одном и том же – больше нельзя проигрывать. И после вчерашнего часа в аудитории особенно сильно хотелось победить честно! Полина бегала, делала упражнения, переодевалась обратно машинально, гоняя по кругу предположения. А после физкультуры Кристину остановили на курилке: староста прикладников уточняла подробности заполнения какой-то ерунды. Пока они разбирались, к группке студентов добавились знакомые лицо. Рей был без септума, но в пайте такого мягкого розово-персикового оттенка, что Полине казалось, что её глаза погладили. Он о чем-то успокаивающе говорил с Челкиной, которой из-за злости напоминала ёжика с растопыренными иголками. – Нет, ну нормально?! Нормально вообще? В журнале печатать такую дичь! – Челка, чего кипишь опять? Объяснил Рей: в новом выпуске журнала какой-то молодёжной организации вышел материал о том, где и как можно отметить праздник. Среди заведений был и ресторан, «напитки которого сделают вашу красавицу более любвеобильной и сговорчивой и обеспечат незабываемое продолжение вечера». Судя по лицам некоторых студентов, они не стали лыбится лишь потому, что Челкина в таком настроении могла надолго обидеться. – Это звучит как призыв спаивать девушек! – Сигарета в руках однокурсницы описывала сложные вензеля. – Какого… – Они просто пытаются быть на одной волне. Ты к словам придираешься. – Если тебя твой друг позвал на пивко, а потом оказалось бы, что он надеялся на «незабываемое продолжение вечера», ты бы так же считал?! – Челка, ну это ж другое! – Маркетинг. Зато запомнится… – Ты не так поняла. Это просто в смысле «расслабить», «настроить на романтический лад». – Ребят, я могу провести лингвистическую экспертизу. Но и так, мне кажется, должно быть понятно, что, если один человек использует «напитки» для того, чтобы сделать другого «любвеобильным и сговорчивым», в их отношениях что-то не так, – рассудительно заметил Рей. – Ир, не переживай, разберёмся. В утешение студенты начали рассказывать о другой дурацкое рекламе: «На каждой кухне нужна тёлочка!» с изображением улыбающейся женщины в фартуке среди кастрюль («Тёлочка» обозначало фирму посуды, что было понятно, только если хорошо присмотреться и заметить сноску), розовых карандашах «Прелесть какая дурочка» и «Мы вас заведём!» с изображением разбитной девицы в форме автослесаря. Челкина ответила ровно то, что сказала бы сама Полина: если что-то происходит повсеместно, ещё не значит, что это правильно.  Кристина, договорив с собеседницей и поймав взгляд Полины, тихо заметила: – Ну хоть без септума в этот раз. Хотя розовый на мальчике… – Раньше голубой был цветом девочек – считалось, что он способствует мягкости и мечтательности, да и цвет Девы Марии, а вот розовый – мальчишечьим, потому что напоминает пролитую… Блин! Кристина со старостой ничего не поняли, но Полина красноречиво постучала по вытащенной шкатулке. Вот что требовалось артефакту – перекрасить розу кровью. Попрощавшись со старостой прикладников, они торопливо зашли в корпус. – Шипами не получится – они работают только для самозащиты, – остановившись у подоконника и снимая пальто, посетовала Полина. – У тебя есть что-то острое? Заколка или зубочистка? У меня есть маникюрные ножницы, но, мне кажется, ими будет больнее. Хотя у тебя есть листья, можешь излечить… – Мне кажется, это не очень хорошая идея, – укладывая на подоконник куртку и вытаскивая из кармана нож, сказала Кристина. – Плюс ты уже давала ей свою кровь. Давай я дам свою. Полина уже хотела отказать – Кристина ведь могла упасть в обморок – но поняла, что дело не в простом перекрашивании шкатулки. Артефакту нужна жертва. Осталось два задания, Полина должна их выполнить. А значит, сейчас нужно пробудить в себе кровожадность. Полина редко раздражалась всерьёз, но яркие вспышки кипящего недовольства были хорошо ей знакомы: когда оторвали от дела, сделали не то, задели. Но теперь объектом для злости должна была стать Кристина – та, кто готова пожертвовать свою кровь. Демоний, Полина вовсе не хотела причинять ей вред! Кристина – её подруга, отзывчивая и верная. Классная староста, которая всегда стоит горой за группу, старательная и талантливая студентка, которая готова не спать ночами для очередной домашки или статьи, эмпатичная девушка, которая переживает за Лилиану и Руслану. Без эмоциональности и чуткости Первой Лизхен, но с живостью и твёрдостью характера почти без перегибов, она была почти идеальна. Но из-за этого Полина и завидовала ей, не признаваясь в этом самой себе. Непогрешимость Кристины вкупе со списком её достижений заставляла чувствовать себя никудышной. Да, на подругу все её успехи не с неба упали, но было и то, что досталась ей просто так: пять даров Белой и возможность спать без кошмаров, равнодушие к романтике, конвенционально привлекательная внешность, понимающие родители. Плюс у Кристины были и недостатки: зашоренность и легкий снобизм – ну какое ей дело до Рея? А до сестринства, чьи воззрения были для неё чем-то чуждым и непонятным? До Ксюши? Это порой напоминало о первой Лизхен. Это… бесило. Полина сосредоточилась на противоречивом чувстве злости и кивнула подруге. Они зашли в уборную, чтобы не првилекать внимания, и там Кристина молча протянула руку, на её лице не было и следа обиды или страха. Она заранее отвернулась, закусив губу, зажмурилась. Даже с установкой на гнев резать другого человека – подругу, для которой анализ крови был испытанием, – пусть и незначительно, было неприятно и мерзко. Полина чиркнула ножом и тут же прижала к царапине шкатулку. Роза на ней наконец лениво покраснела в месте соприкосновения с кровью, Полина салфеткой размазала оставшееся по рисунку. – Спасибо, Кристин. Ты как? Та, прижимая к ладони салфетку, дышала медленно и глубоко. – Я… Если у нас есть время на буфет, я бы сходила. Чай и что-нибудь к нему не помешают. Бледная Кристина заказала чай и самое сладкое, что нашлось в буфете, – батончик с приторной сливочной помадкой, смерть для зубов и вкусовых рецепторов – и они заняли один из столиков. Лицо подруги понемногу возвращало прежнюю аристократическую, а не измождённую белизну, движения стали увереннее. Полина незаметно выдохнула: вести полуобморочную Кристину в медпункт не хотелось. – Полин, не загоняйся, – перехватив её взгляд, тут же сказала подруга. – Ну, из-за шкатулки. Я рада, что смогла помочь тебе. Вожусь с освобождением бордовых, а ты одна справляешься с испытаниями. – Я не из-за этого. – Из-за того, что это предпоследнее задание? Не переживай, завтра тоже всё решим. Уже написала Ирландову? – В процессе.  Владислав спокойно принял её победу, но предложил увидеться в «Элизиуме». Лилиана согласилась встретиться там же спустя полчаса. Переписываясь, отхлебывая чай и слушая уже пришедшую в себя и продолжившую пересказ «Лесного царя» Кристину, легко было сделать вид, что ничего не произошло. Что Кристина сама согласилась, а Полина слишком торопилась, чтобы взять кровь Алики или кого-то из свештов. Но... У неё ведь получилось. Она догадалась, что нужно шкатулке – и смогла это дать. Полина не знала, по какому принципу работает артефакт, н его задания настораживали все больше – особенно перед финальным.      

* * *

У Полины всё же получилось ответить на практике, и к «Элизиуму» она подходила в приподнятом настроении. Она сравняла счёт, не засыпалась на семинаре, даже успокоила совесть внезапной задумкой, которая могла помочь Кристине с бордовыми, – ну разве не хороший день? Войдя в забронированную комнату и поприветствовав Владислава, Ксюшу и Антона, Полина не сразу уловила неприязнь, витающую в воздухе. Владислав будто специально сел на диван между своими сигнами, но и так оба подчеркнуто смотрели прямо, Ксюша хмурилась, а во взгляде Антона сверкала неприятная веселость. Полине это не понравилось. Вспомнилось, что вчера Владислав пропустил встречу, отправив на неё Антона. Там что-то случилось? – Добрый день, Полина. – В простую фразу Владислав вложил ироничность, напряженность и толику чего-то тёмного. – Поздравляю с новой победой, Вы вправе стребовать третий выигрыш. Немного нарушу нашу традицию: я заранее спрашиваю, уверены ли Вы в своём желании, каким бы оно ни было? Учитывая, что желание было не её, выбора у Полины всё равно не было. – Уверена. Я хочу лист из Вашей книги теней. Владислав, пожав плечами, молча вытащил из дипломата сероватый пустой лист размером между альбомным и тетрадным и протянул его Полине. Она взяла лист, аккуратно вложила его в толстую тетрадь по зарубежке: целиком не поместился, но лучше так, иначе совсем помнётся. – Ну что ж Вы? – с нехорошей театральностью пожурил Владислав, материализовываю папку под лист и протягивая ту Полине. –  Нельзя так обращаться с этим богатством. Вы знали, что попросить! Добровольно отданный лист из книги теней даёт много возможностей. На нём можно нарисовать уменьшенную схему для призыва – и не мучиться с мелом и молоком или вином. Можно вложить в свою книгу теней и получить доступ ко всем ритуалам давшего лист. А ещё можно подчинить себе волю сигна, забрать его силу и даже убить. Вещь ценнее золота. О, да Вы не знали последнего? Полина изумлённо помотала головой. У неё в руках оружие, и очень серьёзное! Точнее, не в её, в руках Милы. Вчера Владислав отделался малой кровью, но с листом ему несдобровать. Мила сможет «всё уладить». Сможет подчинить волю, как Владислав собирался сделать с Полиной… Но это нечестно. Надо уговорить Милу не трогать лист до окончания сделки! Завтра Полина выполнит седьмое задание, и всё, у неё не будет претензий к Владиславу, а тому надо будет ещё сражаться с магистром Люцианом. Лист останется гарантом безопасности сестринства, и всё будет хорошо. – Святая простота. И Вы, конечно, не станете использовать лист во вред? – Под насмешливостью и притворным интересом пряталось то тёмное, что и в приветствии. – Нет. Если я когда-нибудь и буду жульничать, то краплёными картами и тузом в рукаве, а не пистолетом, направленным на другого игрока, – чуть обиженно отозвалась Полина. – Мило, что в игроки мне досталась такая высокоморальная девушка, как Вы. Полина откинулась на спинку диванчика из-за неожиданности: Ксюша неохотно сделала такой жест, будто стягивала покрывало с зеркала, и рядом с ней оказалась Мила – с неестественно прямой осанкой, губами, сжатыми в тонкую линию, и нервно-злым взглядом. – День, – вяло поздоровалась она с Полиной. Та кое-как кивнула в ответ, стараясь осознать, что случилось. Полина не ожидала такого поворота событий! Когда она просила помощи, когда говорила с Милой, когда приезжала на практику, она и не думала, во что это может вылиться для сигны. Когда и как Владислав узнал? Что он сделал с Милой? – Подозрения, что наша природница помогает Вам, возникли с первого дня. Помилуйте, сестринство против бордовых, как бы оно осталось в стороне? Сделка меня убедила: я узнал почерк Милы. Бал стал последним доказательством: Староникольский бы действовал иначе, помогая Вам, а вот подставить его было интересно в первую очередь сестринству. Было любопытно смотреть на результаты этого сотрудничества, я хотел дождаться окончания сделки, чтобы поговорить по душам. До того момента, как некто не попробовала три дня назад проклясть Антона. Конечно, косое проклятие рассыпалось. Я сразу понял, кто балуется с чарами не по уровню, и принял меры: кровавый браслет. Мила, покажешь? Та демонстративно надвинула рукава на запястья – впрочем, там и так был массивный браслет. Подарок Антона, который упоминал Нимфейская! – Не надо, я знаю, что это, – торопливо сказала Полина. – Ритуал на подчинение. Так же называемый «кровавой привязью»: полное бессрочное подчинение, приказы отдаются мысленно и исполняются мгновенно, противостоять им нельзя. Мила влипла так влипла, глупо и внезапно… Стоп. – Три дня назад – то есть в день ритуала омовения? – Да, в субботу. Начали понимать? – усмехнулся Владислав. – Докрутите задачку? Суббота, день омовения, когда Антона подзывал жрец. Староникольский, который некогда сдружился со жрецом против сестринства. Мила, которая глупо подставилась… – Ты что-то сделал Нимфейской по приказу Староникольского, переданного через жреца, – сообразила Полина, глядя на Антона. Тот посмотрел на неё с искренним удивлением. – Тебя Мила покусала? Ну да, ты же всю историю с её слов знаешь. Давай я расскажу правду. Мы с Аней – Нимфейской – давно были знакомы, и она всегда была милой и классной. Такая девочка-загадка… Она посещала Чертог, нормально относилась к Староникольскому, подумывала присоединиться к Владу. До смерти матери. Это жутко по ней ударило, даже сильнейшие чары Староникольского и его спецов не помогали. Я тоже старался отвлечь, постоянно был рядом, кафешки эти все… Но тут появилась эта! Объяснила, что все мужики сволочи, что смерть матери на совести Староникольского, что я как-то угнетаю Аню, что низших нельзя призывать за чашку молока, ещё какой-то фигни наплела. Человеку в таком состоянии нельзя такое говорить – он слишком остро все воспринимает, вот Аня и психанула, и ушла, хотя нормально ей жилось с отчимом. Потом это сестринство, с природной блажью вместо нормальных ритуалов и без парней, потому что ни один нормальный на их девиц всё равно не посмотрит! Если бы они не агрессировали сами, было бы куда проще. Сигновские разборки – это одно, а когда какая-то пратик… практичка начинает мутить воду – другое. Староникольский вообще нормальный мужик, просто жесткий в некоторых моментах и не любит, когда женщины умничают. А!.. – Антон махнул рукой. – Я бы не навредил ей. Староникольский передал подарок, но я проверил его – он чистый, без проклятий и скрытых чар. Он хочет, чтобы Аня вернулась. Перебесилась и хватит, пора домой, он спокойно её примет. Я просто отдал и сказал, что… что мы ждём. И в чём я сорвал, по фактам, ну? Мила устало возвела глаза к потолку. Полина вопросительно посмотрела на Владислава. Тот пожал плечами, опуская взгляд в смартфон – видимо, кто-то написал. – Я не запрещаю говорить, Мила. Скажи, как ты это видишь… если хочешь, – лениво предложил он, выстукивая ответ. – Адресное проклятие. Его можно обнаружить, только если ты связана с той, для кого оно подготовлено. Ну, или если ты природница, которая использует природную блажь вместо нормальных ритуалов, – отчиталась Мила. – И сказал Антон, что либо Нимфейская возвращается к доброму Староникольскому, который запирал её дома, либо… – Я погорячился! Но ей правда надо возвращаться из этого кружка мизандричек. Такой кринж! «Ай, мы такие бедные, угнетенные»… Даже говорить нормально не умеют, феминитивы эти. Ты как филолог должна… – Филологиня, – отреагировав скорее на «должна», поправила Полина. – Я девушка. И «мизандричка» – это тоже феминитив. – А я думал, ты нормальная, – с искренним разочарованием протянул Антон. – Это же уродливо! У профессий, например, общий род, зачем там феминитивы? – Вообще-то грамматически – преимущественно мужской, что влияет на связи с другими словами: согласование и координацию. «Красивая учитель вошла» – это разговорный, неправильный вариант, и именно он уродует язык. А всякий раз говорить «учитель-женщина» или «учитель имя» – длинно. – Ну пусть «красивый учитель вошел», какие проблемы, кроме придуманных? – «Красивый учитель вошел. Она поприветствовала учеников» – откуда «она» взялась? Не всегда можно понять без контекста. – Ну «учительница» – это ещё нормально, а остальное? «Режиссерка», «фотографиня», «критикесса» – звучит жутко. – «Студентка», «инокиня» и «принцесса» – тоже жутко? Это рабочие словообразовательные модели. Даже не будь рабочими, никто же не хает «попадью», суффикс которой не продуктивен и давно превратился в унификс! Ну, уникальный афикс, – объяснила она, увидев непонимание. – То, что тебе не нравится звучание – не проблема языка. И не проблема феминисток, если на то пошло. – Но до феминисток такой фигни не было! – А княгини, царицы, королевы, язычницы, христианки, жрицы, поэтессы и многие другие были. Хотя соглашусь, что иногда слова образовывают неправильно. Например, «авторка» – правильнее «автриса» или «авторша». Или «коллежанка», «коллегиня» – «коллега» считается словом общего рода, что зафиксировано в словарях.   – Но в профессии это подчеркивает пол. Какая разница какого пола человек, если он специалист? – Мужской род тоже подчеркивает пол. «В зал вошел врач» – и мы представляем мужчину. Нулевая флексия или её отсутствие, если ты придерживаешься точки зрения, что части слова не могут быть нулевыми, – тоже указание на род и, как следствие, на пол. Не бывает «рода по умолчанию», у него всегда его формальные признаки. – А вот Цветаева говорила, что она поэт, – судя по выражению лица, Антон посчитал, что зашел с козырей. – И? Если кому-то удобнее самоопределяться так, это её право. Но право других – зваться поэтессами.  – Да вообще это фигня, а не проблема. Занимались бы чем другим. Владислав всё ещё спокойно переписывался, никак не проявляя недовольства разговором не по теме, Ксюша слушала с интересом, Мила смотрела с пониманием, так что Полина продолжила. – Во-первых, проблема: «Язык – дом бытия», как говорил Хайдеггер. Язык влияет на то, как мы воспринимаем мир, и феминитивы повышают видимость женщин в профессии. Именование – очень важная вещь. Во-вторых, занимаются и другим. – Я что-то этого не замечаю. Серьёзно, одно нытье! Множество женщин добились успехов, несмотря на якобы «угнетение». Вот лично у тебя какие проблемы? Полина действительно думала, что сдержится и просто прервёт этот бессмысленный разговор, но эта снисходительная интонация начала выводить. – Меня учили быть безынициативной и послушной, поскольку эти качества приветствуются у девочек. Я помню, как один учитель сказал тринадцатилетней девочке, надевшей платье на день рождения, что она, наверно, кого-то хочет соблазнить. Он же только посмеялся, когда моя одноклассница сказала о недомогании, хотя она правда плохо себя чувствовала, и причина была не в... кхм, естественных процессах женского организма, как он посчитал. А другой учитель риторически вопрошал, зачем девочкам учиться, если их все равно ждет замужество. О том, сколько раз со мной пытались познакомиться, когда я этого не хотела и давала это понять, я просто промолчу. Один раз я сбежала с троллейбуса, где ко мне клеился пьяный! – Она заводилась, и только внимательные взгляды Милы и Ксюши помогали держать себя в руках. – Но из троллейбуса хоть сбежать можно на остановке, а из такси – шиш, и приходится терпеть ругань на себя же, потому что таксист не знает дороги и хочет на ком-то сорваться. Фиг я теперь одна в такси сяду…  О количестве сексуализированной рекламы, андроцентричного искусства, мизогинного по своей сути общества говорить не переговорить. О, и ты, наверно, пропустил, но меня тут в рабство собираются брать. – Не вижу, чтобы ты серьёзно от этого пострадала. Меня вот тоже учили разному, но я же критически смотрю на вещи и не виню родителей в заблуждениях. Первый учитель дурак, но парням тоже говорят «Ты что, влюбился в неё?», если долго на девочку посмотреть. И вообще, это не с тобой было. А второй не запрещал учиться, просто задавал вопрос. Про познакомиться… ко мне тоже иногда девочки цеплялись. Ладно, это другое, здесь ладно. Неадекватный таксист тоже кому угодно может попасться. До рекламы, искусства и социума и я докопаться могу, причем по другим причинам. И никакое это не рабство, это просто договор. – Ты правда не видишь во всех моих случаях систему, а в твоих – ситуативные неприятности? То, что девочек систематически лишают полного безоговорочного права на свое чувства, свое тело, образование, медицину, перемещения, возможность сказать «нет», непосредственно свободу, наконец? – Нет, не вижу. От того, что какой-то дурак что-то сказал, права не исчезают. Ну ладно, дискриминация по половому признаку существует, но ведь она же в две стороны: мальчикам запрещают выражать эмоции, заниматься какими-то «девчачьими» активностями, нас с большей вероятностью могут избить... И все это, кстати случалось со мной. Но я вырос и не жалуюсь на это на каждом углу! Мне кажется, надо создать какое-то движение за права всех. Вот это было бы правильно, а то феминистки только женщинами занимаются, хотя они за равноправие. – Вообще-то только за женские права и возможности. Обратная дискриминация существует по причине все того же патриархата, когда женщина признается неполноценной, и любое сходство с ней – в эмоциях, внешнем виде, хобби – делает мужчину неполноценным. Почему бы тебе самому не создать такое движение и показать феминисткам, как надо? Антон недоуменно моргнул. – А чего я?.. Я-то и не жалуюсь. Я же говорю: надо не ныть, а что-то делать. Есть много женщин, состоявшихся в разных сферах, которым не помешало все это угнетение. Ну ладно раньше, но сейчас-то все в руках женщин. Джоан Роулинг – известный писатель. Вот ученых, правда, не назову… А нет, Мария Кюри! Великий ученый, дважды лауреат Нобелевки. Что-то их никто не угнетал, нет? – Мария Кюри, чтоб ты знал, подпольно получала высшее образование: женщин не принимали в Варшавский университет. А Джоан Роулинг поставили гендерно-нейтральное имя на обложке книги: чтобы не отпугнуть мужскую аудиторию. Да, они пробились. Но даже их успех не заставил тебя назвать их ученой и писательницей… И мы знаем о них как раз потому, что они пробились – а о скольких женщинах, пострадавших от дискриминации и не добившихся высот, не знаем? Как на счет Розалин Франклин? Училась в Кембридже, да только не получила степени, из-за того, что была женщиной. Она сделала изображение ДНК, но доработали ее теории мужчины – и они же получили Нобелевку. Есть даже понятие «эффект Матильды»: явление, когда женские достижения в науке обесценивают. – Не знаю этой истории, но они же доработали ее теории! Полина поймала грустный взгляд Милы и осеклась. Если Антон не понял – не захотел понять! – ничего, пока сестринство и круг Владислава был в союзе, то вряд ли разговор сейчас внезапно откроет ему глаза. Если до него не доходило, что все права женщины получали борьбой, что эти права все ещё не сравнялись с правами мужчин, и что это проблема, которая затрагивает всех, независимо от пола, то… Разговор ничего не изменит. Но Антон, очевидно, воспринял тишину за согласие и с апломбом продолжил: – Можно просто добросовестно работать, держаться дальше от всяких неадекватов – и будешь в целости и сохранности, добьёшься успеха. Плохие люди есть всегда, никакими законами и движениями это не исправишь. Хоть обпишитесь своими статейками с феминитивами – любой маньяк только поржет. Надо не ныть, а делать. Вот ты тоже: ой, рабство! А что ты сделала, чтобы… Тело обдало жаром, слова застряли в горле – эту фразу она просто ненавидела. Это, по сути, было признание: да, нет у тебя никакого права на безопасность, зато у других есть полное право использовать насилие. Самое мерзкое перекладывание ответственности! Ну раз она «сама виновата»… Это было рефлекторно, как пощечина! Полина словно сама собой очутилась среди фамильяров Антона и, не мудрствуя лукаво, отдала унынию немного воспоминаний. Всего-то кошмар, липкость от фразы о платье и боль от истории Леры. Полине стало куда легче, а раз для Антона это «ничего», то пусть и сидит с этим – она вернулась в реальность и чуждо, холодно оскалилась на пока не сообразившего, что к чему, сигна. Задним числом подумала, что можно было и больше отдать, но и так ответ поступком чувствовался весомо. Тишина, последовавшая за ним, была недолгой. – Полин, ну не стоит он того! – Мила рефлекторно дернулась к ней. – Полин, посмотри на меня. – Ксюша перегнулась через стол, легко касаясь ее плеча. – Выдохни. – Полина, Вы серьёзно? – Владислав, наконец оторвавшись от смартфона, досадливо чертил вензы на запястье Антона. – Это что? – полусевшим голосом спросил тот, видимо, прочувствовав. Бледный и дезориентированный, он даже неловко попытался отпихнуть главу своего круга и вжаться в диван. – Это «не-травмы», случившиеся не со мной. – Ты нормальная?! Нельзя так!.. – едва придя в себя, завопил он.  – Да? А что ты сделал, чтобы я этого не делала? И не надо ныть, преодолевай! – огрызнулась она, машинально потирая липкую от пота ладонь. Срыв казался все более глупым, и демонстративное молчание Владислава остужало. – Прошу прощения. Антон представлял собой любопытное зрелище: сложив руки на груди, явно стыдясь своей реакции и столь же явно обиженный, он не решался ещё что-либо говорить. Мальчишка… Обычный мальчишка, и не самый плохой, просто уверенный, что ему можно делать, что вздумается, а девочка, которую он удостоит вниманием, непременно должна быть «загадкой», а не живым человеком. Полина вздохнула, туша в себе гнев. Трёхликая, не надо было доказывать свою правоту таким образом, да и ввязываться в безнадежный спор – вполне можно было закончить на феминитивах. – Мне правда жаль, – сказала Полина живее и заставила себя посмотреть Антону в лицо. – Я не должна была срываться на тебе за всех. Извини, пожалуйста. – За всех мужчин? Конечно, нет! – За всех, из-за кого я в пятнадцать любила говорить: «Я не девчонка, я человек».      – Что ж, это может продолжаться бесконечно, так что давайте вернёмся к нашим… девам, – ровно предложил Владислав. Ему, казалось, не было особого дела ни до Антона, ни до Милы. – Полина, согласно условиям, Вы были должны отдать лист Миле. Передавайте. – Чтобы лист вернулся к Вам? – Чтобы Мила сделала то, что хотела. Хочу посмотреть. Если Мила с Полиной воззрились на Владислава с недоумением, то Ксюша недовольно отвела взгляд, а Антон ухмыльнулся и устроился поудобнее, явно рассчитывая отыграться хоть так. – Я хотела забрать силу на время, – сказала Мила. – Если напишу – так и будет, никакой ритуал или артефакт не спасут. – Вот и проверим. Полина? Она же медлила, держа в руках тетрадь с листом и внимательно глядя на Владислава. На очень, очень талантливого юношу, на восьмого ученика магистра Люциана, на главу своего круга. Множество моментов всплывали из памяти, словно подсвеченные. Его необычная сила с оттенком стихийности, как у магистра. Его умение преобразовывать фамильяров, как у всё того же магистра. Его ритуалы, открытые магистром. Необычная сделка, о которой вообще нет упоминаний, зато с уточнением о небывалой силе сигна... А ещё Владислав не боялся вопросов духу, будто на самые важные тот всё равно бы не ответил, слишком быстро провел ритуал паутины тревожности, словно не дорисовывал знаки, войдя на террасу, и узнал её на Балу. Не опечалился потере закабаленных и легко скрыл сожжение контрактов. Владислав смотрел на неё – открыто, с улыбкой и чуть поднятой бровью: мол, говорите, догадались же. Объявите начало спектакля.   – Вы хотите посмотреть, но точно знаете, что будет. Мила передаст всю силу Вам. Потому что владеющий листом из книги теней властен только над сигном. Ave, сигнарий. – Ave… хорошая девочка. Владислав остался таким же – и совсем другим в ореоле своей силы, впервые проявившемся ещё когда он управлял Борисом. Его глаза темнели не шоколадным тортом, но маковым дурманом. Эта расслабленная, почти ленивая уверенность в себе, склонность превращать всё вокруг в представление, широкие эффектные жесты, тон человека, который играет в людей, как в кукол... Сын и ученик магистра, по-другому не скажешь. Владислав улыбался, самодовольно и лукаво, наслаждаясь удивлением Милы и волнением Полины. Сказал мягче: – Если не хотите смотреть, Вас я не держу. До завтра? – Вы действительно думаете, что я сейчас просто уйду? Вы должны мне. Отпустите Милу. Та удивленно посмотрела на Полину и замотала головой. – Забей. Я переживу лишение силы, но ты… – Я тоже всё переживу. Женщина женщине, моя очередь делать что-то хорошее. Владислав, я оставляю лист у себя, а Вы отпускаете Милу. – Разумно. Но сразу скажу, что подчищу Миле память о том, что я сигнарий, – не хочу, чтобы этот факт стал достоянием общественности. Особенно её сестёр по разуму. Мила недовольно кивнула, и спустя мгновение уже сидела с отсутствующим выражением лица. Она молча позволила Владиславу обтереть запястья салфеткой с эликсиром, снимая привязь, и порывисто обняла Полину, шепнув с благодарностью настоящее имя. Та неловко обняла её в ответ. –  Ни у кого ни к кому не осталось ни вопросов, ни претензий, тогда мы идём? – полувопросительно сказала Полина. Она бы хотела расспросить Ксюшу о её взгляде на всё случившееся, но не решалась в присутствии Владислава и Антона: и так цирк устроила с фамильярами. А парень неожиданно сообщил: – Все свободны, но Вас, Полина, я попрошу остаться. Ещё пара минут. Антон с Ксюшей кивнули, сразу направляясь к выходу, Мила ушла, только услышав от Полины «Все в порядке». Дверь закрылась, затихли их шаги, а Владислав невзначай оправил рукав, прежде чем надеть свой плащ. – Предлагаю завтра встретиться здесь же – я уже забронировал. – Притащите ещё кого-то на привязи? – Ревнуете? – выдохнул он неуместной поддевкой и сказал серьёзнее: – Мила могла обратиться напрямую ко мне, могла сделать всё по-тихому, могла наслать проклятие на Староникольского, она здесь не пострадавшая сторона. Консультации розам я ещё могу простить, но такую наглость – нет. – Да, всё так, ваши сигновские разборки, где глупо искать правого и виновного потому, что хороши все. Но Вы сделали из привязи шоу, чтобы потешить самолюбие. Это было ответом за сигна Русланы? Для симметрии, чтобы никто из Вашего окружения не думал, что я верчу Вами? – Это еще не шоу. Миле просто пришлось рассказать мне всё, что меня интересовало, и какое-то время отчитываться. Ну, ещё терпеть Антона. Они друг друга достали – собачились так, что весь круг просил меня прикрикнуть на обоих. Признаю, Антон иногда перегибает палку… Вербально, я имел в виду оскорбления, он и пальцем её не тронул. Спросите у Ксюши, если не верите мне. Он вообще не из тех, кто тронет беспомощного. – У всех разные понятия на счет «тронуть». И Вы все ему спускаете за хорошее знании ритуалистики? – Ещё он хочет стать жрецом и нравится нынешнему. Антон нужен мне, чтобы договариваться с разными… консервативными людьми. И он же договорился: Староникольский согласился подождать Нимфейскую ещё немного. Мне кажется, это был чуть ли не единственный раз, когда Мила почти сказала Антону «спасибо», но он принялся вещать о том, что мужчины лучше в переговорах, и исторического события всё же не случилось. – «Немного» это сколько? – выловила самое важное Полина. Впрочем, кажется, она и так знала ответ. – До нашей завтрашней дуэли с магистром. Видимо, побаивается, что я всё же вступлюсь за девочек по старой памяти… И я об этом подумаю, – многозначительно ответил Владислав после паузы. В тоне и взгляде, как и в начале встречи, было нечто вкрадчиво-темное, не глумливое, но неприятное. – Всё же аргументы есть и «за», и «против». Например, Вам будет приятно, да? – Допустим. – Она опустила взгляд, оправляя своё пальто – становилось всё неуютнее. – А мне будет приятно, если завтра мы пообедаем и пообщаемся здесь. И если завтра не будут мешать Ваши подруги, свешты, сестринство. – Они и не мешали никогда. – Полагаю, начнут, когда Вы сообщите им о своём поражении, – усмехнулся он. В словах не было угрозы или давления самого по себе – но уверенность именно давила, особенно когда Владислав, как ни в чем не бывало, распустил бант её пальто. Он точно стоял в облаке своей силы сигнария, поглощающей и подчиняющей, и Полина, застывшая фактически в его руках – он поправлял пояс на её талии – чувствовала себя куклой даже больше, чем в комнате-кармане. Там была вязь, здесь – невозмутимые пальцы, которые завязывали аккуратный бант, насмешливые глаза, смотрящие в её, и ни капли снисхождения. В этом не было ничего от вчерашней осторожности. Все слишком близко. Слишком… она и так не могла сказать ни слова, но теперь на мгновение перехватило дыхание. Наконец он отстранился, оценивая результат своих трудов: – Ну вот. Так куда лучше. Все куда лучше, когда сигнарий помогает своей розе. Слово поначалу прошлось выталкивать из себя: – Если. Если я проиграю… Ладно, я поняла, никому не скажу об исходе сделки и приду сюда. – Когда. Не забыли о компенсации? – Он сократил расстояние. Полина отступила, почти ударившись о стену. Руки Владислава мгновенно уперлись в стороны возле её плеч. И снова – это было совершенно не то же самое, что в лабиринте. Полина могла бы покляться, что он не закрыл глаза специально, чтобы она могла видеть – радужка стала черной. Глянцево-черной. Ритуалы? Артефакты? Нет, высшая власть в полном контроле. «Не бойтесь», прочитанное по губам, не утешало.    – Я очень рассчитываю, – уже вслух. – Не переживайте, Вам понравится. – П-перестаньте. – Хорошо. Но завтра – сами понимаете… До завтра, Поля. Полина выдохнула, только когда Владислав ушел. Прижала руки к пылающим щекам. Почти машинально закинулась гранатовым леденцом, «подслащивая» момент. Потерла виски: на сколько же сильно изменил Владислава Люциан?  Не хотелось признавать… но было страшно. Безо всякого веселья.

* * *

Лилиана появилась возле столика точно в срок. Она сняла тёмно-серое пальто и осталась в платье без рукавов своего любимого розового цвета – на этот раз оттенок был бледным-бледным. С платьем гармонировали сумочка с маникюром, но вот губы выделялись маджента. Тепло-карие глаза в опушке наращенных ресниц под нежно-розовыми тенями внимательно осмотрели Полину, аккуратные брови-дуги чуть приподнялись, и Лилиана вздохнула, откинувшись на спинку дивана. – Докатилась, – без приветствия скорбно возвестила она. – Отменила шоппинг ради розочки, которая даже на встречу с парнем пришла в детском свитерке.  Полина чуть не поперхнулась рафом. Нормальный свитер, удобный и красивый! Даже если нет, это не дело Лилианы. – Какая разница, во что я одета? – Такая, что выбери ты что-нибудь получше, встреча могла бы пойти по более интересному сценарию. Диваны и столики здесь удобные. На минуту Лилиане удалось смутить Полину, но она заметила насмешку в глазах беглой свешты и как можно спокойнее пожала плечами. Ясно, это такая проверка на прочность. Ну тогда грех не ответить тем же. – Сочувствую, если наблюдения сделаны лично. Даже на отель денег не хватило? – светски посочувствовала Полина. Лилиана мелодично рассмеялась. – Ладно, один-ноль пять, расти зубки дальше. Покажи мою шкатулку. Беглая свешта взяла в руки свой артефакт, нежно, точно гладя котенка, провела рукой по панели и положила ладонь сверху, прикрыла глаза на пару минут. Полина, пользуясь отвлеченностью Лилианы, рассматривала её: что-то в её облике было фальшивым. Фальшь была не в неестественно прямых темных волосах, наращенных ресницах, татуаже бровей или подколотых губах, глубже нарочито обтягивающего платья и массы украшений. Полина не могла отвести взгляд от выглядывающей татуировки. – Мне лестно, но мы не в картинной галерее, – ехидно сообщила Лилиана, не вовремя открывшая глаза. – В общем, розочка, ты попала. То, что ты не выиграешь, было понятно с самого начала, но во что это выльется, стало ясно только сейчас. Ты станешь розой Владика, он проиграет в дуэли и вернётся к магистру, а роза ученика автоматически становится розой наставника. Не думаю, что это тот тройничок, о которым ты мечтала. Давай так: я сразу говорю тебе задание шкатулки на завтра. А ты, когда шкатулка откроется, берёшь то, что внутри. Именно своими нуждающимися в нормальной мастерице маникюра пальчиками – это важно. Скажешь Владику, что это мой подарок, он поймёт. О, спасибо за кофе! Полина, проглотив все, помолчала, ожидая, что Лилиана скажет что-то ещё. Но та выбирала удачный ракурс для фото высокого бокала со своим маникюром. Невольно подумалось, что у «кальянных» девочек это получалось естественнее и радостнее. Наконец Лилиана щелкнула и осторожно отпила из бокала, сразу пробегая пальцами по экрану смартфона – видимо, сразу отправляя фото в соцсети. Выждав ещё, Полина сказала: – Хорошо, я поняла, дальше. – Что дальше? Всё. Я обещала Кристине сделать всё возможное, и собираюсь это сделать. Магистр останется с носом, Владик будет нормально к тебе относится. Он классный, я не знаю, чего ты так долго ломаешься. – Издеваешься? – Чуточку. Ну не способна ты выиграть, розочка, – с долей сочувствия ответила Лилиана. – Я не могу сказать прямо, но намёков сделала достаточно. И я правда не понимаю, почему ты не хочешь эту сделку с допом. Ты получаешь кучу плюшек от приятного парня, где проблема? «В том, что у меня не будет выбора. И в том, что в комплекте к парню идут внутренние демоны», – подумала Полина. Она не верила, что проиграет: у неё достаточно времени и пара козырей. Главное – точно разгадать, остальное дело техники. – В том, что я хочу свои плюшки, независящие от другого человека… Ладно, и на том спасибо. – Я делаю это не для тебя, не утруждайся.  Лилиана что-то прошептала, и на верхней панели шкатулки возникла надпись «Сдвинь солнце и светила» с силуэтом цветка розы. – Это «Божественная комедия» Данте, последние строки. «Любовь, что движет солнце и светила», – процитировала Полина, которая ставила эти строки во все сочинения, где следовало сказать что-то красивое о любви. – Проявить любовь?  – Найти человека, к которому у тебя были или есть чувства, – слегка неуверенно ответила Лилиана. – Забавно, Владу выпала «Алая буква»… В «Божественной комедии» речь вроде бы идёт именно о высокой любви. Это же оттуда роза Эмпирея с праведниками? А я закладывала сюда кое-что более приземлённое. – Так высокое или более приземлённое? – Судя по всему, ты не найдёшь ни того, ни другого. Скучно живёшь, розочка… Что ж, я свою часть выполнила, жду завтра того же от тебя. До свидания. И во имя всех богинь красоты, не надевай завтра этот свитер! Лилиана изящно промокнула губы, проверила макияж, используя смартфон как зеркало, перебросила волосы и озорно подмигнула Полине. Та уже хотела смущенно пробормотать «До свидания», как поняла, что было фальшивым. Мастерица артефактов могла сколько угодно подчеркнуто следить за внешностью, встречаться с магистром и пошло шутить – все девушки разные, и если кому-то это комфортно, забота о внешности, отношения и шутки никому не вредят, то это их право. «Кальянным» девочкам нравились сторис и коктейли, мода и клубы, татуировки и дозированная стервозность… но Лилиана была не из них. Она только играла роль раскрепощенной красивой девочки, как носила татуировку с чужим сюжетом. Не соблазнённая, но ушедшая… Полина вспоминала её на фото со страницы, на нефках и на Балу и её же на фото Рея. Раскованная прелестница, не пожелавшая подчиняться Своду и в «sweet sixteen» сбежавшая к магистру. Талантливая артефакторша, не выдержавшая рядом с Панкратьевым-отцом и фактически ребенком попавшая под чужое влияние. – Во имя чего ты всё это делаешь? Люди, которым все нравятся, не принимаются защищаться до того, как на них напали. Лилит, первая женщина, сбежавшая от условностей рая, зачем ты сбежала к условностям ада? Лилиана машинально провела рукой по волосам ещё несколько раз. В её взгляде проступила усталость тысячелетий, а все бьюти-улучшения показались тем, что скрывает под собой что-то настоящее. – Ты ничего не смыслишь в том, о чем говоришь, – тихо сказала она. – Выставки, материалы, гримуары – это из воздуха не берется. Никогда не бралось. Мир меняется слишком медленно, и лучше пользоваться тем, что он предлагает, а не бороться, как сестринство.    – Ты больше теряешь, подлаживаясь под чужие требования. И как раз сестринство может помочь, если ты не хочешь возвращаться, но хочешь что-то изменить. Да и… – Знаю, о ком ты, но мы не в лучших отношениях. Да и живу же я как-то все это время. Не так уж плохо. Даже хорошо… иногда. Полина помолчала, нашаривая новые слова. Что сказать девушке, которая старше, мудрее и несчастнее, если ты не можешь сделать, наверно, ничего, и только зря растревожила боль? – Я… Извини, что… я могу как-то помочь? Лилиана тоже помолчала, глядя на неё с новым чувством. Пожала плечами. Наконец сказала: – Не дай никому пережевать себя и выплюнуть, это уже будет неплохо. И за участие без жалости спасибо. Поняла, почему ты не хочешь быть бордовой... Удачи, Полина. – Того, чего хочешь, Лилиана. Чего хочешь ты, а не свешты, магистр или сестринство. Та улыбнулась, оценив слова, и ушла. Полина допила раф, снова пытаясь уложить все в голове: оставалось надеяться, что беглая свешта не была права в своих оценках шансов на успех. Пора было готовиться к завтрашнему дню.