Исключительный экземпляр

      Впервые за эти дни Эрнст выглядел действительно довольным и удивительно спокойным. Он, перетащив поближе обогревательную лампу, лежал под ней с самым довольным видом, что-то довольно то ли пел, то ли урчал, и периодически с блаженством вздыхал, нежась под тепловым излучением. После случившегося животик его еще немного увеличился в размерах, и теперь даже Херманн не мог спорить с тем, что, что бы ни находилось внутри Эрнста, оно определенно стремительно росло.       Юноша не ощущал никаких особенных неудобств. Напротив, он пребывал в приподнятом расположении духа. Странная эйфория от ощущения наполненности яйцами никуда не уходила, потому он периодически невольно трогал свой увеличившийся животик, под которым ничего, впрочем, толком и не прощупывалось. Он остался в одной рубашке и длинном халате, не пожелав надевать ничего другого.       Под вечер он поднялся с места и подошел к погрузившемуся в работу Херманну, который вернулся к своим прошлым проектам, параллельно ведя записи о происходящем. Подошел сзади и, огладив его по голове, произнес задумчиво: – Прости меня.       Херманн, обернувшись, встретился с отрешенным взглядом и поднял вопросительно бровь. В ответ на это Эрнст пояснил: – Теперь тебе приходится возиться со мной. – Не страшно. Главное, чтобы ты чувствовал себя хорошо, – ответил ученый, коротко кивнув. – Ты не сильно сердишься? – Сержусь, но не в столь значительной степени. Считай, что уже не сержусь, – никакой пользы от его сердитости и впрямь не было. В конце концов, кому было бы лучше, если бы они разругались вконец? Никакого толку от разговора с Эрнстом не было, пока он пребывал в таком неоднозначном состоянии. – Тогда… полежи со мной, пожалуйста.       С каждым днем происходящее становилось все удивительнее. Херманн открыл было рот, чтобы отказать, однако в итоге лишь вздохнул и поднялся с места, ведь объяснить коллеге, что он занят, было бы не так-то просто. Да и от небольшого перерыва ничего дурного не будет, верно, потому оба легли на матрас. Эрнст перевернулся на бок, лег в позу эмбриона и ткнулся носом в грудь Херманна, произнеся жалобное: – Обними…       Тот повиновался. Ему было не просто не трудно, но и несколько приятно – пусть даже он не хотел в этом признаваться самому себе – ощущать такую странную близость, пусть это и было лишь наваждением из-за ядовитых веществ в крови Эрнста. Единственное, что его беспокоило, так это состояние его незадачливого возлюбленного. Впрочем, сам Эрнст вовсе не выглядел так, словно бы он был абсолютно несчастен. В его голубых глазах плескалось самое настоящее умиротворение. – С тобой так тепло. Мне нравится, когда меня греет… – Раньше ты не был таким любителем тепла. – Да, но сейчас… это нужно, чтобы яйца внутри меня росли. Эта фраза невольно заставила Херманна поежиться и поджать следом тонкие губы. – Разве это не больно? – Это приятно, – произнес на исполненном блаженства выдохе Эрнст, нащупывая чужую руку и устраивая ее у себя на животе под рубашкой, – чувствуешь?       Херманн послушно подержал ладонь на теплой коже, но ничего конкретного под ней не прочувствовал. Впрочем, оно, может, было и к лучшему, потому как он сам не был от этого в таком восторге, как Эрнст, а пребывал в состоянии ужаса смешанного с беспокойством. Юноша же, казалось, воспринимал находящееся внутри него как свое собственное потомство. – Это нечто… исключительное, – произнес он, начиная поглаживать себя по животу и ощущая, как щеки вновь берет пылающей краснотой.       Херманн посмотрел ему в глаза и тяжело вздохнул. Странное чувство поселилось в его душе. Он понимал, что Эрнста надо спасать, но как спасать того, кто и думать не хочет о том, чтоб его спасали, и всяко противится любой попытке? Он чувствовал себя прекрасно, находясь в этой болезненной эйфории, и думать ни о чем другом не мог и не желал.       Немного в беспокойстве поерзав и издав несколько хнычущих звуков в попытке привлечь внимание своего тихо задумавшегося коллеги, Эрнст выдохнул судорожно и произнес: – Возьми меня. Пожалуйста.       Юноша был абсолютно безумен.

***

      «День пятый. Живот значительно увеличился, сравним с животом беременной на четвертом месяце. Чем больше времени проходит, тем больше объект теряет ясность рассудка, разум его возвращается на короткое время только после соитий, но и тогда он не отказывается от своей безумной идеи. Разговоров сам не заводит, бесед не желает поддерживать, если это не касается яиц. Преимущественно пьет, лежит на матрасе, греет живот под лампой. Иногда встает и ходит по комнате, разминаясь, в эти моменты обязательно меня чем-нибудь беспокоит. Он отчего-то жаждет моего внимания.» – Я их чувствую…       Херманн, отвлекшись от писанины, поглядел на своего собеседника. Юноша сидел и глядел во все глаза на свой живот, на которым он аккуратно давил пальчиками. – Запиши, что я их чувствую… – повторил негромко юноша..       Поднявшись из-за стола, Херманн сразу же проследовал к импровизированной постели Эрнста. – Они прям под моими пальцами.       Херман коснулся кожи на выпуклом животике. Ничего подозрительно он не почувствовал, однако Эрнст, положив свою руку сверху, заставил его надавить посильнее.       Серые глаза в ужасе распахнулись: в глубине нутра юноши и впрямь прощупывалось нечто круглое. «Насколько же они увеличились?» – пронеслось в голове ученого, – «И могут ли они еще увеличится?». – Эрнст… – упавшим голосом прошелестел Херманн. Он не знал, как объяснить ему, что он боится его потерять и боится того, что с ним что-нибудь еще более гадкое случится из-за этих треклятых яиц. Хотя куда уж хуже?       Того, кажется, не просто не беспокоило то, что они выросли, а и вовсе радовало. Он, в состоянии, в котором все его тело словно тонуло в неге, готов был защищать то, что находилось внутри него, до самого конца, потому как эта ноша приносила такие волны удовольствия, которых он никогда в жизни не испытывал. Единственным досадным минусом было неизменно усиливавшееся к вечеру возбуждение, от которого иногда его всего брало спазмами, однако с этим он успешно справлялся благодаря Херманну и менять ничего явно не желал. – Ах, их… так много, – очередное особенно сильное нажатие на живот заставило яйца немного сдвинуться, от чего Эрнст вздрогнул. Взгляд его на мгновение стал более осмысленным. – Эрнст, давай вытащим их, пока не стало поздно. Прошу тебя, – взмолился Херманн.       Собеседник посмотрел на него с отвращением и ужасом, отодвигаясь ближе к лампе и укладывая руки на живот. – Нет, я с ума сойду. Мне нужно быть… быть с ними… – Ты ведь понимаешь, что это просто воздействие внешнего… – Мне все равно. Я их выращу несмотря ни на что. И ты меня не остановишь, даже не пытайся.       Херманн вздохнул. Даже если бы юноша согласился, достать их было той еще проблемой, так как они находились достаточно глубоко в этой студенистой жиже, которая их там и удерживала и в которую во время соития волей-неволей упирался член Херманна. По крайней мере видимого вреда от нее никакого не было.       Пришлось смириться. И, видимо, ждать, пока что-либо произойдет. Что происходило с яйцами после того, как их вынашивал чужеродный организм, было неизвестно. Эрнст прекратил какие-либо общения с внешней средой, потому теперь узнать, что происходило у других счастливчиков, которые содержали у себя этих тварей, практически не представлялось возможным. Да и как бы Херманн объяснил внезапную пропажу обычно активного и охочего до разговоров коллеги? – Мне плохо…       Он повернулся и заметил, что юноша еле сидит, опершись руками о матрас. Он тяжело дышал, на лбу вновь выступил пот. Он снова был весь заведен и изнывал от желания, однако сил на то, чтобы попросить о чем-либо, у него уже не было. Он лишь поднял голову и поглядел туманно с мольбой во взгляде на Херманна. Тот придвинулся ближе к нему, поцеловал во взмокший от пота висок и произнес негромко и успокаивающе: – Сейчас я помогу.