Маркиз, Дед, Cад.

Увиденная битва возбудила в солдатах желание сражаться, и тотчас сбросив с себя оковы самодержавия, ровно как и остававшуюся на них одежду, присоединились к Маркизу, но тот их остановил. – Довольно! Мы выиграли эту битву! – Он победно поднял над собой дырявые панталоны Робеспьера. – Но теперь нам предстоит штурм публичного дома, так что можете не одеваться. – Ураа! – И толпа полуголых, или же, как сказал бы Маркиз, наполовину раздетых, молодых мускулистых мужчин устремилась во главе с ним в Париж...

***

– Святые Панталоны Робеспьера! Месье... месье вы это видите?! – Из Елисейского дворца за приближающейся толпой через позорную трубу наблюдал Дантон. Позорная труба была новейшим французским изобретением, которое, пожалуй, не могло появиться нигде ещё в мире кроме как во Французской Академии наук. И дело здесь было не только в прогрессе инженерной мысли. Где, как не здесь, в Академии, французские учёные мужи часами трудились и корпели над изобретениями, не видя белого света и женщин. Именно такой образ жизни и подтолкнул самого пытливого из учёных... к созданию позорной трубы. Суть этого изобретения была проста, но неоднозначна. На вид это была обыкновенная подзорная труба, которая приближала объекты, расположенные на далёкой дистанции, но особенность её была в том, что любые предметы, а зачастую не только предметы, но и люди, а зачастую не только люди, но и прекрасные дамы... на которых была наведена эта труба, в момент представлялись смотрящему без одежды. Из-за такой особенности среди французского народа эта труба именовалась ''позорной''. Не помогали и протесты учёных мужей, что безуспешно старались объяснить чёрному люду, что этот appareil предназначался им исключительно и только для наблюдения за небесными светилами в мельчайших подробностях, однако такой аргумент был лишь осмеян. – Хотите увидеть Венеру голой? Идите в Лувр! – Идите в задницу! – умно парировали чёрному люду академики. И всё же интерес к науке сильно возрос даже у самых бедных слоёв. ''Maman ну купи, это для учёбы, vraiment!'' – твердили французские écoliers своим родителям, а те недоумевали, откуда такой интерес к небесным светилам. Не иначе, нация астрономов подрастает... – Ой, какая прелесть! Ого какой! Нет, вы только взгляните! – не унимался Дантон. – Дантон, если ты продолжишь играться с этой штукой я начну думать, что ты натурал, а ведь это совсем для нас, якобинцев, не свойственно. – Опять ты за своё, Мирабо. Тут на самом деле есть на что взглянуть. – А что, собственно, случилось? – лениво откинувшись в кресле, задавал вопросы Мирабо. – Без понятия, месье! Мирабо поднял бровь. – А впрочем... на нас наступает некое войско... состоящее из... голых, усатых, потных мужиков с большими... – Дантон, ей-богу, вы как пятилетний гарсон, уберите уже эту игрушку и взгляните на конец, на противника собственными глазами, – бурчал Мирабо сквозь лёгкую дрёму. Дантон опустил трубу и прищурился. – Должно быть, я схожу с ума... Мирабо! Мирабо, очнитесь, нас и в самом деле атакуют голые усатые мужики, во главе войска стоит Маркиз де Сад и Маршал Жан Войтенкье. Мирабо лениво открыл глаза и тут же закатил их. – Тебе пора освежиться, mon ami. – С этими словами он подхватил Дантона и, закинув его на плечо, понос в ванну.

***

– En marche!!! – Вперёд!!! – Порвём им!!! Войско де Сада обрушилось на пусть и революционный, но всё ещё мирный и ничего не подозревающий в эти утренние часы город. Атака была совершена через реку Сену на набережную, на которой этим ранним утром расположили свои полотна и мольберты художники – люди творчества, те, кто в самые смутные времена революции не утратил потребности творить прекрасное, те, кто в 5 часов утра решили запечатлеть... Голых, усатых, потных мужиков, возглавляемых Маршалом Жаном Войтенкье, с большими байонетами. Обнажённые гвардейцы ворвались в Париж и панталоны якобинцев. Сторожевых не спасла даже натуральная граница в виде реки Сены, и теперь вооружённые, наполовину раздетые солдаты не щадили ровным счётом никого и ничего, и в том числе их ненатуральные задницы, на своём пути в публичный дом. Де Сад между тем наблюдал за вторжением с высоты своей ставки и чсв, его пыл не утих, но не превратился в физическую силу, а нашёл свой выход в творческих мыслях и переживаниях писателя. Прозаик очень беспокоился о том, как же его запомнят в истории, что о нём напишут в манускриптах, а потому, пока его солдаты преодолевали реку вплавь и сражались, де Сад был занят куда более интересным делом – он придумывал название для сражения, которое сам же и организовал. – Битва на Сене? – нет, нееет, не достаточно экспрессивно. – Безумство на Сене? – нет, очень вульгарно и совсем не отражает начало моей грандиозной политической карьеры. В конце же концов, это моя первая битва! Хммм... Первая битва... Дааа! – на лице Маркиза вспыхнуло озарение. – Я назову эту битву – Первый раз на Сене! Именно так! Де Сад был очень горд своим остоумием. Стоны и крики солдат на фоне медленно стихали, а по набереженой стекали их труды. Де Сад медленно двинулся вперёд к дверям публичного дома его Величества, который уже виднелся за поворотом. В последний раз он обернулся на набережную, которая теперь после боя напоминала инсталляцию художников эксгибиционистов Дом, милый дом.