Исключительный экземпляр

      Подойдя к лаборатории, Херманн обнаружил, что она заперта изнутри. Он долго стучал в дверь, прежде чем она отворилась и на пороге показался пошатывающийся заспанный Эрнст. Он выглядел так, словно бы всю прошлую ночь барагозил в кабаках, после чего бесцеремонно завалился в их лабораторию, не имея возможности и сил вернуться домой. Абсолютно помятый, но отчего-то довольный.       Херманн нахмурился. Он прождал минут пять на холоде, пожалуй, не для того, чтобы увидеть эту сонную физиономию, на которой при том не было ни капли раскаяния ни за один из своих проступков. – Буянить вздумал? Ты нам репутацию-то не порть. Уже набедокурил так, что я не знаю, как с этим справляться. – Я не буянил, я тут был всю ночь, – произнес с мягкой пространственной улыбкой Эрнст, – точно не буянил. – А отчего у тебя тогда вид такой? – Заходи.       Буквально втянув Херманна внутрь и заперев дверь, Эрнст выдохнул судорожно и утер со лба пот, невольно дернув плечами. Снаружи было холодно, омерзительно холодно настолько, что к двери подходить не хотелось вовсе. Задумавшись, юноша замолчал, смотря рассеянно куда-то сквозь своего коллегу и словно забыв о заданном вопросе. Херманн же, уже почуяв что-то неладное, лишь сложил на груди руки и хмыкнул. – Так что же? – Я нашел идеальное место. – Какое еще место? – Ну, место для кладки, – рот его невольно вновь растянулся в улыбке.       Херманн, чувствуя, как сердце у него замерло, медленно спросил, каждой клеточкой своего существа ощущая, что ни к чему хорошему вся эта беседа не приведет: – И какое же?       И его коллега, заправив темную прядку волос за ухо, усмехнулся и в молчаливом ответе лишь огладил себя ладонью через рубашку и халат по области живота чуть ниже пупка. – Только не говори мне, что ты их съел, иначе я что-нибудь с тобой… – Я их не съел, – отрицательно покачал головой Эрнст, покусывая губы и смотря безо всякого страха или стеснения прямо в глаза Херманну. Тон его голоса сделался совсем странным. – Слава Богу. – Но они внутри.       Какое-то время серые глаза глядели непонимающе на темноволосого юношу, который стоял, как ни в чем не бывало, и улыбался себе, ожидая, пока у его товарища возникнут хоть какие-то предположения. И эта пауза в их беседе ни к каким положительным выводам явно не вела. Херманн, начиная догадываться, что вообще его безумный коллега сотворил, открыл было рот, чтобы задать вопрос, однако почти тут же дар речи потерял. Эрнст, уже не пытаясь сдерживаться, звонко расхохотался в ответ на такую реакцию, отчего Херманн, видно, тут же взял себя в руки. Он, моментально собравшись, схватил крепко своего коллегу за узкие плечи, угрожающе их до боли сжав, и произнес гремящим металлом голосом: – Ты что наделал?! – Нам же надо было… – Не надо нам было, ты что наделал?! Это такая неимоверная дурость, что я просто... Да я просто в ужасе, как ты вообще с таким подходом можешь называть себя ученым? Ты безумец! В тебе нет ни капли рассудка. Ты же можешь умереть, ты понимаешь? Понимаешь?       Юноша, который был сильно ниже и худощавее, в чужих руках выглядел тонкой веточкой. И ему, казалось, не было никакого дела до громогласных выкриков его коллеги, потому как он смотрел на него спокойным взглядом, подернутым легкой туманностью. – Пусть так, но мне хорошо.       Вот такой реакции Херманн точно не ожидал. Он привык, что юноша обычно замирал и замолкал, стыдливо опустив взгляд, словно пытаясь сделаться меньше и незаметнее, а тут ему будто было действительно все равно. Было в этом что-то неестественное, непривычное. – Ч-чего? – Мне хорошо. Меня так трясло от возбуждения, пока я не сделал это. Сейчас мне легче. Чувствую себя, наконец, замечательно. И укус… припухлость спала, взгляни, – Эрнст, закатав рукав и сняв бинт, продемонстрировал место укуса. И впрямь, отек спал, теперь от укуса остались лишь две аккуратные ранки от прокола хелицерами. Гнев Херманна, казалось, после таких новостей приуменьшился: мимические морщинки на его лице разгладились, взгляд приобрел более спокойное выражение. Впрочем, никакой радости или удовлетворения он, в отличие от Эрнста, явно не испытывал. Он поглядел несколько секунд на своего коллегу, а затем произнес самым задумчивым и медленным образом: – Ты же понимаешь, что это совпадение? Укус начал проходить не из-за этого. – Нет… – Эрнст внезапно обессиленно уткнулся носом в грудь Херманна, схватившись за него руками, – но я впервые за эти дни выспался.       Тот замер. Он раздумывал над тем, что ему следовало теперь сказать и что предпринять, чтобы Эрнст услышал его, наконец. Затем, похлопав с неловкостью юношу по спине, произнес уже более примирительным тоном, поняв, что на угрозы он отчего-то совсем перестал реагировать: – Это хорошо. Что сейчас чувствуешь? – Желание… еще поспать.       И в самом деле, Эрнст, пересев за стол, почти сразу же уснул прям за ним. Херманн же, глядя на него, почувствовал какой-то запоздалый укол вины за то, что не сумел проконтролировать ситуацию, позволив этому балбесу сотворить очереную дурость. Возможно, его самая главная ошибка была в том, что он вовремя не оставил работу с ним, но разве он мог поступить иначе? Молодой человек тяжело вздохнул, а затем тихо вышел из лаборатории.       Отправился в пекарню. План был таков: захватить любимые булочки Эрнста, вернуться, разбудить его, сесть и серьезно поговорить, чтобы убедить его вытащить инородные тела из своего организма, пока не стало слишком поздно и ничего дурного не случилось. Вкусная еда и ласковые уговоры должны были подействовать.       Впрочем, когда Херманн пришел и разбудил Эрнста, тот, учуяв запах выпечки, вместо ожидаемого восторга скривился и протестующе замычал, закрывая руками нос и рот и мотая головой. – Ты чего это? Это ж твои любимые. – Меня жутко тошнит от любой еды. Пожалуйста, убери…       С булочками пришлось управиться самому. Такого с Эрнстом, большим любителем выпечки, никогда не случалось. Неизвестно причем, куда все съеденные им булочки девались, ибо он нисколько при всей своей любви в весе не прибавлял и оставался по-дурацки тощим парнишкой. Он в жизни своей не отказывался от таких деликатесов, а сейчас вдруг начал нос воротить.       Пока Херманн обедал, Эрнст окончательно проснулся. Теперь, когда юноша пришел в себя, с ним можно было поговорить. Потому Херманн начал говорить в своем привычном спокойном тоне: – Нам следует вытащить эту дрянь из тебя. – Попробуй, – произнес с легкой усмешкой Эрнст. – Я думаю, что с этим ты можешь и самостоятельно справиться, – ответил холодно Херманн. Несмотря на привычный флегматичный вид, внутри него бурлил целый котел чувств: он был и смущен всем этим, и зол, и обеспокоен, и, что самое важное, ошарашен такой переменой. Эрнст никогда так себя не вел, шкодничал, разумеется, однако никогда не позволял себе столь яро спорить. – Могу, но не хочу. Я не хочу страдать. Я ведь прекрасно знаю, что если я их вытащу, то меня снова начнет трясти от желания. А сейчас оно не так сильно, я могу с тобой разговаривать и ясно соображать. – Это все еще опасно. – Да пусть даже смертельно! Если уж мне суждено умереть во славу спасения этих тварей и науки, то так тому и быть. Эта смерть будет героической. Это в крайнем случае, разумеется. В общем-то ничего со мной не сделается, ты зря волнуешься. – Я не могу позволить. Мы ведь не знаем, что с тобой может произойти. Возможно, кладка тебя отравит или же разорвет изнутри, и все. – Не разорвет. Я ведь знаю.       В ответ на это раздался раздраженный вздох со стороны Херманна, который явно сомневался в том, что его коллега в действительности хоть что-то знал. Эрнст, услышав это, решительно поднялся с места и, подойдя вплотную к Херманну, отчеканил: – Хорошо. Вся ответственность за содеянное на мне. Организую бумажку, где напишу, что при любом несчастном случае ты не при чем, а я сам несу ответственность за свою жизнь и здоровье. У меня нет выбора, кроме как продолжить эксперимент, а в твоих силах либо остаться со мной, либо выкинуть меня на мороз, чего бы мне... не хотелось. Давай договоримся, если я почувствую, что все совсем плохо, я тебе скажу и мы избавимся от того, что внутри меня, я буду согласен. Хорошо? – Это не спасет тебя от... – Херманн нашел в себе силы только лишь вздохнуть и покачать головой, – Хорошо. Но с этого дня ты без всякой утайки ты говоришь мне все о своем состоянии. Максимально подробно. – Договорились.