Исключительный экземпляр

      Спустя несколько дней Эрнст, всегда приходивший в их рабочее место немного раньше, встретил Херманна, будучи явно не в лучшем расположении духа, что столь жизнерадостному юноше было вовсе не свойственно. Пришедший с пахнущей городским холодом наружи ученый даже снять верхнюю одежу не успел, как облаченный в рабочий халат юноша, выйдя к нему в прихожую, произнес с самым отрешенным выражением лица, на кое только был способен: – Он умер. Вчера совсем хилый был, а сегодня смотрю, а он без движения лежит. Я его крюком поддел, а он не шевелится. – Что ж, это не удивительно, – пожал плечами в ответ Херманн, – ты не сильно расстроен? – Да как-то… расстроен, разумеется. Как мы вообще могли допустить смерть столь исключительного существа, – произнес Эрнст, прекрасно понимая, что никакой поддержки в этом ему не следовало ждать. В конце концов, то ли характер Херманна, то ли его опыт заставил его относиться ко всем «подопечным» только лишь как к объектам для изучения и наблюдения, ничего более, потому никакой особой досады из-за погибели неведомой твари он, очевидно, не испытал. И, возможно, юноше стоило бы поучиться этому отношению. – Мы ведь не знаем, чего ему не хватало. Быть может, рацион плохой, может условия содержания. А может он просто был старым или больным. Я бы сказал, что смерть их была более вероятной, чем их выживание. Поверь мне и моему опыту, со столь экзотическими животными так обыкновенно и бывает. – Это верно… В любом случае, я его вскрыл уже.       Лицо Херманна вмиг приобрело сердитое выражения. Светлые брови поползли сначала вверх от удивления, затем же к переносице, тонкие губы были поджаты. Видимо, этот пройдоха опять умудрился все сделать по-своему и без ведома его наставника в лице самого Херманна, что последнего, разумеется, не просто не устраивало, а приводило в состояние крайне мрачное, потому как за этого неизменно талантливого, но жуть какого своенравного мальчишку, он нес определенную ответственность. Сквозь зубы он процедил крайне угрожающее: – Эрнст. – Не ругайся! – поспешно заговорил тот, – Я все сделал по правилам, я и самостоятельно могу такие вещи делать, без твоего надзора. Ничего дурного со мной не сделалось и не сделается, вовсе он не ядовитый оказался. Что странно, я нигде не нашел у него этого диковинного ядовитого вещества, от которого раны распухают, – попытался оправдаться он. Впрочем, к его счастью, Херманн не отличился особливо бурными реакциями, потому от всей сердитости отходил быстро. Вот и сейчас он, смерив юношу строгим взглядом, произнес ворчливо: – В следующий раз я тебя точно огрею чем-нибудь тяжелым за такие выходки. Рано или поздно тебе это боком выйдет. И не думай, что я за твою дурную голову так беспокоюсь, уж в случае чего попадет скорее мне, чем тебе, а ты этого будто не понимаешь.       Юноша в ответ лишь виновато хихикнул и пожал с неловкостью плечами, понимая, что все-таки на него не сердятся в той степени, чтобы бросить. Херманн в ответ на этот смешок с тяжелым вздохом, обозначающим его отношение к данной ситуации, неспешным шагом подошел к террариуму, сложив на груди руки и уставившись на тварь, живущую там, самым задумчивым взглядом. Та, увидев его, затаилась на секунду, а затем снова кинулась на стекло.       Очень уж ей не нравился Херманн. Возможно, как раз потому, что тот предпочитал держаться на приличном от нее расстоянии. Он вообще предпочитал не беспокоить животных и лишний раз к ним не подходить, раз уж они его так невзлюбили.       Тот, опустив взгляд, внезапно вскинул от удивления брови и звучно хмыкнул. Около стеклянной стенки, там, где было теплее всего от лампы, был накидана куча мусора, в центре которого поблескивало что-то зеленое.

***

      Самка, сделав огромное количество гнезд из листьев и наметав во все из них яркие желтые мелкие яйца, которые покоились в какой-то отвратительного вида студенистой зеленой жиже, сделалась жутко неспокойной: она постоянно ползала, будто в неуспешном поиске, по террариуму, практически не останавливаясь на месте. Для животинки, которая прежде сидела смирно в яме без лишнего движения, такое поведение было необычным. Эрнст, буквально прилепившись к стеклу, наблюдал за ней. На лице его держалось крайне встревоженное происходящим выражение. – Мне кажется, что она его ищет. – Либо это нормальное поведение для данного вида после откладывания яиц, – произнес, чуть нахмурившись, Херманн, не оборачиваясь и продолжая заполнять отчет. Его все эти сентиментальности не сильно трогали. – Ее что-то сильно тревожит, – продолжил задумчиво Эрнст, даже сведя обеспокоенно вместе брови и уложив голову на сложенные вместе руки.       Самка в этот момент подползла к стеклу, за которым находился Эрнст, и положила на него свои лапки, словно бы почувствовав поддержку чужеродного существа из-за стекла. Юноша при том не смог удержать обеспокоенного вздоха, очевидно, восприняв это как знак. – Клянусь, она выглядит так, будто бы помощи у нас просит. – Никакой помощи она не просит, мы для нее… то ли еда, то ли опасность. До конца не ясно, – Херманн сохранял холодный и трезвый рассудок. В конце концов, в их дуэте хоть кто-то один, да должен был этим заниматься. – Это только на тебя она кидается. А со мной мирно сидит, сам взгляни.       Херманн обернулся и бросил флегматичный взгляд на парочку из человека и неизведанной – пока еще – твари. Оба, казалось, глядели на него самым жалостливым способом, на кой они только были способны. Впрочем, такими фокусами ученого было, очевидно, не взять. – Вижу, что мирно сидит. Узнает тебя, потому как ты ее кормишь, – заметил он, равнодушно отворачиваясь, – но это вовсе не значит, что она на тебя не кинется, когда представится такая возможность.       Эрнст, пропустив его слова мимо ушей, вновь поглядел на существо за стеклом и произнес очень задумчивое: – Исключительная ты все-таки девочка… Вот сказать тебе, что у меня в голове за мысль сидит? Нам бы достать образец ее яиц и изучить. Жутко интересно этот весь процесс задокументировать. Но пока они по ту сторону стекла, много мы явно не узнаем... – Было бы неплохо, но она нас с потрохами… того… – произнес Херманн, явно не чувствуя в себе желание концентрироваться на двух вещах одновременно. Рука его выводила корявым почерком описание поведения их питомицы после откладывания яиц, а взгляд серых серьезных глаз бегал по строчкам. – Это верно. – Крючком эту субстанцию не достанешь. А руками лезть туда это смертный приговор, – и, обернувшись и поглядев строго на прилепившегося к стеклу Эрнста, Херманн в продолжение своих слов отчеканил: – Даже не вздумай мне. Ты меня услышал? Оставь ее потомство в покое. Я, быть может, что-нибудь придумаю, однако без меня даже не дыши в эту сторону.       Вечерело. Херманну пришлось уйти пораньше, так как ему нужно было встретиться со старыми друзьями, несмотря на то что у них была запланирована уборка и учет вещей в их лаборатории. Впрочем, Эрнст ничего против не имел, покивал с воодушевлением и сказал, что сам со всем здесь управиться, его наставнику не стоило ни о чем волноваться. Перед уходом Херманн сказал лишь короткое и крайне строгое: «Только без дуростей». Эрнст в ответ лишь улыбнулся и покивал. Ах, как же хотелось поверить в эту очаровательную улыбку на милом личике! Херманн знал, что парнишка хоть и был у себя на уме, но к нему точно прислушивался. Потому он понадеялся, что его дурное предчувствие, которое с самого утра скребло где-то в животе отравляющими коготками, было лишь надуманным. Он понимал, что ему, верно, следовало выбросить все эти мысли из головы и просто расслабиться да насладиться приятным вечером, пока Эрнст со всем управится. В конце концов, что же плохого могло случиться?

***

– Ты же совсем безобидная девочка, не так ли?       Открытая крышка террариума была отставлена в сторону. Рука, облаченная в грубую перчатку, осторожно спускалась вниз. Что ж, Херманн, быть может, и мог что-то любопытное придумать, но уж пока он что-нибудь сочинит и – тем более! – пока обдумает и предложит свою несомненно гениальную идею Эрнсту, уже десять вечностей пройдет. А яйца к тому времени уж или созреют, или вовсе погибнут, а новых достать будет неоткуда. И какой же закономерный итог? – Ты ведь знаешь меня, я тебя кормлю…       Самка, замерев, смотрела на спускающуюся руку. Напряжение, повисшее в воздухе, можно было не просто почувствовать, а будто бы и увидеть. Юноша, стараясь не производить ни единого малого движения, даже, казалось, на время и дышать перестал, и моргать, весь обратившись во внимание. Самка осторожно подползла к руке, положила на нее передние конечности, и вновь замерла. Замер невольно и Эрнст, чувствуя, как на лбу его проступает невольно пот. Сердце его бешено колотилось из-за прилива адреналина. «Она меня не трогает», – пронеслось у него в голове, после чего он невольно улыбнулся: не прав был Херманн, беспокоящийся обо всем и вся. Только лишь риск позволяет совершить самые смелые открытия! И именно благодаря нему он получит образец яиц, которые можно будет изучить, пока с ними ничего дурного не сделалось. И он, быть может, останется здесь на ночь, все запишет, приберется и обрадует своего коллегу по его приходе своим небольшим открытием, пусть его за это немного и пожурят. Игра ведь стоит свеч!       Молниеносный скачок прервал поток исполненных восторга мыслей. Ликовать пришлось недолго.       Юноша вскрикнул, выдернув руку из террариума. Животинка шлепнулась обратно на землю. Широченными от ужаса глазами глядел он на место укуса, пришедшееся как раз на область, где заканчивалась грубая ткань перчатки. Через рукав белого халата проступили два красных пятна, стремительно увеличивающихся.       Кровь.