Хорошие стороны социальной работы

      Хуа Чен старательно не волновался. Но его ментальное состояние оставляло желать лучшего, и получалось у него не очень.       Пятница, должная закончиться на приятной барной ноте с оттенком зависти двум Сюаням, в итоге внезапно продолжилась новостью о том, что в одном из его клубов завёлся особо борзый наркодилер. Хуа Чен выругался, но процедил Инь Юю скупое «спасибо» — он действительно просил все вопросы с тяжёлыми наркотиками решать через него, а торгаш фентанилом явно тянул именно на такого. Они бы ещё девочек со своей Мамашей притащили.       Да, ему было двадцать два и многие пытались сделать из него опущенца — что в таком малом возрасте позарился на такую большую добычу. Как будто кто-то, выросший под маменькиной юбкой, мог его переиграть на его территории.       А улицы и вся их грязь была его территорией.       В итоге ночью он не спал, и утро встретил с головной болью, сушняком и необходимостью перепроверить остальных дилеров и другие клубы, потому что крыса никогда не заводится одна. Поводок Эмина он бесцеремонно сунул Инь Юю, сам рассчитывая как минимум пару часов поспать, но телефон вдруг ожил.       Не успел Хуа Чен обложить звонившего матом, как звук прервался — либо звонивший сбросил до первого гудка, либо это смс. Оказалось, второе — и от Се Ляня.       Он тут же сел на кровати, подбирая к себе ноги и подушку, которую пришлось придавить к груди.       Он согласился. Согласился! Хуа Чен выдохнул, только теперь обнаружив, что задержал дыхание, проверяя смс. Ему определённо не пристало так реагировать, но он всё ещё чувствовал себя действительно виноватым за это дурацкое ДТП и за то, что так безбожно лоханулся с маскировкой. Конечно, он не использовал это имя для бытовых сделок, но в клубах оно никого не настораживало.       В итоге вместо того, чтобы уснуть, он ходил по квартире кругами, в какой-то момент выйдя на террасу и бродя там, пока не замёрз до трясущихся коленок. Залез в ванну, где долго отогревался в тёплой воде, параллельно пытаясь вымыть с головы вместе с грязью всю дурость.       Эмин, давно возвращенный помощником, следил за ним со своей лежанки со смесью укора и пренебрежения. Хуа Чен кинул в него полотенцем.       У них как-то с самого начала не слишком задались отношения, но лишать псину своего общества он не собирался как минимум из принципа.       В тот момент, когда он все-таки смирился с мыслью, что сегодня поспать ему не судьба и поставил кофеварку давить ему в чашку самый чёрный кофе, что она могла — мгновенно отрубился прямо сидя на диване, проснувшись через четыре часа, с абсолютно мятым лицом, разламывающейся спиной и придавленный Эмином, из-за которого, кажется, его ноги отнялись и умерли отдельно от остального тела. На часах была половина третьего — а его сердце было на полпути к инфаркту.       К счастью, за десять минут до трёх Се Лянь написал, что задерживается. Это давало небольшую надежду на лучшее.       Он должен выглядеть нормально, а не так, словно… Словно делал то, что на самом деле делал.       В итоге краситься он не решился, помня предыдущий провал, но синяки под глазами постарался скрыть, перед этим заморозив ледяными патчами. Выглядеть младше своего возраста на этот раз не хотелось — сразу вспоминался провал с машиной, — на свой — тоже, потому что он был, все-таки, сам младше; старше? Возможно.       Он разгладил и немного выпрямил волосы, как обычно ходил на «работу», но не стал надевать повязку на глаз — она была его слишком характерной чертой, чтобы светить на обычной прогулке. В конце концов, его глазной протез был достаточно хорошим, чтобы не вызывать лишних вопросов.       В итоге к двадцати минутам четвёртого он вполне тянул на почти-тридцать, если тридцатилетние были настолько заморочены своим видом. Оставалось ещё понять, что будет разумно взять с собой и выбрать машину — злополучную бриллиансовскую ашку он не собирался использовать до тех пор, пока его позор как водителя не будет похоронен в провалах памяти.       И машину надо взять с автоматическим тормозом перед препятствиями, у него точно что-то такое было.       В итоге на заднее сиденье темно-бордовой, едва недавно опробованной элантры отправились — плащ (на улице же дождь), кашемировая кофта (у Се Ляня в прошлый раз порвался свитер, и если ему представится возможность, он хотел что-нибудь с этим сделать), два зонта (на случай совместной прогулки и на случай «возьми, у меня все равно два») и… Эмин.       — Ты меня, кажется, не понял, — процедил Хуа Чен, пытаясь вытянуть пса наружу. Тот упирался всеми четырьмя конечностями, головой и зубами, глухо рыча, и Хуа Чен только мысленно поблагодарил Инь Юя, что тот всегда после прогулок хорошо мыл ему лапы. Иначе салон был бы просто уничтожен — даже если он не собирался сажать Се Ляня на заднее сиденье, если тот вообще разрешит его подвезти.       Часики продолжали тикать.       — Ну и сиди, — глухо рявкнул он, захлопывая дверцу куда сильнее, чем требовалось для такой умной малышки, и почти рухнул на водительское сиденье. Указанная кафешка была совсем рядом, но в такой ливень соваться на улицу просто так не хотелось совсем.       — Извините, к нам нельзя с животными.       Хуа Чен хмуро буравил взглядом официантку. Та, кажется, тоже была не в восторге от своей претензии и выглядела довольно жалобно. Он только вздохнул.       — Я бы тоже с удовольствием был без животного, — он покосился на Эмина ещё раз, получая в ответ такой же непримиримый взгляд. — Но он сегодня решил от меня не отставать. У него полный ветпаспорт, свидетельство о дрессировке и моё обещание, что я восполню за него ущерб.       — Но…       — Он спрячется под стол и не покажется никому на глаза, пока мы не уйдём, а я оставлю вам тройные чаевые.       На этом девушка сдалась, и он наконец уселся за столик в углу у окна. Эмин, на этот раз демонстрируя чудеса воспитанности, улёгся под столом у стены, положив морду на сиденье — прямо-таки образцовая собака.       Оставалось только ждать.       Он успел заказать чайник чая и почти допить его; просмотреть всё меню на предмет чего-то приемлемого, сделав пару заметок в уме; трижды поругаться с Эмином на тему того, что ему надо было остаться дома, в ответ на что тот шкрябал его ботинок и глухо, почти неслышно ворчал; и даже отчаяться, решив, что никто к нему не придёт и он просто идиот, прежде чем дверь открылась.       По законам романтики нужно было сказать, что он узнал Се Ляня с первого взгляда, но на деле — на деле он сначала подумал что-то вроде «Боже, как можно ходить в таком виде, тем более в общественные места», а потом человек откинул за спину промокшие насквозь волосы, и Хуа Чен едва не умер на месте.       И вместо того, чтобы, как приличный мужчина, поднять руку, обращая на себя внимание, подскочил на ноги — и Эмин подскочил тоже, гулко врезавшись головой в столешницу.       — О, здравствуй, — немного смущённо улыбнулся Се Лянь, подходя к столику, — извини, я не особо в приличном виде, поэтому, наверное, стоит пере…       — ..одеться, — перебил он его, бросая на диванчик, предполагавшийся для Се Ляня, свой пиджак и жестом предлагая присесть. — У меня в машине есть кофта и должно быть полотенце. Эм… Подождешь меня?       — Э-э, да, наверное, — Хуа Чен надеялся, что это не он выглядит идиотом, а просто его предложение неожиданное, как вдруг мужчина ойкнул, заглядывая под стол, — кто тут бодается? Ой…       — Это Эмин, — пояснил он. Настроение скатывалось к отметке «всё очень плохо». — Он почему-то решил меня сегодня не отпускать.       — Какой умница, — чего он не ожидал, так это того, что Се Лянь едва ли не полностью залезет под стол, кажется, составляя больше компанию его собаке, чем ему самому. — Извини, что доставляю беспокойство. Если ты считаешь так нужным, я подожду, конечно.       Полотенце действительно нашлось, а кашемировая кофта пришлась по размеру — Се Лянь, ушедший в туалетную комнату приводить себя в порядок, вернулся без рубашки под ней, и Хуа Чен заставил себя не смотреть на обтянутые молочной кожей ключицы. Се Лянь казался настолько совершенным, что хотелось плакать одновременно от того, что он может с ним разговаривать и от того, что его грешные глаза не имели права на него смотреть.       Вдох. Выдох.       Остановись, Хуа Чен, ты пока даже почти не знаешь его как личность. А на тело ведутся только мрази.       — Спасибо, — он поднял на него взгляд, — мне правда очень жаль, что так получилось.       Хуа Чен медленно покачал головой.       — Мне жаль только, что гэгэ промок и замёрз, — он все-таки сел напротив, протягивая Се Ляню уже изученное вдоль и поперёк меню, — но если тебе некомфортно, мы можем перенести на другое время. Я подвезу гэгэ до дома.       «А ещё до моего ближе и у меня роскошная ванная, но никто не поверит, что я могу не иметь в виду ничего плохого, поэтому я буду молчать».       Се Лянь на это только чихнул.       — Если мы сейчас не поедим, я боюсь, что по дороге съем твою собаку, — заметил он, осторожно протирая нос сложенной салфеткой. — Так что мокрые джинсы я переживу. Не в первый раз.       Следующие несколько минут Се Лянь сосредоточенно листал меню и гладил Эмина — тот бесцеремонно устроил голову у него на коленях, пристроив задницу на ботинках хозяина и явно чувствуя себя прекрасно. Хуа Чен, стараясь не навязываться излишним вниманием, зарылся в телефон — и, немного обругав себя за нарушение чужой частной жизни, делал набросок портрета, жалея, что возможности мобильной программы ограничены.       Позволил себе поднять взгляд он только когда Се Лянь оторвался от меню, бессознательно тихо постукивая пальцами по столешнице. Встретившийся с ним взгляд был собран и немного задумчив — Хуа Чену до зуда хотелось заставить его расслабиться.       Он выглядел как человек, отдыхавший в лучшем случае в прошлом веке.       — Если гэгэ волнуется о цене, то зря, — подал голос он, не выдерживая прямого взгляда, — это не затруднит. Правда. Можешь выбрать что угодно. И взять что-нибудь с собой, если захочешь.       — Саньлан слишком добр, — улыбнулся Се Лянь, заправляя влажную выбившуюся прядь за ухо, — ты же поешь со мной?       — Конечно.       Они подозвали официантку (которая явно была рада, что её самый проблемный посетитель наконец-то решил заказать что-то кроме чая, а не просто занимать столик), и Хуа Чен, в полуха слушая, что заказывает Се Лянь, заказал себе одно из тех же блюд и что-то, по названию похожее на десерт.       И чай.       С такими людьми не стоило хотеть алкоголь. Он вообще не удивится, если Се Лянь держит какие-нибудь обеты, за счёт чего держится его благословенное очарование.       Почему Цинсюань сказала не говорить, что он ему нравится?       Это казалось таким же естественным — восхищаться им, — что, запрещая себе это делать, он чувствовал себя почти так же, как если бы решил не дышать.       Даже Эмину он понравился! Эмину никогда не нравятся плохие люди. Хуа Чен, например, ему никогда не нравился. Ближе всего к определению отношений между ними было «вооруженный нейтралитет».       — Что-то всё же случилось, заставив тебя задержаться? — спросил он, подпирая голову кулаком и надеясь выглядеть предрасполагающие к разговору. — Работа гэгэ выглядит очень тяжёлой.       Се Лянь только вздохнул, откидываясь на спинку дивана. Хуа Чен заблокировал телефон и отложил его экраном вниз на край стола.       — Да, хотя я стараюсь верить, что в ней больше хорошего, — он улыбнулся самыми краешками губ, но выглядел всё ещё очень уставшим. — Один мальчишка, недавно усыновлённый, всегда цепляется и просит остаться с ним поиграть. Он замечательный, хотя воспитательницы в интернате всегда на него так жаловались, что я боялся, его никто не возьмёт.       — Я думал, по детям и по взрослым — отдельные ведомства, — осторожно заметил Хуа Чен. В голове против воли всплывали воспоминания о собственной семье, и он едва сдерживал болезненную гримасу. — Разве нет?       — Это зависит от района, — пожал плечами Се Лянь, — если бы распределяли поликлиники только по тем, кому уход нужен из-за соматических заболеваний, тогда, возможно. Но в Цяодун этим занимается администрация района. Поэтому — кому как везёт. Есть некоторые, у кого есть образование, тем дают только детей, и в основном сложные семьи или трудных подростков.       Он вдруг остановился и перегнулся через стол, с лёгким нажимом проводя указательным пальцем Хуа Чену между бровей.       — Саньлан становится слишком грустным, когда я говорю о работе, — улыбка его тоже была немного расстроенной, но до ужаса понимающей, когда он садился обратно на своё место. Эмин, которого скинули с коленей, коротко проскулил, ерзая под столом. — Может, ты расскажешь что-нибудь сам?